(10) далее было начато: фабри<ка>

(11) было: взял (12) далее было: мне

(13) далее было: пошло на

(14) было: 500

364. H. H. СТРАХОВУ

18 (30) марта 1869. Флоренция

Флоренция  30/18 марта/69.

Во-первых, благодарю Вас, многоуважаемый Николай Николаевич, за то, что не замедлили Вашим ответом: в моих обстоятельствах это составляет половину дела, потому что определяет мои занятия и намерения. Благодарю Вас, во-вторых, за распоряжение о присылке \"Зари\", а в-третьих - за доброе известие об Аполлоне Николаевиче. Я напишу ему сам, в ответ на его письмо, на днях. Если он меня Вам хвалил, то будьте уверены, что и я его постоянно. В это последнее время недоумения, происшедшего от моей мнительности, я ни капли не потерял к нему моего сердечного расположения. А о том, что он хороший и чистый человек, - в этом для меня слишком давно нет сомнения, и я весьма рад, что Вы с ним так сошлись.

Если \"Заря\" не имеет покамест такого успеха, какого бы желательно, то ведь все-таки же она имеет успех и почти значительный, а это не шутка. Хоть третью тысячу подписчиков вы, может быть, и не доберете, но, поддержав успех в продолжение года, вы, повторяю это с упорством, станете на твердое основание. Из ежемесячных журналов нет ни одного с таким точным и твердым направлением. Второй номер на меня произвел чрезвычайно приятное впечатление. Про Вашу статью и не говорю. Кроме того, что это - настоящая критика, - именно то самое слово, которое теперь всего необходимее и всего более разъясняет дело. Статья же Данилевского, в моих глазах, становится всё более и более важною и капитальною. Да ведь это - будущая настольная книга всех русских надолго; и как много способствует тому язык и ясность его, популярность его, несмотря на строго научный прием. Как хотелось бы мне поговорить об этой статье с Вами, именно с Вами, Николай Николаевич; но слишком много надо говорить. Она до того совпала с моими собственными выводами и убеждениями, что я даже изумляюсь, на иных страницах, сходству выводов; многие из моих мыслей я давно-давно, уже два года, записываю, именно готовя тоже статью, и чуть не под тем же самым заглавием, с точно такою мыслию и выводами. Каково же радостное изумление мое, когда встречаю теперь почти то же самое, что я жаждал осуществить в будущем, - уже осуществленным - стройно, гармонически, с необыкновенной силой логики и с тою степенью научного приема, которую я, конечно, несмотря на все усилия мои, не мог бы осуществить никогда. Я до того жажду продолжения этой статьи, что каждый день бегаю на почту и высчитываю все вероятности скорейшего получения \"Зари\" (и хоть бы по три-то главы печатала редакция вместо двух! Прочтешь две главы и думаешь: целый месяц еще, а пожалуй и 40 дней! - так как \"Заря\" все-таки не отличается же аккуратностию выхода, не правда ли?). Потому еще жажду читать эту статью, что сомневаюсь несколько, и со страхом, об окончательном выводе; я всё еще не уверен, что Данилевский укажет в полной силе окончательную сущность русского призвания, которая (1) состоит в разоблачении перед миром русского Христа, миру неведомого и которого начало заключается в нашем родном православии. По-моему, в этом вся сущность нашего будущего цивилизаторства и воскрешения хотя бы всей Европы и вся сущность нашего могучего будущего бытия. Но в одном слове не выскажешься, и я напрасно даже заговорил. Но одно (2) еще выскажу: не может такое строгое, такое русское, такое охранительное и зиждительное направление журнала не иметь успеха и не отозваться радостно в читателях, после нашего жалкого, напускного, с раздраженными нервами, одностороннего и бесплодного отрицания.



2-я книжка \"Зари\" составлена, кроме того, обильно. В ней есть очень хорошие статьи. (3) Приятно видеть книжку.

Это была любовь

Но несколько строк в Вашем письме, многоуважаемый Николай Николаевич, на время весьма удивили меня. Что это Вы пишете - и с такою тоской, с такою видимою грустию, - что статья Ваша не имеет успеха, не понимают, не находят ее любопытною. Да неужели ж Вы, действительно, убеждены были, что все так, тотчас же, и поймут? По-моему, это было бы даже плохою рекомендациею для статьи. Что слишком скоро и быстро понимается, - то не совсем прочно. Белинский только в конце своего поприща заслужил известность желаемую, а Григорьев так и умер, ничего почти не достигнув при жизни. Я привык Вас до того уважать, что считал Вас мудрым и для этого обстоятельства. Сущность дела так тонка, что всегда улетает от большинства; они понимают, когда уже очень разжуют им, а до того им кажется всегда всякая новая мысль не особенно любопытною. И чем проще, чем яснее (то есть чем с большим талантом) она изложена, - тем более и кажется она слишком простою и ординарною. Ведь это закон-с! Простите меня, но я даже усмехнулся на Ваше, очень наивное, выражение, что \"не понимают люди даже очень смышленые\". Да эти-то скорей других и всегда не понимают и даже вредят пониманию других, - и это имеет свои причины, слишком ясные, и конечно, тоже закон. Но ведь сами же говорите Вы, что за Вас восторженно стоят и Градовский, и Данилевский, что Аксаков к Вам заехал и т. д. Мало Вам этого? Но я все-таки твердо уверен, что в Вас настолько есть самосознания и внутренней потребности движения вперед, что Вы не потеряете уважения к своей деятельности и не оставите дела! А то не пугайте, пожалуйста. Вы уйдете \"Заря\" распадется.



С Максимом и Митей в Снегирях

Теперь о делах: личные, денежные обстоятельства мои теперь несколько поисправились присылкою от Каткова, который видимо ценит меня как сотрудника, а я ему за это очень благодарен. Но я до того зануждался, что и эти присланные деньги мне помогли почти только на минуту. Очень скоро я буду опять нуждаться; но поверьте мне, многоуважаемый Николай Николаевич, что не одни деньги, а истинное сочувствие к \"Заре\" (в котором Вы-то, может быть, сомневаться не будете) возбуждают мое желание в ней участвовать. Несмотря на всё это, я не могу никак принять предложение Кашпирева, в том виде, как Вы изобразили в Вашем письме, - именно потому, что это для меня физически невозможно. Тысяча рублей, да еще с рассрочкой (и первая выдача не сейчас, а сейчас-то и составляет главное) - для меня теперь слишком мало. Согласитесь сами, что заняться вещью, говоря относительно, объемистою, в 10, в 12 листов, - и во всё это время иметь в виду только тысячу рублей, чуть не до сентября, в моем положении слишком недостаточно. Конечно, и прежде, делая такое предложение, я был бы в тех же условиях. Но настоятельная нужда моя была, месяц назад, ПРИ МОЛЧАНИИ \"РУССКОГО ВЕСТНИКА\", до того сильна, что тысяча рублей сейчас и разом имела для меня чрезвычайную ценность. Теперь же мне выгоднее сесть, и сесть как можно скорее, за роман на будущий год в \"Русский вестник\", который до того времени не оставит меня без денет, да и расставаться с Катковым я никогда не был намерен. Но вот что я могу, в настоящую минуту, представить \"Заре\" вместо прежних условий и в том случае, если все-таки хоть сколько-нибудь оценят мое сотрудничество и предложение мое не будет противуречить видам журнала.



У меня есть один рассказ, весьма небольшой, листа в 2 печатных, может быть, несколько более (в \"Заре\", может быть, займет листа 3 или даже 3 1/2). Этот рассказ я еще думал написать четыре года назад, в год смерти брата, в ответ на слова Ап<оллона> Григорьева, похвалившего мои \"Записки из подполья\" и сказавшего мне тогда: \"Ты в этом роде и пиши\". Но это не \"Записки из подполья\"; это совершенно другое по форме, хотя сущность - та же, моя всегдашняя сущность, если только Вы, Николай Николаевич, признаете и во мне, как у писателя, некоторую свою, особую сущность. Этот рассказ я могу написать очень скоро, - так как нет ни одной строчки и ни единого слова, неясного для меня в этом рассказе. Притом же много уже и записано (хотя еще ничего не написано). Этот рассказ я могу кончить и выслать в редакцию гораздо раньше первого сентября (хотя, впрочем, думаю, вам раньше и не надо; не в летних же месяцах будете вы меня печатать!). Одним словом, я могу его выслать даже через два месяца. И вот всё, чем в нынешнем году я в состоянии принять участие в \"Заре\", несмотря на всё желание писать туда, где пишете Вы, Данилевский, Градовский и Майков. Но вот при этом мои условия, которые и прошу Вас передать, в ответ на первый ответ, Кашпиреву.

Приучала Митю к музыке с 1,8 года. На даче в Снегирях



Я прошу, во-первых, СЕЙЧАС вперед, - 300 рублей. Из них 125 рублей, немедленно (в случае согласия), прошу Вас, (4) Николай Николаевич, очень, - передать Марье Григорьевне Сватковской (адресс я Вам писал в прошлом письме), остальные же 175 рублей выслать мне, сюда во Флоренцию, не более как через месяц от сегодняшнего числа (то есть от 30/18 марта), то есть я бы желал, чтоб к 18-му апреля, нашего стиля, эти 175 руб. были уже здесь у меня. В таком случае я, через два месяца, вышлю повесть и постараюсь не сконфузиться, то есть представить работу по возможности лучше. (Не за деньги же я выдумываю сюжеты; не было бы у меня замышлено рассказа, то я бы и не представлял условий.)

На даче в Снегирях

Теперь, Николай Николаевич, не рассердитесь (дружески прошу) за эту условность, за торг и т. д. Это вовсе не торг, - это точное и ясное изложение моих обстоятельств, и чем точнее, чем яснее, - тем ведь и лучше в делах. Но я слишком хорошо Вас-то, по крайней мере, знаю, чтоб быть уверенным в Вашем на меня взгляде. Не писали бы Вы мне таких добрых писем, если б не уважали меня до известной степени и как человека, и как литератора. А Ваше мнение я всегда (и во всех наших отношениях) ценил.



Митя на даче с прабабушкой

Теперь собственно к Вам большущая просьба, Николай Николаевич: уведомьте меня о решении Кашпирева, немедленно, по получении письма моего. Это необходимо мне крайне, для распределения моих расчетов и, главное, занятий. Если будете заняты, то напишите только хоть несколько уведомляющих строк. (5)



Адресс Марьи Григорьевны Сватковской:

Дегтярный переулок. Семья в сборе

на Песках, напротив Первого Военно-сухопутного госпиталя, по Ярославской улице, дом № 1-й (хозяйке дома), то есть в собственном доме.



До свидания, многоуважаемый и добрейший Николай Николаевич. Ваши письма для меня составляют слишком многое. Анна Григорьевна Вам очень кланяется. А я Вам совершенно преданный

Дегтярный переулок. Ремонт закончен

Федор Достоевский.



Р. S. Плата за мой лист прежняя, как я уже и писал:

Когда я приехала, все были заняты только мной. Я сидела в каком-то тазике и отогревала ногу, а все стояли вокруг меня. 12 часов, бой курантов – а я вот с ногой в тазике. Я каким-то образом испортила всем гостям Новый год. И я сказала себе: «Больше этого никогда не повторится. Это отвратительно. Я не могу себе больше такого позволить».

150 руб. с листа печати \"Русского вестника\". Само собою, что если в повести будет более 2-х листов, то редакция \"Зари\" доплатит остальное.

И это стало последней каплей. Я пришла к папе. Я пришла к нему ровно через три недели после его разговора с министром Филиппом Ермашом. Я пришла и сказала: «Папа, помоги мне, пожалуйста. Я обязана остановиться, я не могу сама, я не знаю, как это сделать, у меня не получается. Я устала, не хочу больше».

Р. S. Кто это говорил Вам дурно про мое здоровье: здоровье мое чрезвычайно хорошо, а припадки хоть и продолжаются, но буквально вдвое реже, чем в Петербурге, по крайней мере, с переселения в Италию.

Он ждал, видимо. То есть не видимо, а точно. Моментально появился Олег Петрович – врач. Мы оказались с папой в очень красивом одноэтажном особняке зеленого цвета, который располагался сзади кинотеатра «Россия». Врач сказал, что я сейчас обязана три недели продержаться без единой капли алкоголя. Что я и сделала.

(1) далее было: есть

(2) далее было: знаете

А через три недели мы с папой поехали в квартиру Олега Петровича. Куда-то далеко-далеко, за кудыкины горы, в хуйкино-писькино. Мы заходим в очень элегантную, очень скромную, но крайне красивую и уютную квартиру. В квартире только кухня и 20-метровая комната. Меня ждут три врача: Олег Петрович и два реаниматора в костюмах… Я в шоке. Я не понимаю, зачем столько людей и почему в ногах постели, куда меня положили, расположена страшная металлическая машина, которую я сразу возненавидела. Папу посадили на стул за моей головой. Это очень важное замечание, очень важное. Я видела только трех врачей и эту ненавистную машину и совершенно ничего не понимала.

(3) далее было: критические

Помню, что эта «операция» стоила бешеных денег – ровно 150 долларов, и лечение было экспериментальным. Об этом сказал Олег Петрович: «Вы первая в нашей стране, и я произвожу над вами эксперимент. Это самый лучший способ „зашивки“ на сегодняшний день». И вот мне его привезли секретным путем из США, этим методом пользуются для совсем уже безнадежных больных. Хорошо. А я-то что, что я знала?

(4) далее было: очень

(5) далее было начато: и это во всяк<ом>

Олег Петрович достает шприц, показывает папе и мне ампулу, ломает ее, набирает в шприц. И показывает мне этот идиотский шприц. И что? Он вводит его в вену моего тела. Хорошо. А потом задает очень странный вопрос: «Какой алкогольный напиток вы предпочитаете больше всего?» Тут-то я ему, конечно, сказала неправду. Я говорю: «Пиво». Думаю, самый легкий сейчас выберу. Не знаю почему – выбрала пиво. Он говорит: «Сейчас». Открывает бутылку пива, наливает мне малюсенькую такую рюмочку. Я еще думаю: «Много не буду, целый глоток не сделаю. Сделаю полглотка – кто его знает, что будет?» Короче говоря, делаю эти полглотка. И в эту самую секунду я начинаю задыхаться. Это было крайне-крайне неприятно. Не могу вам сказать, сколько времени это продолжалось – секунд 57 или минуту. Я не знаю, как быстро человек теряет сознание. И наконец, абсолютно безболезненно, без сопротивления я выхожу из тела и поднимаюсь в противоположный угол комнаты. И мне становится так хорошо, что я не могу вам описать этого чувства. Мне так комфортно, у меня ничего не болит, меня ничего не беспокоит. Я понимаю, что у меня есть тело, оно какое-то кругленькое, что у меня есть полукругленькие ручки, знаете, как привидения в мультиках показывают, я все осознаю, понимаю, что происходит в комнате. После этого я начинаю подниматься еще выше и выше и одновременно продолжаю находиться в комнате.

365. H. H. СТРАХОВУ

То есть это происходит так: ты поднимаешься выше, но на самом деле по-прежнему находишься в единой точке пространства, потому что тебе никуда не надо подниматься – ты все считываешь на уровне информационного поля. В одну секунду я одновременно была в Париже, ходила по своим любимым улочкам, которые помню, и параллельно была в Нью-Йорке. Как будто я смотрела кино. Я смотрела на мою маму, которая находилась в Германии в очень уютном деревянном домике, в котором она жила, и сейчас проверяла тетрадки и работала, я увидела, как она вдруг резко остановилась и взволновалась. Я даже хотела лететь к ней (хотя в этом не было необходимости) и сказать, что все хорошо. И я, по-моему, слетала, но она меня не услышала.

6 (18) апреля 1869. Флоренция

Я смотрела и видела бабушку в ее квартире, счастливую и светлую… Она готовила для меня потрясающе вкусные мягонькие котлетки. Я не чувствовала запаха, но знала, что это так вкусно, я знала, что бабушка ждет меня домой, потому что именно этим вечером я должна была сесть в поезд и уехать в Ленинград на съемки.

Флоренция 18-е/6-е апреля.

Но самая страшная ситуация была с моим папой, потому что я наконец-то увидела, что происходит на этой машине. Она, видимо, показывала кардиограмму сердца, а на ней пошла плоская линия. Судя по всему, мое сердце остановилось. Я этого не знала. Люди так взволновались. Папа в истерике кричал. Я к нему, как мне казалось, подлетела, я ему объясняла, что мне так хорошо, что он себе даже представить не может, что он не должен ни о чем волноваться, что я его люблю, что он мой спаситель и что ради Бога оставьте меня в покое, мне так хорошо в моей жизни никогда не было, я понимаю все, что происходит на планете, я вижу все страны, я вижу всю галактику, я вижу всю Вселенную, я могу в одну секунду улететь, куда я хочу! И улетать-то никуда не надо – в одной точке сконцентрирована вся информация. Может быть, это и есть нулевая точка отсчета. Или точка Абсолюта, как ее называют, откуда все вышло: создание Вселенной, мира и всех живых существ.

Благодарен Вам за все Ваши хлопоты весьма, многоуважаемый Николай Николаевич. С Вами удивительно приятно иметь дело уж по одной аккуратности Вашей. И между тем я опять с просьбами к Вам; это даже бессовестно. И потому одного прошу прежде всего: если просьбы мои хотя бы только чуть-чуть затруднительны - бросьте их; главное, не желаю быть Вам в тягость, а, обращаясь к Вам, повинуюсь одной только необходимости.

Но они кричали, как ненормальные, эти три врача. Они давили мне на живот и кричали: «Дышите, дышите». Они массировали мне сердце: «Дышите, дышите». Я смеялась, потому что чего мне дышать-то? Как я могу дышать? Я уже умерла. Дураки. Я, значит, им кричу. Мне смешно вообще, я понимаю, что ничего сделать нельзя. И вдруг я осознаю, что они боятся, и что в этой комнате такое количество страха, и что у отца истерика. Врачи боятся, и пот с их липких рук и лиц капает на мое лицо, и мне становится омерзительно от этого. Я смотрю на эту огромную спившуюся тушу, на это тело, к которому я абсолютно равнодушна, и я понимаю, что я не хочу этого тела. Я не хочу этого тела. И я не хочу в это тело возвращаться. Я не люблю его. Я хочу быть здесь и сейчас, в этой точке – раз и навсегда, я счастлива. Я застываю.

Приступим же.

И в тот момент, пока я посещала различные Вселенные, – в этот момент-эти страшные люди, одетые в медицинские халаты, подносят ко мне какую-то хрень, которую я уже видела в фильме Милоша Формана «Кто-то пролетел над гнездом кукушки». Как в эпизоде, когда Джеку Николсону надели на виски такой же прибор, чтобы электрическим током из него сделать овощ. Они надевают мне на виски этот прибор, и меня бьет током. И вот здесь начинается самое невероятное… Я начинаю с самой высокой точки (точно не из комнаты), с самой высокой точки – которой не существует, потому что наша Вселенная бесконечна, – вот оттуда я начинаю спускаться в свое тело. Вы не можете себе представить, как это долго! И вот этот момент, крик, я описала в своей музыке в пятом произведении «Ветры перемен» на CD «Наташа и гуси». Я летела с такой скоростью и с такой болью, пересекая все космические конгломераты, и тяжело упала в свое тело. И в эту же секунду ощутила такую пронизывающую боль, которую я вам не могу передать. Родить ребенка – это детский лепет на лужайке в сравнении с той болью. Это было так больно, и я поняла, что я приземлилась. И единственная мысль, которая меня посетила: «Ну вот, я снова в тюрьме». Я осознала все. Я поняла, что аппарат, который был у моих ног, заработал, и пошла скакать эта линия – плик-плик-плик – значит, они вернули мое сердце к жизни, к которой я не хотела возвращаться. Мне было 24 года.

1-я просьба: Вы пишете, что в половине апреля будут отправлены ко мне деньги (175), и обещаетесь сами иметь над отправкой наблюдение. Особенно благодарю Вас за это обещание, потому что на точность и аккуратность остальной редакции, не зная ее близко, не могу надеяться. Но вот что: если только возможно - нельзя ли ускорить срок присылки денег хотя бы только пятью или четырьмя днями? Вот в этом просьба. Дело в том, что по домашним обстоятельствам надо мне перебраться из Флоренции. Здесь начинает становиться жарко, климат (летом) нейдет, по отзывам медицины, к положению Анны Григорьевны. К тому же и доктора и его помощницу надо сыскать теперь говорящих на языке понятном и порядочных. Во Франции дорого, а в Германии хорошо, и именно в Дрездене, где уже мы проживали и даже знакомство имеем. Между тем с каждой текущей неделей весь этот переезд становится для жены труднее, хотя ей месяца четыре еще остается, и потому чем скорей, тем лучше. Одним словом, тут много обстоятельств. На днях мы ждем сюда во Флоренцию мать Анны Григорьевны и при первой возможности хотим все втроем сняться с якоря и направиться через Венецию в Дрезден. 175 руб. деньги небольшие для такого длинного переезда; а так как у меня и теперь денег нет, то всё это время, до самого отъезда, придется жить в долг, рассчитывая заплатить из (1) ожидаемых же денег. Сделав два дня тому расчет, я ужаснулся, как мало останется, а потому и прошу убедительно, если возможно прислать поскорее, то и прислать, хотя бы даже несколькими днями раньше. Дорого яичко к красному дню. Ну вот - это первая просьба.

2-я просьба - насчет \"Зари\". Удивительно поздно я ее получаю. По некоторым же признакам (читая иногда в \"Голосе\") убеждаюсь, что она выходит несколько раньше, чем я получаю. Ждешь, ждешь - мука нестерпимая. Вы не поверите, какая мука ждать! Нельзя ли, Николай Николаевич, получать и мне в свое время? При этом осмеливаюсь прибавить, для разъяснения, что я и в самом начале имел в виду не даром получать \"Зарю\", а за те же деньги. Я убежден, что в повести моей будет с пол-листа больше, чем за сколько я получу теперь (2) денег. И потому, при окончательном расчете, пусть редакция вычтет. Ну вот 2-я просьба, но при этом маленькая частность: если, например, (3) в минуту получения этого письма \"Заря\" уже вышла, то вышлите мне ее немедленно во Флоренцию, так как еще меня застанете во Флоренции Если же еще не вышла, то уже и не высылайте во Флоренцию, а по новому адрессу: Allemagne, Saxe, Dresden, poste restante, а M-r Thйodore Dostoiewsky.

Это был мой первый выход из тела. Он продолжался 5 минут, как потом мне сказал папа. Колоссальное время. Редко кто возвращается после такого продолжительного времени. Так что попутешествовала я хорошо. И вы знаете, что интересно? Я никому об этом не могла сказать. Оно как бы застыло во мне. Единственное, что случилось, самое главное – я потеряла вообще все страхи, потому что на подсознательном уровне, на конкретном опыте, я поняла, что я не есть физическое тело. Я поняла, что «Я» – это совершенно другое, это не то, что Наташа, ее руки, ноги. Я поняла, что я буду жить вечно. И я поняла, что того, что называют «смертью» нормальные люди, не существует. И еще что-то очень большое. И знаете, я не то чтобы скрывала это… но эта информация была дана мне как знание – и ушла. Потому что я абсолютно точно понимала, что поделиться ею мне в 1980 году было абсолютно не с кем. Я потом долго пыталась найти этого Олега Петровича, чтобы рассказать ему, какой опыт он мне подарил. Я вернулась и стала жить своей жизнью, как будто ничего и не было.

Меня привезли домой, в квартиру бабушки. Трясло так, что у меня руки-ноги ходили на 15 сантиметров. Моя лучшая подруга Юлька обняла меня всем своим телом и уложила в постель, работая грелкой. Она меня обняла. Папа очень волновался… Бабушка была на кухне и не понимала, что происходит. Папа ее держал. Юлька меня согревала. Я пролежала в постели с ней минимум два часа, потому что она от меня не отлипала, и наконец я уснула.

3-я просьба - щекотливая, но зато если чуть-чуть затруднительна, то бросьте ее без церемонии, то есть если даже чуть-чуть. Именно: я написал сейчас, что убежден, что в повести моей будет хвостик, за который придется редакции мне приплатить. Но кроме того, что стоит \"Заря\", я бы желал иметь несколько книг, которых я до сих пор еще не читал, а именно: \"Окраины России\" Самарина и всю \"Войну и мир\" Толстого. \"Войну и мир\" я, во-1-х, до сих пор прочел не всю (о 5-м, последнем, томе и говорить нечего), а во-вторых, и что прочел, то - порядочно забыл. Итак, если возможно (не торопясь) выслать мне эти две книги, на мой счет, преспокойно взяв их у Базунова в кредит, то есть таким образом, чтоб это никому ничего не стоило, и за что я сам рассчитаюсь при расчете. Выслать же прошу по адрессу в Дрезден. Ну вот это третья просьба! Хороша? Видите ли, многоуважаемый Николай Николаевич, если эта просьба заключает в себе хотя каплю неприятности или хлопот, то бросьте ее. Я же потому прошу, что мне читать решительно нечего? Вы вот спрашиваете в письме Вашем, что я читаю. Да Вольтера и Дидро всю зиму и читал. Это, конечно, мне принесло и пользу и удовольствие, но хотелось бы и теперешнего нашего.

Когда я проснулась, мне стало чуть-чуть полегче – я уже не так сильно дрожала. Я ничего не понимала. Я как будто вышла из-под гипноза или из-под какой-то анестезии, под которой я никогда в жизни не была. Бабушка кормила меня теми самыми котлетками, про которые я уже знала. Я была безмолвна – это я помню точно. Папа повез меня в такси на Ленинградский вокзал, и я уехала сниматься в очередном фильме.

Окончание моего \"Идиота\" я сам получил только что на днях, особой брошюркой (которая рассылается из редакции прежним подписчикам). Не знаю, получили ли Вы?

Этот опыт был для меня божественным благословением. Познав, что я не есть физическое тело, я поняла, что получила первое Господнее благословение. Спасибо.

Я прошу Марью Григорьевну Сватковскую поговорить с Базуновым - не купит ли он 2-е издание? Если заломается, то и не надо. Цену я (сравнительно с прежними изданиями моими) назначаю ничтожную, 1500 р. Меньше не спущу ни копейки. Хотелось бы 2000. Базунов будет не рассудителен, если откажется. Ведь уж ему-то, кажется, известно, что нет сочинения моего, которое не выдерживало бы двух изданий (не говоря уже о трех, четырех и пяти изданиях). Об (4) этом сообщении моем не говорите, впрочем, никому, прошу Вас, до времени.

И из этого состояния очень бы хотелось поведать вам одну интересную историю.

Раз навсегда - замолчите и не говорите о своем \"бессилии\" и об \"скомканных набросках\". Тошно слушать. Подумаешь, что Вы притворяетесь. Никогда еще не было у Вас столько ясности, логики, взгляда и убежденного вывода. Правда, Ваша \"Бедность русской литературы\" мне понравилась больше, чем статья о Толстом. Она шире будет. Но зато первая половина статьи о Толстом - ни с чем не сравнима: это идеал критической постановки. По-моему, в статье есть и ошибки, но, во-1-х, это только по-моему, а во-2-х, и ошибки такие хороши. Эта ошибка называется: излишнее увлечение, а это всегда делу спорит, а не вредит. Но, в конце концов, я еще не читывал ничего подобного в русской критике.

11. «Любовь придет – на печке найдет»

Про статью Данилевского думаю, что она должна иметь колоссальную будущность, хотя бы и не имела теперь. Возможности нет предположить, чтоб такие сочинения могли заглохнуть и не произвести всего впечатления. Про Фрола же Скобеева хотел было написать к Вам письмо, с тем чтоб его напечатать в \"Заре\", да некогда и слишком волнуюсь; впрочем, может быть, и исполню. Не знаю, что выйдет из Аверкиева, но после \"Капитанской дочки\" я ничего не читал подобного. Островский - щеголь и смотрит безмерно выше своих купцов. Если же и выставит купца в человеческом виде, то чуть-чуть не говоря читателю или зрителю: \"Ну что ж, ведь и он человек\". Знаете ли, я убежден, что Добролюбов правее Григорьева в своем взгляде на Островского. Может быть, Островскому и действительно не приходило в ум всей идеи насчет Темного царства, но Добролюбов подсказал хорошо и попал на хорошую почву. У Аверкиева не знаю - найдется (5) ли столько блеску в таланте и в фантазии, как у Островского, но изображение и дух этого изображения - безмерно выше. Никакого намерения. Предвзятого. Аннушка прекрасна безо всяких условий, отец тоже. Фрола бы только я сделал немножко подаровитее. Знаете ли, Николай Николаевич: Велик-Боярин, Нащокин, Лычиков - ведь это наши тогдашние джентльмены (не говоря о другом), ведь это сановитость (6) боярская безо всякой карикатуры. Ведь на них не только нельзя бросить карикатурного осклабления а la Островский, но, напротив, надо подивиться их джентльменству, то есть русскому боярству. Это - grand monde того времени в высшей и правдивейшей степени, так что если и засмеется кто, так только разве над тем, что кафтан другого покроя. Прежде всего и главнее всего слышится, что это изображение в самом деле именно то настоящее, что и было. Это великий новый талант, Николай Николаевич, и, может быть, повыше многого современного. Беда, если его хватит только на одну комедию.

Безумная влюбленность в Карена Шахназарова. Бабушкина мудрость. Встреча с судьбой

Хотел было кой-что написать Вам о мартовской \"Заре\", да не напишу. То есть я разумею об изящной литературе мартовского (да и февральского) номера, но - подожду еще. Не годится мне-то писать, да и боюсь.

Я была совсем молодой девчонкой и безумно влюбилась в Карена Шахназарова. Я была молодой девчонкой, 24 года, а Карен чуть постарше, уже в красивом возрасте. Ему было 28 лет, это солидно. А в 24 еще сам ничего не понимаешь… Я действительно была очень сильно в него влюблена, всем моим сердцем я любила его и уважала. Мне очень нравились его образованность, его воспитанность, его отношение к женщинам. Я понимала, что это человек из какого-то уникального рода, с уникальными генетическими секретами. Помню, как я говорила ему: «Ты наш генетический фонд».

Поклон мой всем. Крепко жму Вам руку. Анна Григорьевна очень Вам кланяется.

Ваш весь Ф. Достоевский.

У Карена была своя квартира на Старом Арбате, где мы, собственно говоря, и встречались. И в том же доме находилась квартира его родителей, куда мы иногда заглядывали. В родительской квартире, в комнате Карена, он ставил мне мою самую любимую (до сих пор) пластинку Bee Gees. Песня называется How Deep Is Your Love («Как глубока твоя любовь»). Помню, как я танцевала под эту великолепную западную музыку, которую я чувствовала иногда даже сильнее и глубже, чем отечественную. Я была в таком восторге, так сильно влюблена, да еще и эта музыка… Боже мой! До сих пор эта песня остается моей самой любимой на свете.

Р. S. Само собою деньги (175 руб.) надо высылать во Флоренцию; без них я и подняться не могу. \"Заря\" тоже, если вышла уже, во Флоренцию. Если же хоть чуть-чуть замедлила, то в Дрезден. (7)

Короче говоря, я в него втюрилась. И он, серьезный достойный человек, говорит мне спокойно: «Я ухожу писать сценарий с Сашей Бородянским», – между прочим, не самым последним сценаристом и, между прочим, не для самого последнего фуфла в нашем кинематографе. Они создавали сценарий «Мы из джаза» – потрясающий фильм, обожаю его всей душой, как и сам джаз. Но Карен не объяснил мне, что он уходит «глубоко и надолго». Я думала, мы будем продолжать видеться или хоть как-то поддерживать контакт. В тот момент я еще не понимала, как это – писать. Вот сейчас я пишу эту книгу и понимаю, что добраться до меня никто не может, я на своей закрытой волне, напрямую связана с Богом и своими воспоминаниями. А тогда. Он не позвонил мне ни разу за три месяца. Боже, как я сходила с ума! Я себя просто извела.

Ради Христа, не извещайте о моей повести раньше, то есть так, как сделано было про \"Цыган\".

(1) далее было: этих же



(2) вместо: получу теперь - было: получил



(3) далее было: тотчас

Я мучилась, я страдала, я плакала, я была оскорблена, я была обижена как человек, как женщина, как все. Сейчас все это, конечно, выглядит так смешно и глупо. Да, он мне не звонил. Ну, работал человек, работал, сценарий писал три месяца. А я думала, что я уже больше нежеланна, нелюбима и т. д. О, Господи! Это все от ума. Глупый ум… «Горе от ума». И вот эта боль, это женское оскорбление – я вам не могу его передать.

(4) далее было начато: извест<ии>

(5) было: есть

Хорошо то, что исцеление мое произошло буквально за одну минуту. И сейчас я вам расскажу как.

(6) было: строгие объятия <?>

Итак, ситуация дошла до беспредела. Мои истерики происходили постоянно, я была с бабушкой, в ее малюсенькой квартире на Коровинском шоссе. В один день она вдруг присела ко мне на диванчик, обняла меня и говорит: «Ну что же ты так убиваешься-то, а? Судьба придет – на печке найдет». И я услышала ее. Я услышала ее сердцем. Почувствовала, что происходит чудо, открылась и доверилась. Я знала, что от бабушки идет любовь, что с моей стороны идет любовь, что мы с ней обе находимся под колпаком божественной любви – вот настолько я почувствовала ее слова. Она проводила меня на вокзал в Ленинград. А на следующий же день я встретила композитора Максима Дунаевского – своего будущего мужа.

(7) далее было начато: Не говорите всем, которые

Его лицо я запомнила, когда я ехала в Ленинград, в эту самую ночь после бабушкиных слов. На следующий день после съемок я вернулась к себе в отель, в гостиницу «Ленинград». И там произошла наша знаменательная встреча…

366. H. H. СТРАХОВУ

29 апреля (11 мая) 1869. Флоренция

Уставшая и голодная после съемок, глубоким вечером я стояла в роскошном буфете в гостинице «Ленинград», покупая себе какую-то еду – не помню что. Вдруг подошел ко мне человек, как-то странно, но суперсовременно и красиво одетый. На нем были ковбойские сапоги, а в них заправлены джинсы – и я сразу же обратила на это внимание. Подумала про себя: «Точно какой-то музыкант». Он представился как помощник композитора Максима Дунаевского и сказал, что приглашает меня пройти в номер к самому Максиму Исааковичу, где тот устраивает маленький концерт и будет исполнять собственные песни.

Флоренция 29/11 апреля/мая /69.

Я охренела и разозлилась безумно. Никакого Дунаевского я не знала и думала: «Как так можно, приставать к женщине в буфете?» Помощник успел сказать мне, что композитор живет в большом роскошном номере с роялем. Я ответила, что, вообще-то, тоже живу в неплохом номере за несколько стен от вашего композитора.

Многоуважаемый Николай Николаевич,

Но вот я возвращаюсь в одиночестве к себе в номер и вдруг слышу звуки музыки. Как это было прекрасно! Я не выдержала и пошла на звук – ровно к тому номеру композитора Дунаевского. Меня провели в комнату и посадили. Максим продолжил играть.

После срока, Вами назначенного, прошло столько времени, и не только не видно денег, но и никакого известия. А известие мне теперь дороже всего: я ничего не могу предпринять, я должен ждать, и это меня совершенно связывает. Я здесь даже трачу втрое через это ждание: чтоб не возобновлять уговор с прошлой квартирой на месяц, я ее оставил, по моему мнению, дня на три, не больше, и вот теперь уже восемь дней плачу не помесячно, а поденно, что несравненно дороже. Так и во всех других расходах - и гадко и дорого, и предпринять ничего не могу. Обратись я просить (1) денег к другим, придется опять три недели во Флоренции оставаться. Здесь же жара. Но главное неопределенное положение. Что сделалось у Вас, ради бога, объясните. После такого твердого Вашего заверения - я рассчитал день и час моего выезда отсюда. (2) Не больны ли Вы? Не ошиблись ли Вы в моем адрессе? Повторяю его: Italie, Florence, а М-r Thйodore Dostoiewsky, poste restante.

Боже мой, как же мне было стыдно! Как же мне было стыдно! Он играл все мои самые любимые песни: «Пора-пора-порадуемся…» из «Трех мушкетеров», «Кленовый лист, кленовый лист», «Я водяной, я водяной» и др. А я даже не знала, что он был автором всех этих композиций. У

Не случилось ли чего неприятного с \"Зарей\"? Я не получил 4-го номера. Она-то почему не выходит?

меня из глаз потекли слезы.

Величайшая просьба, многоуважаемый Николай Николаевич: напишите мне ждать или нет? Напишите, пожалуйста, не медля ни минуты. По крайней мере, Вы мне руки развяжете.

Ваш весь Федор Достоевский.

Вот тогда и случилась моя влюбленность. Я влюбилась не столько в Максима как в человека, сколько в его гений. Это моя слабость: «люблю я гениев». Просто я не знала тогда, какую высокую цену придется заплатить за жизнь с ними…

Жена кланяется Вам. Не сердитесь, что я к Вам так пристаю. Уверяю Вас, что я в очень жестком положении. Но, главное, мне всё мерещится - не случилось ли чего у вас в редакции?

В ту же самую ночь Максим начал прорываться ко мне в номер. Я предчувствовала это заранее. Когда я ушла к себе, минут через 20–30 раздался стук, которого я ожидала. Помощник Аркадий подвел Максима к моему номеру и практически заставил его постучать в дверь. Максим был такой стеснительный. Я стояла посередине своего номера, а он так и не вышел из предбанника – стоял и молчал. Я тоже молчала. «Ну хорошо, – произнес он спустя две минуты. – Я пришел пожелать вам спокойной ночи». И ушел. Это была наша первая встреча. Ну а потом уже все случилось, как Бог велел и как Он вел.

Всего только два слова ответа.

Все происходило безумно быстро. Через две недели мы сняли квартиру в какой-то заднице. В один момент раздался звонок от Карена Шахназарова. Трубку снял Максим и только потом передал мне. Карен сказал: «Ну вот, я закончил работу. Сценарий готов. А ты как? И кто это на телефоне?» – «Это Максим Дунаевский». – «А что ты делаешь с Максимом?» – сколько же удивления было в голосе Карена спустя три месяца после отсутствия!

(1) было начато: искат<ь>

А дальше я ничего не помню…

(2) текст: я рассчитал ... ... отсюда. вписан

И почему же я решила, что именно Максим является моей «печкой» или «судьбой»? Этого я не знаю.

367. А. Н. МАЙКОВУ

12. Мери Поппинс (как это было по-настоящему)

15 (27) мая 1869. Флоренция

12.1 Королевский ремонт в доме в Дегтярном переулке

Флоренция 15/27 мая/69.

Начало совместной жизни с Максимом. Музыка к Мэри Поппинс в ночи

Я часто задавала и задаю себе один и тот же вопрос: почему именно Наталья Андрейченко сыграла роль Мэри Поппинс, запомнилась поколениям людей и стала проводником в сказку, в доброту, в реальность мечтаний, в добрые, красивые отношения, в любовь, в понимание, в благодарность, в мир сказочной красоты? Как? Почему?

Я часто возвращаюсь в те времена. Я снималась в фильме «Военно-полевой роман», когда в нашей квартире в Дегтярном переулке начался ремонт.

Сколько, сколько времени не отвечал я Вам на Ваши добрые искренние отзывы, добрый и единственный друг мой! Но Вы правы; потому что Вас и одного только Вас считаю я человеком по сердцу своему из всех тех, с которыми случалось встречаться и жизнь изживать, вот уже почти в продолжение сорока восьми лет. Из всех встретившихся, во все 48 лет, вряд ли у меня был (не говорю уж есть) хоть один такой, как Вы (я о брате покойном не говорю). Мы с Вами хоть и розной общественной жизни, но по сердцу и по сердечным встречам, по душе и дорогим убеждениям - почти однокашники. Даже выводы ума и всей прожитой жизни нашей до странности, в последнее время, стали схожи у нас обоих, и, думаю, что и сердечный жар один и тот же. Посудите, например, друг мой, по следующему факту: помните ли Вы, как прошлого года, кажется, летом и, кажется, именно ровно год назад (перед дачным временем, сколько припомню (1)), я написал Вам письмо (на которое месяца три или четыре не получал от Вас ответа; тут пресеклась наша переписка, и когда вновь опять началась (2) осенью, то мы начали писать совершенно уже про другое и забыли то, на чем летом остановились). Ну так в этом письме, в конце, я писал к Вам, полный серьезного и глубокого восторга, о новой идее, пришедшей мне в голову, собственно для Вас, для Вашей деятельности (то есть, если хотите, идея пришла сама по себе, как нечто самостоятельное и для меня вполне целое, но так как сам себя я никоим образом не мог считать возможным исполнителем этой идеи, то назначил ее, в желаниях моих, для Вас, естественно. Так даже, что, может, она и родилась-то во мне именно, как я уже сказал, для Вас или, лучше сказать, нераздельно с образом Вашим как поэта). Если б Вы тогда, летом, тотчас бы мне ответили, я бы послал Вам огромное разъяснение идеи, с подробностями; я уже и обдумал тогда, всё до последней строчки, что Вам написать. Но, кажется, и лучше вышло, что Вы мне тогда не ответили. Посудите: идея моя состояла тогда в том (теперь я скажу только несколько слов про нее), что мог бы появиться, в увлекательных, обаятельных стихах, - в таких стихах, которые сами по себе, безо всякого усилия, наизусть заучиваются - что всегда бывает с глубокими и прелестными стихами, - мог бы появиться, говорю я, ряд былин (баллад, песней, маленьких поэм, романсов, как хотите назовите; тут уж сущность и даже размер стихов зависят от души поэта и являются вдруг, совершенно готовые в душе его, (3) даже независимо от него самого...). Сделаю отступление значительное: поэма, по-моему, является (4) как самородный драгоценный камень, алмаз, в душе поэта, совсем готовый, во всей своей сущности, (5) и вот это первое дело поэта как создателя и творца, первая часть его творения. Если хотите, так даже не он и творец, а жизнь, могучая сущность жизни, бог (6) живой и сущий, совокупляющий свою силу в многоразличии создания местами, и чаще всего в великом сердце и в сильном поэте, так что если не сам поэт творец (а с этим надо согласиться, особенно Вам как знатоку и самому поэту, потому что ведь уж слишком цельно, окончательно и готово является вдруг из души (7) поэта создание), - если не сам он творец, то, по крайней мере, душа-то его есть тот самый рудник, который зарождает алмазы и без которого их нигде не найти. Затем уж следует второе дело поэта, уже не так глубокое и таинственное, а только как художника: это, получив алмаз, обделать и оправить его. (Тут поэт почти только что ювелир.) Ну так вот, в этом ряде былин, в стихах (представляя себе эти былины, я представлял себе иногда Ваш \"Констанцский собор\") воспроизвести, с любовью и с нашею мыслию, с самого начала с русским взглядом, - всю русскую историю, отмечая в ней те точки и пункты, в которых она, временами и местами, как бы сосредоточивалась и выражалась вся, вдруг, во всем своем целом. Таких всевыражающих пунктов найдется, во все тысячелетие, до десяти, даже чуть ли не больше. Ну вот схватить эти пункты и рассказать в былине, всем и каждому, но не как простую летопись, нет, а как сердечную поэму, даже без строгой передачи факта (но только с чрезвычайною ясностию), схватить главный пункт и так передать его, чтоб видно, с какой мыслию он вылился, с какой любовью и мукою эта мысль досталась. Но без эгоизма, без слов от себя, а наивно, как можно наивнее, только чтоб одна любовь к России била горячим ключом - и более ничего. Вообразите себе, что в третьей или в четвертой былине (я их в уме тогда сочинил и долго потом сочинял) у меня вышло взятие Магометом 2-м Константинополя (и это прямо и невольно явилось как былина из русской истории, сама собою и без намерения; потом я сам подивился, как, б�Поэтому мы остались бездомными и жили в небольшой двухкомнатной квартире мамы Максима Дунаевского на улице Огарева, 13 (в центре Москвы, рядом с Тверской), с ее мужем Орестом Конрадовичем Лейнеманом. Председателем кооператива этого дома был отец Максима Исаак Осипович Дунаевский. Квартира была очень милая, очень уютная. Мы спали в большой комнате на одноместном маленьком топчане. У нас была и дача, но нам необходимо было находиться в Москве из-за огромного количества работы.

�з всякого сомнения и даже без обдумывания и без сознания, у меня так пришлось, что взятие Константинополя я причел прямо к русской истории, не усумнившись нимало). Вся эта катастрофа (8) в наивном и сжатом рассказе: турки облегли Царьград тесно; последняя ночь перед приступом, который был на заре; последний император ходит по дворцу

Квартиру в Дегтярном переулке нам дало правительство СССР. Она сложилась из нескольких квартир. За нее мы отдали государству большую однокомнатную тридцатиметровую квартиру Максима на Автозаводской улице, мою двухкомнатную квартиру в кооперативе на улице Довженко от «Мосфильма» и бабушкину однокомнатную квартиру далеко от центра. Нам сделали несколько предложений на выбор. Так как «царица», это я к себе обращаюсь, всегда мечтала только о высоких потолках, для нее это было как возвращение домой… Она была истерзана жизнью с родителями в хрущевке, а потом с бабушкой, тоже в хрущевке, и для нее это было самой главной задачей. И появляется пятиэтажный старинный особняк 1903 года в Дегтярном переулке, с просторными огромными комнатами, с четырехметровыми потолками! Квартира была просторной и чудесной.

(\"Король ходит большими шагами\"), идет молиться образу Влахернской божией матери; молитва; приступ, бой; султан с окровавленной саблей въезжает в Константинополь. Труп последнего императора отыскивают по приказанию султана в куче убитых, узнают по орлам, вышитым на сапожках. Святая София, дрожащий патриарх, последняя обедня, султан, не слезая с коня, скачет по ступеням в самый храм (historique), доскакав до средины храма, останавливает коня в смущении, задумчиво и с смятением озирается и выговаривает слова: \"Вот дом для молитвы Аллаху!\" Затем выбрасывают иконы, престол, ломают алтарь, становят мечеть, труп императора хоронят, а в русском царстве последняя из Палеологов является с двуглавым орлом вместо приданого; русская свадьба, князь Иван III в своей деревянной избе вместо дворца, и в эту деревянную избу переходит и великая идея о всеправославном значении России, и полагается первый камень о будущем главенстве на Востоке, расширяется круг русской будущности, полагается мысль не только великого государства, но и целого нового мира, которому суждено обновить христианство всеславянской православной идеей и внести в человечество новую мысль, когда загниет Запад, а загниет он тогда, когда папа исказит Христа окончательно и тем зародит атеизм в опоганившемся западном человечестве.

При входе в квартиру находились гардеробные комнаты. Направо располагалась комната моей бабушки – любимой женщины, моей «второй мамы» и верного помощника. Затем длинный коридор соединял холл со следующими комнатами. С правой стороны был вход в большую тридцатиметровую центральную комнату с двумя огромными высоченными окнами, за ней шла двадцатиметровая кухня, а налево наша спальня, площадью примерно 20–22 метра. Квартира была красивой, но, когда мы там появились в первый раз, я была шокирована темными обоями и совковыми дверями. И тем не менее сквозь все это я смогла увидеть дворец.

Да и не эта одна мысль об этой эпохе: была у меня мысль, рядом с изображением деревянной избушки и в ней умного, с величавой и глубокой идеей князя, в бедных (9) одеждах митрополита, сидящего с князем, и прижившейся в России \"Фоминишны\" - вдруг, в другой уже балладе, перейти к изображению конца пятнадцатого и начала 16-го столетия в Европе, Италии, папства, искусства храмов, Рафаэля, поклонения Аполлону Бельведерскому, первых слухов о реформе, о Лютере, об Америке, об золоте, об Испании и Англии, - целая горячая картина, в параллель со всеми предыдущими русскими картинами, - но с намеками о будущности этой картины, о будущей науке, об атеизме, о правах человечества, сознанных по-западному, а не по-нашему, что и послужило источником всего, что есть и что будет. В горячей мысли моей я думал даже, что не надо кончать былины (10) на Петре, например, об котором непременно нужно особенное (11) хорошее слово и хорошая поэма-былина с смелым и откровенным взглядом, нашим взглядом. Я бы прошел до Бирона, до Екатерины и далее, (12) - я бы прошел (13) до освобождения крестьян и до бояр, рассыпавшихся по Европе с последними кредитными рублишками, до барынь, б<--->щих с Боргезанами, до семинаристов, проповедующих атеизм, до всегуманных и всесветных граждан русских графов, пишущих критики и повести, и т. д. и т. д. Поляки бы должны были занять много места. Затем кончил бы фантастическими картинами будущего: России через два столетия, и рядом померкшей, истерзанной и оскотинившейся Европы, с ее цивилизацией. Я бы не остановился тут ни перед какой фантазией...

И мы решились на ремонт. Он занял ровно полтора года. С моим сложным характером, максимализмом и перфекционизмом это было непросто. Мы нашли самого лучшего архитектора Никиту, молодого, образованного, очень красивого человека, который увлекался французским дизайном. Как раз то, что мне было нужно, потому что моя душа до сих пор помнила свои предыдущие воплощения во Франции. Дизайном мы занимались с ним вместе. Цены были невменяемые, времени это заняло очень много, но, конечно, квартира превратилась в царский дворец.

Я настояла на том, чтобы мы оставили старинный дубовый паркет 1903 года. Потолки в квартире почему-то шли волнами и буграми. Никита собирался все срубить и поставить искусственную лепнину, но он же и навел меня на мысль: а вдруг эти бугры и есть лепнина? И реставраторы на огромных лестницах около четырех месяцев кистями размывали потолки… там действительно стала появляться старинная лепнина безумной красоты. Затем мастера расписали ее сусальным золотом.

Вы считаете меня в эту минуту, конечно, за сумасшедшего, собственно и главное за то, что я так расписался, потому что (14) обо всем этом надо говорить лично, а не писать, ибо в письме ничего понятно не передашь. Но я разгорячился. Видите ли: прочтя в Вашем письме о том, что Вы пишете эти баллады, я страшно удивился тому: как это нам, так долго разлученным, пришла одна и та же мысль, одной и той же поэмы? Обрадовавшись этому, я потом задумался: так ли это мы оба понимаем, то есть одинаково ли? Видите ли: моя мысль в том, что эти баллады могли бы быть великою национальною книгой и послужить к возрождению самосознания русского человека много. Помилуйте, Аполлон Николаевич! Да ведь эти поэмы все мальчики в школах будут знать и учить наизусть. Но, заучив поэму, он заучит ведь и мысль и взгляд, и так как этот взгляд верен, то на всю жизнь в душе его и останется. Так как это стихи и поэмы, сравнительно короткие, то ведь весь мир читающий русский прочтет их, как \"Констанцский собор\", который многие до сих пор наизусть знают. И потому - это не просто поэмы и литературное занятие, - это наука, это проповедь, это подвиг. Когда я прошлого года хотел писать Вам и склонить Вас, чтоб Вы принялись за эту мысль, я думал про себя: да как я передам ему, чтоб он понял (15) меня совершенно? И вдруг, через год, Вы сами вдохновляетесь ТОЙ ЖЕ самой идеей и находите нужным ее писать! Значит, идея верна! Но одно, одно надо и непременно: надо, чтоб поэмы были необыкновенной поэтической прелести, чтоб увлекли и увлекли непременно, увлекли до невольного заучивания. Друг мой! Вспомните, что, может быть, вся Ваша поэтическая карьера до сих пор была только одно предисловие, введение и что теперь только придется Вам вполне по силам сказать новое слово. Ваше новое слово! И потому смотрите на дело серьезнее, глубже и больше восторга. А главное - простоты и наивности больше. Да вот еще: пишите рифмой, а не старым русским размером. Не смейтесь! Это важно: теперь рифма - народна, а старый русский размер - академизм. Ни одно сочинение белыми стихами наизусть не заучивается. Народ уже не сочиняет песен прежним размером, а сочиняет в рифмах. Если не будет рифмы (и не будет почаще хорея) - право, Вы дело погубите. Можете надо мной смеяться, но я правду говорю! Грубую правду!

Мы с Никитой решили установить антикварные двери ручной работы высотой больше двух метров. Все было продумано до мелочей. Даже огромные старинные бронзовые ручки на дверях во всех комнатах Никита нашел в антикварном магазине. Все было объединено общим стилем и формой. В холле я поставила колонны, зеркало и антикварный столик, стало очень роскошно и комфортно. Я обожала французские деревянные панели, которые используются во всех странах Европы. И я добилась, чтобы их установили у нас в квартире.

Об Ермаке же ничего Вам сказать не могу; Вы, конечно, лучше знаете. По-моему, сначала казачье - удальство - бродяжничество и разбой. Потом уже указывается гениальный человек под бараньим тулупом; угадывает колоссальность дела и будущее значение его, но уже тогда, когда почти всё дело пошло на лад и удачно обделалось. Тут рождается русское чувство, православное чувство единения с русским корнем (даже непосредственное, может быть, чувство вроде тоски), - а из того выходит посольство и челобитье великому государю, выражающему в понятиях народа вполне русский народ. (NB. Главное и полнейшее выражение этого понятия дошло до полного, последнего своего развития, знаете ли когда, по-моему? В нашем столетии. Разумеется, я говорю об народе, а не о прогнивших боярах и семинаристах.)

Но довольно теперь об этом. Я только верю одному: что мы с Вами сходимся в идеях, и радуюсь этому. Пришлите мне, пожалуйста, хоть что-нибудь из написанного, а если можно, то больше пришлите. Не употреблю во зло. Сами видите, что это меня до волнения интересует!

Да, это было очень красиво. Никогда не забуду реакцию Максимилиана Шелла, когда он в первый раз пришел ко мне в гости. Восхищение и шок я чувствовала во всем его существе. Точно так же когда в гости приехала избалованная, богатая звезда и сестра Макса Мария Шелл, она была искренне потрясена увиденным. Я этим гордилась и чувствовала себя там дома.

И именно в это время ремонта, когда мы жили на Огарева, 13, Максиму предложили написать музыку к проекту «Мэри Поппинс, до свидания». Максим работал всегда исключительно ночью. Талант его блистал и мерцал. Это было такое удивительное путешествие в сказку. Ночью я спать не могла, потому что в 2 часа начинала раздаваться музыка такой красоты, что казалось, она льется с неба… Наша любовь была сильна. И в эти вдохновенные моменты объединения наших умов, душ и тел создавалось ощущение, что нас соединяет радуга.

Вы спросите: почему я так долго Вам не писал? Но я так долго не писал, что мне и отвечать на это уже затруднительно. Главное - тоска, а если говорить и разъяснять больше, то слишком уже много надобно говорить. Но тоска такая, что если б я был один, то, может быть, заболел бы с тоски. Хорошо еще, что я с Анной Григорьевной, которая, как Вы знаете, опять с надеждами. Эти надежды волнуют нас обоих. (С нами живет тоже теперь мать Анны Григорьевны, что при теперешнем ее положении необходимо.) Мы имели недавно большую неудачу, оставшись во Флоренции, тогда как уже месяц тому назад решено было переезжать в Дрезден. Всё произошло через деньги. Я кончил тем, что обещал повесть (очень малая будет) в \"Зарю\". Милейший Николай Николаевич (который, может быть, теперь на меня сердится) обделал дело: 125 рублей доставил Марье Григорьевне Сватковской для внесения процентов (60 р.) и остальные 65 для раздела Паше и Эмилии Федоровне (Паше 25 р. и Эм<илии> Ф<едоров>не 40) - и кроме того, обещал мне выслать сюда, во Флоренцию, 175 р. к определенному сроку. Вот на этот-то срок и деньги я и рассчитывал для выезда в Дрезден. Но произошла маленькая неловкость: вместо того, чтоб выслать деньги по почте и застраховать, \"Заря\" выслала через какое-то комиссионерство, - и я получил дней 10 или 12 позже (и так как получил не по почте, то имел даже шанс и совсем не получить, потому что комиссионерство могло и совсем меня не отыскать во Флоренции). Таким образом, мы недели две, в ожидании денег, зажили лишних и поистратились; денег-то на переезд и не достало. Послал просьбу в \"Русский вестник\", чтоб выручили. Я в \"Русский вестник\" к январю доставлю роман. В Дрездене буду работать не разгибая шеи. Но вообще хлопот и дрязг много. Жара во Флоренции наступает ужасная, город душный и раскаленный, нервы у нас всех расстроены, - что вредит особенно жене, теснимся мы в настоящую минуту (и всё en attendant) в теснейшей маленькой комнатке, выходящей на рынок. Надоела мне эта Флоренция, а теперь, от тесноты и от жару, даже и за работу сесть нельзя. Вообще тоска страшная, а пуще - от Европы; на всё здесь смотрю, как зверь. Решил во что бы то ни стало воротиться к будущей весне в Петербург (как кончу роман) - хотя бы меня в долговое посадили. Я уже не говорю о духовных интересах, но и материальные интересы мои здесь, за границей, страждут. Вообразите, например, следующее обстоятельство: как бы там ни было, а ведь сочинения мои (все) и третьим, и четвертым, и пятым изданием расходились. \"Идиот\" (каков там ни есть, теперь спорить не буду) есть все-таки добрый товар. Я знаю наверно, что второе издание разошлось бы (16) всё в один год. Отчего же не издать? Теперь именно время, а главное, мне по одному обстоятельству особенно хочется. Что же я сделал? Недель шесть назад послал я к Марье Григорьевне Сватковской следующее поручение: заехать в лавку к А. Ф. Базунову (с рекомендательной запиской от меня) и сказать ему следующие два слова: не возьмется ли он за 2-е издание \"Идиота\" (к будущей зиме бы оно уже было готово, если б теперь взялся) - цена 2000 р. (даже полагал спустить за 1500, если все деньги разом, а то так дал бы рассрочку). Законности и формальности контракта не задержали бы, потому что я мог бы послать отсюда форменное и засвидетельствованное полномочие. Я просил Марью Григорьевну Базунова только спросить, без особенной настойчивости, чтоб сказал да или нет, и меня сюда уведомить. Если нет (хотя он-то уж знает, как мои книги до сих пор расходились и каков это товар) - то ведь как угодно, мне всё равно. Я и сам издам, воротясь, и убытка не понесу. Кажется, поручение не отягчительное, не правда ли? Могло бы в минуту окончиться, двумя словами с Базуновым. И что ж? Вот уже шесть недель (17) от Марьи Григорьевны ни слуху ни духу. Между тем я и попросил-то ее (в первый раз в жизни) потому, что она сама с горячностию предлагала мне свои услуги, по поручениям и надобностям в Петербурге, прошлым летом в Швейцарии.

Я лежала на топчане и пыталась уснуть, понимая, что мне рано утром вставать и идти сниматься в фильме «Военно-полевой роман». Но Максим не мог остановить этого процесса, он писал музыку. Я чувствовала, что мы пишем ее вместе. Мне надо было постоянно вставать, подходить к инструменту (спасибо за мое музыкальное образование) и напевать эти песни. Так что музыка создавалась нашей любовью через космос.

Таким образом, мои интересы видимо страдают, и единственно от того, что я в отсутствии. (18) Да и не одно это! Множество, множество вещей, без которых я не могу обойтись, осталось в России! Писал я Вам или нет о том, что у меня есть одна литературная мысль (роман, притча об атеизме), пред которой вся моя прежняя литературная карьера была только дрянь и введение и которой я всю мою жизнь будущую посвящаю? Ну так мне ведь нельзя писать ее здесь; никак; непременно надо быть в России. Без России не напишешь.

Поэтому я знала, что Мэри Поппинс – это моя роль, и только я могу ее сыграть. Я была в этом абсолютно уверена. У меня никогда не было ни одного сомнения до самого последнего момента… И даже впоследствии, когда на роль утвердили другую актрису, меня никто не смог переубедить в этом.

А сколько беспокойств! Сколько дрязг! Пощадили бы хоть меня! Аполлон Николаевич, ради бога, напишите мне о Паше и о том, какие у них дрязги с Эмилией Федоровной! Положим, это вздор, но для меня-то важно. Эмилия Федоровна хоть ничего мне не писала о Паше, но прислала мне на днях письмо с укорами. Это люди с удивительным рассуждением. Правда, они бедны, но ведь я могу только сделать то, что могу.

12.2 Двойное предательство

Послушайте, Аполлон Николаевич, есть у меня и еще до Вас просьба. Можете сделать - сделайте, а нет - так и не делайте. И, ради бога, не утруждайте себя. Труда, положим, немного, но просьба деликатная. Дело в том же Базунове. (19) Прошу Вас очень зайти к нему в лавку и спросить его: расположен он или нет издать \"Идиота\" за 2000? (Я не хочу спускать на 1500.) С Базуновым Александром Федоровичем, как Вы, может быть, сами знаете, можно говорить прямо. При этом никаких стараний с Вашей стороны и особенно никаких упрашиваний, разве (по дружбе), - если б завязался (20) разговор (Базунов любит спрашивать совета), сказать доброе слово об \"Идиоте\". Но главное - никакой особой горячности. Узнав - написать ко мне. Ну вот и вся просьба.

Ночь рождения Мити. 4 дня на диване у подруги. Получение роли несмотря ни на что

Конечно, конечно, Вы бы мне в этом (деле для меня очень важном, несмотря на то, что я сбавлять не хочу, и если \"нет\" - то как угодно, своего не потеряю, сам издам или подожду). - Вы бы мне в этой просьбе не отказали. Но вот в чем щекотливость дела: то, что я это дело ведь ей поручил и даже под секретом, хотя в то же время уведомил ее, что и Вас извещу. Так не обиделась бы она тем, что я мимо нее Вас прошу? И в то же время чем же тут, однако же, обижаться, тем более что ей известно, что Вы про это дело должны узнать от меня. Кроме того - она же ведь мне не отвечает, несмотря на то, что необходимое время проходит, а между тем дело это для меня важное. Хоть бы уведомила меня, что не хочет брать на себя поручения, тогда бы у меня, по крайней мере, были руки развязаны, а то ни слуху ни духу. Впрочем, думаю, что ничего, то есть никакой щекотливости не составило бы, если б Вы, например, зайдя к Базунову, спросили от меня: не было ли ему от меня (21) какого-нибудь предложения об издании \"Идиота\"? А там, судя по разговору, поговорить с ним и об условиях. Ну так вот в этом покорнейшая просьба моя к Вам, Аполлон Николаевич! Можете - сделайте, (22) очень прошу Вас. Разумеется, я Вас не кончать дело прошу (потому что его и нельзя кончать, ибо тут нужен контракт и доверенность), а только начать, то есть узнать, расположен ли Базунов и верно ли его слово, и уведомить меня об этом, хоть двумя словами. Ради бога, только не пеняйте на меня и не браните меня за то, что я Вас всё утруждаю и мучаю.

Если вспомнить фильм «Военно-полевой роман», то вы поймете, что я была чуть большего размера. Но одновременно в моей жизни произошли две наигрустнейшие истории. Именно они и привели меня к сильнейшей потере веса.

Впрочем, считаю нужным дать Вам знать, что я, на днях, пишу к Марье Григорьевне и прошу ее дело о Базунове оставить в покое, а просьбу (23) мою к ней считать как бы и не существовавшею. Это бы я написал ей и без того, то есть если б и не думал Вас просить о Базунове. А лучше всего, лучше всего-если б Вы взяли на себя труд повидать самое Марью Григорьевну п просто спросить ее: делала ли она что-нибудь по моему делу или забыла о нем! Но боюсь утруждать Вас, слишком уж много ходьбы. (24)

Я всё еще надеюсь скоро отсюдова выехать и опять-таки в Дрезден. Письма, ко мне адресуемые в Дрезден, перешлются ко мне сюда во Флоренцию, если б я остался во Флоренции, потому что я уже списался с дрезденским почтамтом. Но это крайний случай, и я все-таки надеюсь, что выеду в Дрезден отсюдова скоро, а потому, если захотите мне написать (чего буду ждать с алчностию), то пишите (25) отныне во всяком случае по следующему адрессу: Allemagne, Saxe, Dresden, а М-r Thйodore Dost<oiewsk>y, poste restante.

26 ноября 1983 года (я никогда этого не забуду, потому что 25 ноября 1982 года был день рождения моего сына) случилась встреча с Дюльбарой, женой нашего большого друга. В то время она была известной фарцовщицей в Москве, и благодаря ей я всегда была красиво одета. Она была очень красивой, избалованной узбечкой, понимающей в моде. Я всегда предпочитала мужской стиль, любила носить бархатные костюмы, и многие говорили: «Вот Гамлет пришел». Я платила за них большие деньги. Макс всегда восхищался моими нарядами, даже живя за границей, мои красивые вещи удивляли его.

Собственно переезд в Дрезден совершается нами по многим и необходимым соображениям, а главное - это город испытанный, сравнительно дешевый, даже с знакомыми, и там-то Анна Григорьевна предполагает осуществить свои надежды. (Это будет к началу сентября, то есть надежды.) Анна Григорьевна горячо Вас благодарит за Ваши добрые слова, она часто об Вас вспоминает и всё по России тоскует. Я очень рад, что теперешнее занятие развлечет несколько ее тоску. До свидания, друг мой! Три листка написал, а что сообщил? Ничего. Слишком уж долго мы были разлучены, а (26) от разлуки слишком много накопляется непонятного. Всё, что у вас в Петербурге делается, до меня отчасти доходит: имею \"Русский вестник\", \"Зарю\" и читаю \"Голос\", который здесь в библиотеке получается. Как Вам нравится \"Россия и Европа\" Данилевского? По-моему, это произведение - важное в последней степени, но боюсь, что оно у них в журнале (27) недостаточно выставлено. Комедию о Фроле Скобееве Аверкиева я считаю лучшим произведением за (28) нынешний год. С первого чтения был даже в восторге; теперь, со второго чтения, стал смотреть поосторожнее. Жму Вам руку крепко и обнимаю Вас.

И Дюльбара мне призналась, что 25 августа, ровно через 9 месяцев после рождения нашего сына, известная московская тусовщица и модель Нина Спада, проживающая в Париже, родила от Максима Дунаевского девочку. Для меня это было таким большим шоком, что вы себе не можете представить. Я не могла в это поверить ни при каких обстоятельствах.

Ваш весь и всегда Федор Достоевский.

Я вспомнила эту ночь, когда меня увозили из лучшего в Москве ресторана Дома композиторов на улице Огарева, 13 в роддом. Мы с Максимом спустились вниз поужинать. Я выпила много апельсинового сока и пошла танцевать, беременная, с животом, я танцевала, танцевала, мне было очень хорошо, и вдруг я почувствовала что-то очень неладное. Максим напился просто вдребезги. Я сказала: «Ты можешь продолжать гулять, а пойду поднимусь наверх, в квартиру».

(1) вместо: сколько припомню - было: кажется

(2) вместо: опять началась - было начато: про др<угое>

Я прихожу наверх, начинаю жаловаться свекрови, Зое Ивановне: «Что-то я себя не очень хорошо чувствую, мне кажется, я выпила очень много апельсинового сока, у меня вода какая-то». Она закричала: «Ты что? Ненормальная? Ты рожаешь, тебя необходимо срочно везти в больницу. Заку, срочно Заку звоните». Зак Исаак Рафаэлович – это мой врач и друг, который должен был принимать роды. Она отправила Ореста Конрадовича срочно вытаскивать Максима из ресторана, но он вести машину не мог, поэтому Орест Конрадович был за рулем, когда они с Максимом доставили меня в роддом. Максим был абсолютно пьян и счастлив. Судя по всему, история с Ниной Спада случилась именно в ту ночь, потому что он поехал в гости к нашим друзьям, семье Пахдингеров, которые жили в Хаммер-центре. Они очень любили устраивать вечеринки, там и растворился Максим Исаакович Дунаевский в районе 22 часов вечера в ту ночь, когда я рожала ему первого ребенка и наследника.

(3) было: поэта

(4) было: есть

Но давайте вернемся обратно, во времена съемок «Военно-полевого романа», когда наш сын, любимый Митюша, жил на даче в Снегирях с моей бабушкой. До момента этого безумного ремонта он часто жил в Долгопрудном, с моим папой и бабушкой, потому что моя мама уехала работать в Германию на пять лет. Никогда не забуду жестокость мамы Максима, Зои Ивановны, когда я ее изредка просила приехать в Долгопрудный и помочь мне с Митей, потому что я каждый день снималась в «Военно-полевом романе» и несколько раз должна была вылетать в Одессу. Она ответила мне просто: «А зачем мне привыкать к чужому ребенку? Вы потом разведетесь, а я буду страдать». Вот какая у меня была свекровь…

(5) далее было начато: а пос<ле>

Итак, получив от Дюльбары информацию о Максиме, я не взяла ничего из квартиры свекрови и убежала на Кутузовский проспект к двоюродной сестре Максима Лее Померанцевой, с которой нас связывала большая дружба. Она жила в большой квартире на Кутузовском проспекте. Ее муж Саша был профессор и академик. Это была известная интеллигентная еврейская семья. Лейка была полуночницей, засыпала не раньше 6 часов утра. И на их уютной кухне было все: и кофе, и сигареты, и что хочешь.

(6) вместо: бог - было начато: богом

(7) было: в душе

Мы втроем засели на кухне. Говорить я не могла. Я помню, что я сидела там, ни с кем не разговаривала, не ела, только курила и пила кофе. Я больше ничего делать не могла. Я не могла спать. И вот мы пришли к этому моменту. Я иссушила себя на 8-10 килограммов сразу же.

(8) было: сцена

Через четыре дня приехал Максим. Как сейчас помню, мы вышли с ним на балкон, выходящий во внутренний дворик, чтобы нас никто не слышал. Я задала ему самый ужасный вопрос, который простить себе не могу по сей день, – такие вопросы задавать нельзя! Но моя любовь и ревность были настолько велики (ну, молодая я была, 25 лет, любила, ревновала и не понимала, что мужик – это охотник, и его надо было просто отпустить). Конечно, Максим начал оправдываться, говорил, что ничего не было, что сумасшедшая Дюльбара неизвестно о чем болтает… и что все в нашей стране и в этой ужасной Москве умирают от зависти и все только и хотят нас разлучить. И вот я сказала: «Я все понимаю. Поклянись мне жизнью Митеньки, что это неправда». Максим ответил: «Да, я клянусь тебе жизнью сына, что этого не было».

(9) было: бедного

То, что это было, знает сейчас вся страна. На ток-шоу Андрея Малахова приезжала дочка Максима Алина Спада. Меня приглашали на это шоу и предлагали мне баснословную сумму для того, чтобы я вышла и рассказала всю ситуацию. Я им ответила, что деньги мне очень нужны, я приеду, но обсирать Максима не буду. Ибо я верю в любовь. Каждый человек может совершить ошибку, но я убеждена, что если один человек любит другого человека по-настоящему, то эта любовь сохраняется навсегда. Кстати, у нас с Максимом потрясающие отношения. Я его искренне люблю по сегодняшний день. Понимаете, мне с ним хорошо, мне с ним удобно. Это, конечно, смешно, но я бы запросто вышла за него замуж второй раз, как Элизабет Тейлор и Ричард Бартон два раза женились и два раза разводились. Вот так любовь! А на ток-шоу я не поехала.

(10) вместо: кончать былины - было: останавливаться

(11) вместо: об котором ... ... особенное - было: об котором могло бы быть

Но от Максима, по сути, я получила двойной удар. За два дня до того, как появилась Дюльбара и сообщила мне страшные новости, мне принесли информацию, что на роль Мэри Поппинс была утверждена актриса Анастасия Вертинская. Я сказала Максиму: «Мэри Поппинс я тебе никогда, никогда не прощу, ты же знаешь, что только я могу сыграть эту роль, ты же знаешь, что это музыка нашей с тобой любви», – развернулась и вышла из комнаты. Вот эти события сплелись вместе – два предательства.

(12) вместо: и далее - было: и до бояр

(13) было: прошел далее

12.3 Как потерять уважение в браке

(14) далее было начато: в пись<ме>

Игры в теннис до 3-х ночи. Дырочки в стекле. Погоня за каждой жопой

(15) далее было: важно

И вдруг на меня нападают другие воспоминания… С какой же болью я возвращаюсь к ним! Они терзают мою душу.

(16) было: разойдется

Петля опасности на моей шее затягивалась с каждым днем, Меня запугивали и следили за любыми действиями все больше и больше.

(17) было: месяцев

Я понимала, что мне необходим развод. Я этого не хотела. Я этого очень не хотела. Интересно то, что это было время, когда я любила двух мужчин одновременно: Максима и Максимилиана. Разница состояла только в том, что с одним из них (Максимом) близких отношений уже не было. Но любовь была.

(18) вместо: что я в отсутствии - было: что меня нет

В безвыходном положении я пошла в суд, поговорить с судьей. Я пришла и попросила его развести нас как можно скорее, желательно через 48 часов. Судья был в шоке: «Что вы, уважаемая Наталья Эдуардовна? У нас по закону развод дают только через два месяца после подачи заявления, и то это в лучшем случае». – «А мне нужно послезавтра». – «Но это же невозможно…» – «Ну что ж, значит, послезавтра меня уже не будет», – сказала я абсолютно серьезно. Я решила объяснить ему всю ситуацию и рассказать абсолютную правду. Ему стало очень грустно: «Вы хоть понимаете, что вам придется отказаться от всего и уйти на улицу? Вы готовы это сделать?» Я была согласна.

(19) далее было начато: это за<йти?>

Но без согласия Максима сделать это было невозможно – и я пошла с ним договариваться. И я очень благодарна Максиму за то, что в тот момент он выступил моим защитником. Ситуация была непростая. Я ведь встречалась с иностранцем в Советском Союзе, будучи замужем за очень известным и любимым моей страной человеком!..

(20) было начато: начал<ся>

Мы приходим разводиться. Боже, как это все грустно… Нас спрашивают причину. Я не знаю, что ответить. Помню только ответ Максима, он встал и сказал следующее: «Ну, если моя жена потеряла ко мне уважение, то о чем мы можем говорить?» Я запомнила только удар молотка – и все закончилось. И я пошла домой.

(21) было: через меня

Мне было так грустно… И я вспоминала все наши сложности с Максимом. Как он не напомнил режиссеру «Мэри Поппинс», что его подруга, вообще-то, Наталья Андрейченко – актриса, которая хочет эту роль. И как в самую сенсационную ночь появления на свет его первого ребенка он зачинал второго. И как я ждала его до трех ночи, унизительно выдувала дырочки в покрытом инеем стекле, чтобы разглядеть, вернулась его машина или он все еще якобы «играет в теннис». И когда мы ехали на машине и он поворачивал голову за каждой ж*пой, иногда на 180 градусов, чуть не врезаясь в светофор. Это смешно… Но: один раз я не выдержала и просто на ходу выбросилась из машины, поранив себя… Это сейчас я понимаю, что это была молодая глупая ревность, а тогда для меня это было настоящим происшествием, бедой, трагедией. И вот я плелась из суда по Тверской улице, и слезы текли по моему лицу… Это было завершением важной эпохи моей жизни.

(22) далее было: а нет, так <2 слова нрзб.>

И, несмотря ни на что, я действительно его любила. Мы столько времени провели вместе, спали вдвоем в малюсенькой постели у друзей на Кутузовском, пока у нас шел ремонт. Появление Максимилиана Шелла стало для меня в тот момент спасением души, глотком воздуха. Вот как все было сложно и неоднозначно.

(23) было: прежнюю просьбу

12.4 Воплощение мечты

(24) далее было: Прошу Вас тоже очень

Приглашение Леонида Квинихидзе. Танцы с Азарием Плисецким. Как опустить голос на октаву?

(25) было: напишите

Итак, после двойного предательства со стороны Максима я по-прежнему нахожусь у Леи, не сплю и не ем – так как после клятвы Максима я с ним все же не уехала. Раздается звонок в 03:30 утра. Лея снимает трубку и с огромным удивлением говорит: «Наташа, тебе звонит Леонид Квинихидзе». Леонид Квинихидзе тоже жил на Кутузовском проспекте.

(26) далее было: а в таком

Леня говорит:

(27) было: в редакции

– Наташа, ты можешь ко мне срочно приехать?

(28) далее было: весь

А съемки идут уже ровно неделю.

368. В. И. ВЕСЕЛОВСКОМУ

Я отвечаю:

14 (26) августа 1869. Дрезден

– Ленечка, ты понимаешь, который сейчас час?

– А ты что, в постели уже?

Дрезден 14/26 августа/69.

– Нет, я сижу на кухне.

Милостивый государь Владимир Иванович,

– Так в чем дело? Приезжай.

На днях я получил от Аполлона Николаевича Майкова, из Петербурга, первое известие о смерти тетки моей, Александры Федоровны Куманиной, в Москве и о том, что Вы, вместе с братом моим Николаем Михайловичем - опекун Достоевских (то есть, конечно, детей брата моего, покойного Михаила Михайловича Достоевского). Вместе с тем Аполлон Николаевич сообщает мне (узнав об этом от знакомого Вашего г-на Кашпирева, издателя журнала \"Зари\"), что Вы выражали мнение, что, так как в завещании Алек<сандры> Фед<оровны> Куманиной есть статья, по которой 40000 руб. назначаются в какой-то монастырь и что так как покойная Александра Федоровна была уже не в своем уме, когда это завещание писала, \"то статью эту и завещание можно легко уничтожить\". При этом Аполлон Николаевич присовокупляет Ваши слова (узнав об них всё через того же г-на Кашпирева), что если б я изъявил Вам, хотя бы письмом, свое согласие о начатии дела, то Вы бы не отказались начать хлопотать о нарушении завещания.

– Сейчас буду.

Прежде всего позвольте Вам изъявить искреннюю мою благодарность за внимание к интересам моим и Достоевских, а затем позвольте прямо приступить к делу.

Я еду к Квинихидзе. Приезжаю, он сажает меня на диван и говорит: «Ты прости меня, ради Бога, я не знаю, как такое могло случиться. Мы друзья. Мы с тобой вместе: ты мне и пела, и танцевала, и мы дружим по-настоящему, но я никак не мог понять и увидеть, что именно ты и есть Мэри Поппинс. Я прошу тебя, сыграй Мэри Поппинс».

Во-первых, я только что теперь узнал, от Аполлона Николаевича, не только о статье завещания, но даже о самой смерти тетки. Никто меня не уведомил. А потому позвольте прежде всего обра<ти>ться к Вам с убедительнейшею просьбою сообщить мне письмом, сюда в Дрезден, о том, когда именно умерла тетка? В чем (хотя бы вкратце) состояло ее завещание? Что досталось Достоевским и Николаю Михайловичу? Что досталось Ивановым и Андрею Михайловичу Достоевскому? Затем, что досталось остальным родственникам, племянникам и внукам Александры Федоровны и, главное, Ольге Яковлевне Нечаевой (жившей с нею и ходившей за ней), которую мы все, Достоевские, называем нашею бабкой, жива ли она и совершенно ли здорова? (Я считаю, что в деле о нарушении завещания, если б оно началось, мнение Ольги Яковлевны может иметь чрезвычайную важность.)

Вы знаете, с одной стороны, это был шок. С другой стороны, это было для меня совершенно нормально. Я знала об этом внутри себя. Как я уже говорила, у меня всегда была удивительная связь со Вселенной. И я понимаю, что Вселенная всегда исполняет волю человека. Но для этого необходимо не только мечтать, а верить в это на 100 % и рассматривать это уже как случившееся событие, и когда подключается намерение (мечта в действии), то происходит исполнение желаний.

Я знала, как надо ставить танцы, я видела эту роль, я создавала ее в голове, там все уже случилось, я каждый день об этом думала и мечтала! Вы можете себе представить, семь дней подряд идут съемки фильма с актрисой Анастасией Вертинской, а я в это время продолжаю фантазировать, как это спеть, сыграть, и точно знаю, как это станцевать…

Во-вторых, прямо и окончательно спешу Вам высказать, что если действительно завещание тетки подписано ею уже в то время (то есть в те последние годы ее жизни), когда она была не в своем уме, то я, со всею готовностию, рад начать дело о нарушении завещания и убедительнейше просить Вас принять в этом деле участие и руководство. В последние годы ее жизни (то есть в 1866 и 67-м годах, ибо в 68 и 69-м годах я уже был за границей) я видел тетку несколько раз и очень хорошо помню, что она была, в то время, совершенно не в своем уме. Хотя я ничего не знаю о завещании, но, может быть, действительно ее первоначальное завещание (если таковое существовало) подверглось изменению в эти последние годы. Вам, конечно, до точности это известно. Но если мысль об оставлении такого капитала монастырю зародилась еще прежде, давно, в то время когда тетка была в полном своем разуме, и, стало быть, была действительным и сознательным желанием ее, то как же мог бы я идти против ее воли? И как же можно в таком случае надеяться на успех дела, когда монастырь докажет через свидетелей, что завещание ему капитала было первоначальною и всегдашнею мыслию тетки?

И я говорю: «Да, Ленечка, конечно, я сыграю Мэри Поппинс». Дальше было одно чудо за другим. Раздается звонок в дверь в районе полпятого или пяти утра. Леня открывает дверь. В коридоре Максим Дунаевский. Мы с Максимом не общаемся, несмотря на то что он сказал, что ничего не было и поклялся жизнью Мити. Леня знал об этом и сказал ему очень просто: «Познакомься, Максим Исаакович, это наша новая Мэри Поппинс». Максим облокотился на косяк входной двери. И у меня создалось впечатление, что он начал по нему съезжать вниз. Для него это был самый большой шок.

Излагая это, обращаюсь к Вам, многоуважаемый Владимир Иванович, единственно с убедительнейшею просьбою об разъяснении мне главной сущности этого дела и какие собственно могут быть главнейшие надежды его выиграть? Затем обращаюсь к Вам - в случае если Вы всё в тех же мыслях и при тех же взглядах, как передавал Аполлону Николаевичу г-н Кашпирев, - с просьбою руководить меня, наставить меня в подробностях, разъяснить мне некоторые пункты, о которых я не имею понятия (н<а>прим<ер>, надо ли, чтоб еще кто из Достоевских и вообще из наследников начал дело вместе с нами, а если нет, то не будет ли кто из них заинтересован противустать ходу этого дела и вредить ему?).

Леня рассказал мне, что Настя отказалась танцевать. Она сказала, что это бред сивой кобылы. И ко всему прочему, она была непоющей актрисой, но фонограмма-то была записана под нее. Взяли певицу, которая озвучила мои песни, которые я пела с Максимом за роялем ночами. И это была самая большая проблема, которую необходимо было решить в ту же символическую ночь.

Я сказала: «Вы хотите, чтобы я играла Мэри Поппинс? Но вы же понимаете, что я поющая актриса. И ты знаешь, Максим, что я часто исполняла различные песни в твоих мюзиклах и фильмах. Как же мы поступим в этом случае?»

Вообще я вижу, что неразъясненных вопросов и фактов в этом деле для меня чрезвычайно много. Во всяком случае покорнейше прошу Вас написать мне обо всем этом сюда в Дрезден. Сообщенному мне Аполлоном Николаевичем известию о Вашем мнении и взгляде на это дело и о выраженном Вами участии к моим (и Достоевских) интересам я не могу не дать полной веры или предположить в передаче г-на Кашпирева Аполлону Николаевичу ошибку. А потому, повторяя Вам мою благодарность, льщу себя надеждою, что Вы не рассердитесь на меня за то, что отягощаю Вас просьбою о подробном разъяснении иных обстоятельств. Если право за нас и надежда выиграть дело с нашей стороны, - то как же можно не воспользоваться обстоятельствами и не начать дела? Вот мое мнение.

Адресс мой:

Леня дал мне послушать фонограмму… Я плакала. А затем сказала: «Все, конечно, гениально. Но у вашей певицы высокий голос, а у меня – низкий». Они оба сидели и долго думали. Я прервала это молчание: «У меня есть предложение. Первое: никто и никогда не узнает о том, что на роль была утверждена актриса Анастасия Вертинская, это нехорошо по отношению к ней. Второе: никто и никогда не узнает, что пела не я». Мы закрепляем наше согласие пожатием рук. «А я, со своей стороны, обещаю вам, что я подниму высоту своего голоса на октаву и буду говорить высоким голосом». Максим сказал, что это невозможно и не удавалось никому. «Хорошо, Максим Исаакович, мы посмотрим, может быть, никому и не удавалось, а Андрейченко это сделает». И я сделала. Я изменила свой голос, я говорила в фильме практически не своим голосом, зато он так незаметно перетекал в фонограмму, что никто и не догадался (у нас не было времени переписывать фонограмму, в противном случае киностудия «Мосфильм» просто закрыла бы проект). Несмотря на наше рукопожатие, мужчины не сдержали своего обещания.

Allemagne, Saxe, Dresden, а M-r Thйodore Dostoiewsky, poste restante.

Примите уверение в моем искреннем к Вам уважении.

Честь имею пребыть, милостивый государь, покорнейшим слугою Вашим.

На следующий день я была на киностудии. И самое удивительное в том, что не надо было переделывать ни один костюм. Платье моего любимого кобальтового цвета село на фигуру миллиметр в миллиметр. Шляпы были моего размера. Перчатки подошли, а это дело очень тонкое, они или отвратительно висят, или элегантно обтягивают и облегают руку. Такое чувство, что и костюмы шились для меня… Я сразу оказалась в сказке, которую я создала в своей фантазии и воображении. Я понимала, что я на месте, что я дома. И сразу же начались съемки.

Федор Достоевский.

Также нужны были репетиции по танцам, и я сказала Леониду Квинихидзе: «Я имею балетное образование, но я – джазовая танцовщица, нам нужен большой зал, мы будем ставить танцы». Репетиции проходили в Большом театре, а хореографом фильма стал Азарий Плисецкий.

Р. S. В Дрездене, по обстоятельствам, я пробуду довольно долго, по крайней мере всю зиму.

Достоевский.

Азарий Плисецкий – брат Майи Плисецкой, удивительный человек. Он работал с Морисом Бежаром в Марселе, но приехал в Москву именно для этой постановки. У нас с ним случился красивый и творческий роман (несмотря на его увлечения мужчинами). А я чувствовала себя свободной после предательства Максима. У Азария был желтый мерседес, который обожал мой сын, именно на нем мы забирали Митю из Снегирей и катали по городу. Кстати, эта машина была использована в качестве такси в фильме «Мэри Поппинс», именно на ней приезжает миссис Эндрю.

369. А. Н. МАЙКОВУ

14 (26) августа 1869. Дрезден

Каждый день балетная разминка длилась один час. Мы работали над номером «Леди Мэри» минимум неделю. Леня Квинихидзе безумно злился и говорил: «Будем снимать как есть». И конечно, мы чуть не повздорили, потому что я ответила: «Сам будешь снимать как есть, а я буду снимать как надо».

Дрезден 14/26 августа/69.

Ужасно рад Вашему отзыву и, уж разумеется, напишу, не дожидаясь Вашего большого письма, милейший и драгоценнейший друг Аполлон Николаевич. (Но помните, помните, дорогой человек, что Вы обещали мне большое и скорое письмо!) Благодарю, во-первых, за мысль обо мне и о моем интересе. Я написал Веселовскому. Повернуть дело (то есть даже и со мною) зависит теперь от него. Прочтя всё внимательно, что Вы мне написали, я рассудил, что в деле этом надо начать с осторожности. Этакое дело - щекотливое дело! Что тетка была не в своем уме несколько лет (года 4 последних наверно) тому и я многократный очевидец, и если надо, то найдутся 100 свидетелей. Но, с другой стороны, я ровно ничего не знаю о ее завещании и о настоящих ее намерениях насчет монастыря. Одно укрепляет меня в намерении - это то, что Веселовский должен основательно знать всю сущность ее завещания, равно и о том, кто будет против нас и кто за. Одним словом, я написал ему в том смысле, что я слышал от Вас (а Вы от Кашпирева), что он говорил такие-то слова и изъявлял такое-то мнение. Вслед за тем я прошу у него разъяснения фактов и обстоятельств, подробностей завещания и заключаю тем, что если он твердо уверен в том, что завещание редактировано в последнее время, то есть не в своем уме, и что право, стало быть, очевидное, то чтоб не оставил меня советами и руководством и изъяснился бы со мной в этом смысле: \"Я же дело начать, разумеется, готов при вышесказанных обстоятельствах\".

Прошла неделя. Мы с Азарием работали, работали и работали, но я понимала, что мы не можем схватить характер героини. Я объясняла Азарию: «Пойми, мой золотой, характер не прослеживается… Она ведь удивительная: она и элегантная, она и резкая, она и с юмором, она и хулиганка. Она – разноплановая. А мы с тобой занимаемся балетом, и Мэри Поппинс у нас летает, как бабочка. Ты мне выстраиваешь эти красивые па, и я их исполняю, имея балетное образование. Но ты пойми, что наша героиня другая». И я начинаю ему показывать. Я становлюсь в джазовые позы, я начинаю открывать руки совсем не так, как ставил Азарий. И, о чудо, как же я люблю, когда люди меня слышат… Господи, благослови Азария… Он не стал со мной ругаться и спорить, он дал мне свободу, и поэтому я начала танцевать сама, как я это чувствую. И именно благодаря этой свободе получилось то, что увидели и полюбили зрители.

Вот как я написал. Теперь от Веселовского буду ждать ответа, то есть разъяснения и руководства. Вы пишете, что я должен сделать это (1) не только для себя, но и для семейства Михайлы Михайловича. Уверяю Вас, мой дорогой, что я, в случае правильности дела, - пустился бы хлопотать не только для семейства дорогого моего покойника, брата Миши, но даже не упустил бы дела и для себя одного. Что же касается до семейства, то вот Вам факт: знаете ли, что я от Вас, от первого, получил известие о смерти тетки. Никто не уведомил! Хороши? По-моему, это признак того, что у них деньги есть и что они что-нибудь получили (то есть, значит, я уже не так нужен). Я, однако же, очень был бы рад, если б они хоть что-нибудь получили; хоть на время тягость бы спала с моего сердца, потому что всё последнее время сам нуждался и ни рубля уж не мог послать. Не можете ли Вы, друг мой, узнать, получили ли они хоть что-нибудь, и уведомить меня (потому что сами они не уведомят, если получили). Эмилия Федоровна (хотя я из кожи лезу) написала мне укорительное письмо неизвестно за что. Если б они знали о том, что я женины вещи закладывал, чтоб им помогать! Если мало все-таки, то чем же я виноват? Несмотря на то, Эмилия Федоровна в своем письме ко мне не захотела упомянуть об Анне Григорьевне и ответить на ее поклон (2) (жена в каждом письме моем посылала ей от себя свой поклон). Я же именно уведомил их перед этим о ее беременности. Значит, уж очень на меня сердятся. Так как мне послать в эти три месяца было нечего, то я ничего не отвечал. Им же адресс мой был известен (могли бы у Вас справиться, если б сомневались в адрессе, потому что я хотя только 10 дней в Дрездене, но все-таки получал по дрезденскому адрессу некоторые письма и во Флоренцию, уведомив из Флоренции двумя строчками дрезденский почтамт). Так что неуведомление о смерти тетки - даже мне обидно, и в одном только отношении, повторяю, может быть хорошо, - в том, что, значит, у них есть деньги, что они получили и не так нуждаются. Дай-то бог, дай-то бог, ибо собственные дела мои далеко не так хороши, как я прежде рассчитывал.

12.5 В шпагате с разорванной связкой

Да, я всего только 10 дней в Дрездене. Вместе с этим письмом к Вам я посылаю, сегодня же, несколько строк и Николаю Николаевичу. В письме к нему я вкратце описываю мое последнее житье-бытье во Флоренции. Чтоб подняться из Флоренции до Дрездена втроем (ибо с нами мать Анны Григорьевны) и ехать с расстановками (ибо я вез с собою беременную на 8-м месяце) - надо было припасти знатную сумму. Катков прислал, но почти половину 2000 франков, которые он прислал, мы уже зажили во Флоренции в долг; на остальное переехали-таки. Теперь основались в Дрездене довольно удобно и, конечно, прозимуем. Я наконец сажусь за работу. Три месяца во Флоренции я потерял от жары! Что за горячий город. Доходило к 3-м часам пополудни до 34 и даже 35 реомюра в тени. По ночам 27, 28 и к утру разве, к рассвету, к 4-м часам 26. И что же, даже до последнего времени встречались на улицах англичане, французы, даже русские путешественники. Ехали мы через Венецию, через Триест (по морю), через Вену и Прагу. Венеция и Вена (в своем роде) ужасно понравились жене. Мы хотели и положили основаться в Праге, а не в Дрездене. И что же? Три дня жили в Праге, искали квартиры и не нашли - с тем и уехали. Дело ясное: город не посещается иностранцами совсем; а потому квартир с мебелью и прислугой и в заведении нет, кроме как по одной маленькой комнатке (в одиночку) для студентов. В отелях же и в пансионах нам не по карману. Оставалось, стало быть, нанять квартиру пустую, то есть стены, и купить всю мебель, всё хозяйство для кухни, нанять служанку и заключить контракт на 6 месяцев (ибо все квартиры в городе по контрактам на 6 месяцев). Кончилось тем, что мы отправились дальше до Дрездена, нам уже знакомого и где, кажется, в каждом доме (3) отдаются квартиры (4) с мебелью и прислугою: такова промышленность! А между тем я воображал и мечтал о пользе для себя от пребывания в Праге. Воображалось мне даже, что на предполагаемых скоро празднествах, между русскими, встречу, может быть, и Вас. Напишите мне, не поедете ли и, во всяком случае, приглашали ли Вас от Комитета?

Сцена на мостике «Мосфильма» и дарящий надежду ветер перемен

Что же касается (возвращаясь опять) к завещанию тетки, то дело это, если б и обернулось самым благоприятным образом в мою (и Достоевских) пользу, то во всяком случае для меня, в настоящее время, представляет в себе нечто слишком отдаленное, чтоб возлагать какие-нибудь надежды и цели. При самом благоприятном обороте оно разрешится года в три, не меньше. Мне же (хотя бы садиться в долговую тюрьму) надо возвратиться в будущем году в Россию. Да, теперь дела так для меня обернулись, что мне садиться в России в долговое отделение выгоднее, чем оставаться за границей. Здоровье мое вещь крепкая, если не говорить о припадках, и я всякое стеснение перенесу, но если еще пробуду здесь с год, то не знаю, в состоянии ли буду что-нибудь писать, не только хорошо, но даже как-нибудь, до того отвыкаю от России. Я это чувствую. (5) С другой стороны, Анне Григорьевне очень скучно без России, я это вижу. К тому же, если мы и потеряли одно дитя (дитя, которому я подобного не видывал по здоровью, по красоте, по понятию, по чувству), то единственно потому, что не сумели справиться с заграничной манерой взращения и воспитания детей. Если потеряем и теперешнего, ожидаемого, то тогда мы оба впадем в настоящее отчаяние. Сроку Анне Григорьевне в настоящую минуту maximum недели три. Я ужасно боюсь за ее здоровье. Первую беременность она выдержала молодецки всю. Нынешний же раз совсем другое: беспрерывно прихварывает и, кроме того, беспокоится, нервна, впечатлительна и, вдобавок, боится серьезно, что (6) умрет в родах (вспоминая муки при первых родах). Такие страхи и беспокойства, у натур не робких и не вялых, действительно опасны, и потому я очень беспокоюсь. Кстати: жена кланяется Вам и Вашей супруге горячо. Она горячо и часто вспоминает об Вас, благодарит Вас за поздравление с романом, и мы положили, еще 8 месяцев назад, звать Вас опять в крестные отцы. Не откажите же, Аполлон Николаевич, пожалуйста; это наше непременное и чрезвычайное желание. (Ваша кума, по-прежнему, Анна Николавна, Вам известная, - мать Анны Григорьевны.)

Во время наших репетиций я сильно повредила себе связку в паху (практически порвала). В это время проходил Московский международный кинофестиваль. На киностудию «Мосфильм» приехало несколько тысяч людей и корреспондентов со всех стран мира. Они со своими фотокамерами облепили нашу съемочную площадку, где с высоченного крана мы должны были снимать танец «Леди Совершенство». Врач сказал мне очень серьезным тоном: «Вам не только танцевать, вам ходить запрещено. Это очень опасно, связка может не срастись». Я не просто хромала, я еле-еле ходила, но продолжала сниматься в фильме и исполняла танец «Леди Совершенство» с абсолютно разорванной связкой.

Вообще говоря, собственно у меня - время теперь очень хлопотливое: забот ужас как много, а тут же надо садиться писать - в \"Зарю\" и потом начинать большую вещь в \"Р<усский> вестник\". 8 месяцев уже не писал ничего. Начну, разумеется, горячо, но что-то будет дальше. Мысли кой-какие есть, но надо России.

Разумеется, я лучше Вас самих знаю, как Вы живете летом, и знал заране, что Вы мне до осени не напишете. Но, однако же, был один пункт, по которому я все-таки рассчитывал получить от Вас две строчки уведомления. Не в укор говорю, разумеется. Это насчет Базунова и издания \"Идиота\", собственно о том, да или нет, потому что возлагать на Вас, дорогого человека, подобные хлопоты окончательно и думать не смею, да и неприлично было бы даже с моей стороны Вас до такой степени беспокоить. Но известие о да или нет с мнением Базунова было бы интересно. Я, впрочем, теперь жажду запродать издание не очень. Потом - может быть даже выгоднее, и, кроме того, у меня, во всяком случае, теперь другие цели и намерения; ибо возвратиться в Россию на следующий год я положил во что бы то ни стало.

Буквально через день Квинихидзе назначает съемку, когда Мэри Поппинс с семьей Бэнксов и детьми в танце выскакивают из дома на улицу. И там я должна была лететь на шпагате, а у меня одна нога падала вниз. Я не могу вам передать, через какую боль создавалось это великое произведение…

Но - еще просьба, дорогой друг! Напишите мне что-нибудь о Паше! Я томлюсь и мучаюсь, думая и раздумывая о нем. Я знаю, что он получает жалование - если только продолжает служить, но мне ужасно как хотелось бы ему помочь. В настоящую минуту не имею ни копейки лишней; но через месяц или недель через 5 отправлю в \"Зарю\" повесть, которая по объему, кажется, наверно, будет стоить более того, что я взял вперед из \"Зари\". Тогда можно немножко опять уделить Паше (немного всё же лучше, чем совсем ничего). Мне же самому бог знает как нужны будут к тому времени деньги. Достоевские же, вероятно, кой-что получили и некоторое время, может быть, не будут во мне нуждаться. Напишите мне об этом, голубчик.

Напишите мне тоже о себе. Напишите мне обещанное большое письмо. Полагаю, что ко времени прибытия этого письма в Петербург Вы тоже воротитесь с дачи.

Но, несмотря ни на что, мы закончили наши съемки триумфально. И когда мы сняли финал фильма, сцену на карусели, и все разъехались по домам, я осталась на съемочной площадке одна. Был рассвет. Я сидела одна-одинешенька на киностудии «Мосфильм» на мостике, который был построен на нашем пруду для нашего фильма. Лучи восходящего солнца нежно ласкали мое лицо… Я сидела и плакала, плакала, плакала…

Крепко жму Вам руку, кланяюсь Вашей супруге.

Знаете что, мне приходит иногда в голову, что мы гораздо более отстали друг от друга, чем кажется, и что нам уже трудно в полноте передавать свои мысли в письмах.

Ваш весь завсегда Федор Достоевский.

13. «Зачем ты отправил меня в монастырь?»

Адресс мой:

Allemagne, Saxe, Dresden, а M-r Thйodore Dostoiewsky, poste restante.

13.1 История «Зимней вишни»

(1) далее было: и для себя

(2) далее было: потому что

(3) далее было: в городе

Сложный выбор между фильмами, которого у меня не оказалось

(4) далее было: и стол

(5) далее было: несмотря на все виденное