Сели на автобус, поехали к центру. В везде было полно милиции с карманными передатчиками. В кремлевские ворота одна за одной въезжали черные машины. На Красной площади спешно доканчивали убирать октябрьское оформление и развешивали огромные флаги с черными лентами. А в остальном ничего особенного, только люди несколько суетливее и очереди явно длиннее. Когда проезжали по Большому каменному мосту, неожиданно вспомнил сон, приснившийся месяца три назад, летом на даче. Тоже этот мост, но раз в десять шире и длиннее, чем в реальности. Башни Кремля на другом берегу видны где-то на горизонте. И от башен прямо на меня несутся удивительные и страшные сооружения, наподобие передвижных лозунгов, какие возят на демонстрациях, но не красного, а черного цвета. Размеры тоже громадные. Белые по черному фону надписи и черные флаги. И со всех сторон из динамиков гремит молодой и необычайно ражий голос, который с предельной яростью обличает империалистов и поджигателей войны. И от всего этого, в особенности от голоса - острое чувство предсмертной тоски. К счастью, моментально проснулся.



14.XI.82

Вчера поехал в Ж., чтобы привезти картошки. В сентябре накопали на колхозном поле килограммов сто. Поле до того убирали и солдаты, и студенты, но картошки после них все равно осталось необычайное количество.

Погода очень теплая для ноября. Вчера было плюс 10 градусов, светило солнце. Воздух в лесу по вкусу напоминал недоспелое яблоко. Снег уже выпадал целых два раза и морозы были, как настоящей зимой, но теперь все растаяло.

Остался там ночевать. В августе, наконец, провели электричество. Сидел чуть ли не до 3 ночи - читал и сочинял. В полном одиночестве. Во всем поселке было, наверное, 2 - 3 человека. Точно король сидел. Как в песне на слова Ю. Мориц:

\"Я с тобой.\" \"Нельзя, любимый.

Не надейся, не возьму.

В те края дорогой мнимой

Едут все по одному.\"

В литературные сферы, то есть. Правда, в попутчики мне никто и не набивался.

Сегодня вечером автобус в Хотьково не пошел, пришлось сесть на встречный, в Дмитров. Ехать на 10 минут дольше.

Недавно слышал по вредным голосам, что во время строительства канала возле Дмитрова был крупнейший концлагерь \"Дмитлаг\". Чуть ли не миллион заключенных. Следующая за Дмитровом станция называется \"Каналстрой\", есть и другие в том же роде: \"Ударник\", \"Темпы\". Смешно, конечно, признаться, но мне кажется, что и вся Савеловская дорога до сих пор сохранила явно лагерный облик. Мост на пересечении с каналом окружен столбами с колючей проволокой, а в будке рядом с полотном стоит часовой. До сих пор стоит. Ярославская дорога ведь явно важнее Савеловской, но даже на ней часовых возле мостов не ставят.

Кроме того, почти каждую поездку замечаю там неприятные компании, не только хулиганские, но и явно уголовные. (В отличие от той же Ярославской, где чувствуется близость Троице-Сергиевой лавры: встречаются бабки в платках, читающие религиозные книжки и мужчины поповского вида - с волосами и бородой, хотя и в штатском.) В этот раз какие-то пьяные парни всю дорогу дубасились в тамбуре. Целый час, хотя и с перерывами на отдых. Время от времени возвращались в вагон, мирно разговаривали и обнимались. Затем опять ссорились и говорили друг другу: \"Может, пойдем выйдем?\". Выходили и в тамбуре возобновлялись вопли и грохот.



5.4. Молчаливая демонстрация

По поводу майского снега (Шестой фрагмент второй редакции)

…Колька пришел на площадь без двадцати семь; народу там было уже заметно больше, чем обычно в это время, не говоря о милиции: возле памятника торчал целый взвод ментов и вокруг в сквере тоже; через каждые двадцать метров.

Колька сел пока что на одну из лавочек, двумя полукружиями охватывающих памятник. Вытащил из кармана печеньице и начал его медленно, откусывая мелкие кусочки, поедать. Сигарета, конечно, в такой ситуации очень бы не помешала, но сигарет с собой у него не было. Почти все места на лавочках, несмотря на довольно сильный мороз, были заняты. А прямо напротив Кольки стоял топтун. Колька сразу понял, что это именно топтун. Стоит на одном месте, как приклеенный и периодически не спеша поглядывает по сторонам. И морда такая особенная.

Через некоторое время толпа вокруг памятника заметно уплотнилась и лавочка тоже оказалась полностью забитой. Люди сидят и внимательно смотрят в сторону памятника. Точно в театр пришли. Фонари на площади натриевые и лица у всех бледно-желтого цвета.

Без пяти семь кто-то рядом произнес: \"Ну, пора!\" и несколько человек разом встали и направились к памятнику. Но большинство осталось сидеть. И тут Колька увидел, что мимо идет человек вполне приличного вида с бородой. Идет вроде как сам по себе, но с обеих сторон его сопровождают два милиционера. Спустились по ступенькам за памятником и свернули в аллею. Повели его, видимо, в одну из ментовозок, в изобилии припаркованных по периметру сквера. А еще через минуту кто-то заорал что-то неразборчивое и туда сразу рыпнулся со всех сторон десяток милиционеров. Орали в гуще толпы и Кольке сперва ничего не было видно, но потом мимо Кольки провели еще одного человека - в обвисших брюках и старом пальто. Его, в противоположность первому, волокли за обе руки и подталкивали сзади, а он упирался и кричал: \"Бандиты!\" Но его тоже очень быстро увели из поля зрения.

Колька поднялся, подошел к памятнику. Толпа уже стояла совсем плотная, оставив лишь два коридора для людей, идущих из кинотеатра к станции метро. Наверное, не меньше тысячи человек, если прикинуть. А то и две. Перед самым памятником в толпе разрежение, стоит шеренга милиции плечом к плечу, а за ними, возле самых цепей, огораживающих памятник, - человек пять в штатском, но явно не топтунского облика. Их почему-то не хватают, хотя некоторые сняли шапки и держат их в руках. Ритуал заключается в том, чтобы явиться к памятнику и ровно в семь вечера снять шапку. Называется \"молчаливая демонстрация\". (Сам Колька капюшон куртки с головы скинул еще когда вставал с лавочки.)

Милиции к этому времени появилось совсем уж дикое количество, буквально на каждом шагу, пятьдесят на пятьдесят со штатскими. (Да еще сколько среди них топтунов.) Явились даже десяток милицейских полковников в папахах и пара генералов. Стоят на некотором отдалении и беседуют с топтунами.



Отпор литературному Смердякову (ТАСС, 11 декабря 1982 года)

Уже длительное время советская общественность с тревогой следила за деятельностью одного из сотрудников Минлитературы СССР Н.Цырлина. В его книгах читатели с недоумением замечали маниакальное стремление ко всяческому глумлению над нашей советской действительностью. Так, в своем пресловутом опусе, издевательски названном \"Строгое счастье\", Н.Цырлин утверждал, что жизнь в родной стране ему невыносима до такой степени, что он готов броситься на стенку. (Видимо, вслед за Смердяковым, печально известным персонажем Ф.М.Достоевского.) Руководство Министерства литературы считает, что ответственность за этот выпад должен нести не только Н.Цырлин, но и отдельные члены коллегии Минлитературы, в частности В.Э Поцек, с непосредственной подачи которого Н.Цырлину удалось пролезть в нашу советскую печать со своими \"произведениями\".

Разродившись этой антисоветской стряпней, Н.Цырлин ушел в глубокий ступор и с тех пор не опубликовал в советской печати ни строчки. (Нет, как говорится, худа без добра!) Все это время он, однако, продолжал числиться сотрудником Минлитературы СССР и не забывал регулярно получать зарплату. Будучи назначенным в руководство управления по контрпропаганде, он менее чем за два года ухитрился полностью развалить работу в этой области. Контрпропаганда на литературном направлении практически не велась. Известны случаи идеологических диверсий на этой почве.

А в дальнейшем свою творческую импотенцию Н.Цырлин решил компенсировать уже открыто антисоветскими деяниями. Чего стоит, хотя бы, его позирование летом прошлого года перед объективами буржуазных корреспондентов в облачении нищего оборванца! Это можно расценивать лишь как подрывную акцию, имеющую целью представить в клеветнической форме жизнь в Советском Союзе, вызвав тем самым раскол в мировом рабочем и национально-освободительном движении. Казалось бы, позитивные изменения, произошедшие в этом году в руководстве советской литературой, могли приостановить творческую и политическую деградацию Н.Цырлина. Обновленное руководство Минлитературы СССР по личной инициативе тов. Херова немедленно организовало широкое обсуждение его партийно-патриотического лица. Но к этому времени Н.Цырлин успел настолько запутаться в своих антисоветских интригах, что даже эту суровую, но товарищескую критику он использовал лишь как повод для новых провокаций. В последнее время его художества приобрели характер открытой оппозиции нашему обществу. Ему удалось сколотить вокруг себя преступную группировку, состоящую из пьяниц, хулиганов, тунеядцев и прочих отщепенцев нашей Родины. Совместно с этим низкопробным окружением он чуть ли не ежедневно устраивал буйные пьяные оргии, во время которых не только неизменно вел антисоветские разговоры, но и распространял подрывную эмигрантскую литературу.

Но даже этого Н.Цырлину в конце концов показалось недостаточно. Вчера он и его свита, находясь, как и обычно, в изрядном подпитии, учинили гнусный дебош возле памятника А.С.Пушкину, поэту, чье имя является священным для каждого советского, каждого русского человека. Этим глумлением над патриотическими чувствами нашего народа любовалось множество иностранных корреспондентов, заблаговременно уведомленных Н.Цырлиным. Отвратительное хулиганство Н.Цырлина и компании было своевременно пресечено четкими действиями правоохранительных органов и возмущенных граждан. Теперь оценку деяниям бывшего писателя будет давать наш советский суд. Не может оставаться в стороне и литературное руководство. На сегодняшнем совместном заседании Минлитературы СССР и его Особого спецпартполитотдела было принято единогласное решение: уволить Н.Цырлина из числа работников Минлитературы СССР за, как сказано в постановлении, \"систематическую дискредитацию высокого звания советского литератора\".

Руководство Минлитературы СССР и Особого спецпартполитотдела выражают уверенность в том, что этот решительный отпор клеветнику послужит хорошим уроком всем тем, кто ищет дешевой популярности на Западе и еще теснее сплотит советских литераторов вокруг нашей партии и правительства, вокруг нашей официальной идеологии, которая в условиях усиливающейся с каждым часом опасности капиталистической агрессии против нашей Родины продолжает уверенно вести нас вперед и вперед, от одной победы к другой победе!



5.5. Роскошная книжка

13.XII.82

Сегодня на практике все утро переписывал для диплома из разных журналов и отчетов. Один толстый переплетенный отчет, из которого не успел переписать, вынес домой, чтобы завтра на практику лишний раз не таскаться. Переписывать можно и дома.

Оттуда строго запрещено выносить любые материалы, даже несекретные, но это, сами понимаете - фигня. За полтора года вахтеры ошмоняли всего один раз, и то не меня, а Главкома, когда мы с ним шли через проходную и у него был толстый портфель. Случилось это месяц назад, вскоре после похорон, и мы с ним полушутя предположили, что работники охраны, учитывая гебистское происхождение нового вождя, решили отметить его воцарение таким оригинальным образом.

А в пятницу, заехав в университет за стипендией, обнаружил, что вход в Главное здание теперь охраняется милицией, которая у всех спрашивает пропуск. (У входа на факультет все еще сидят бабки-вахтерши и пропусков по-прежнему не требуют.) Бонифаций с вполне серьезным видом рассказал, что недавно, когда он шел через проходную, одетый в старый черный ватник и обутый в кирзовые сапоги, то милиционер, вместо того, чтобы потребовать пропуск, якобы заорал на него: \"Почему без номера, падло?!\" Не сразу я понял, что он шутит. Затем Бонифаций изложил версию, что терминология: Главное здание - \"зона А\", общежития - зоны \"Б\", \"В\" (и так далее - до \"К\" и \"Л\") имеет самое прямое значение. Строили университет заключенные, имелось множество отдельных рабочих зон, обозначавшихся буквами. Название \"зона\" с тех пор так и прижилось и даже буквы сохранились те же самые.

Происходят и другие события в том же вертухайском духе. От сотрудников на практике слышал про начавшиеся в последнее время облавы в магазинах, ресторанах и прочих публичных местах. Милиция неожиданно закупоривает выходы и требует от присутствующих предъявить документ, объясняющий, отчего в дневное время они не пребывают на рабочем месте. Одна тетка, будучи дома по болезни, вышла в магазин за продуктами, а там ее сгребли и сволокли в мусарню. В лягавку замели, я имею в виду. В ментовку, то есть. Педорасили в течение нескольких часов с дебильной добросовестностью: и на работу позвонили, и в поликлинику.

Я, конечно, не являюсь особым поклонником нового вождя, но очень сомневаюсь, что все эти выкрутасы - его личная инициатива. Настолько это глупо. Глупо и жалобно. Бессильная попытка заставить людей в рабочее время хотя бы посидеть на рабочем месте.

В \"Похождениях Хуренито\" Эренбурга описано, как Хуренито, направленный в провинциальный город на должность комиссара, издал декрет, воспрещающий гражданам с 10 утра до 4 вечера ходить по улицам. \"За исключением следующих по делам службы и снабженных соответствующими удостоверениями.\"

Напоминает также эпизод из одной еще более роскошной книжки. Самое первое опубликованное произведение самого вредного писателя в мире. Как начальник лагеря издал приказ: никому из заключенных в одиночку по зоне не ходить. Только строем под началом старшего.

Сегодня Чуркина наконец-то принесла обещанный еще весной номер \"Роман-газеты\" за 1963 год. Весь пожелтевший и потертый, страницы рассыпаются на куски. Читал сегодня весь вечер - взамен писания диплома. Настоящая энциклопедия советской жизни. Деньги в лагере запрещены и обращаются нелегально, причем лагерный курс рубля в несколько раз выше, чем на воле. (Наподобие валюты, на которую тут тоже можно купить гораздо больше, чем там.) Узаконены лишь заверенные начальством записки в лагерный ларек на определенную сумму. (Наподобие распределения квартир, автомобилей и прочего дефицита исключительно по месту работы.) Если по какой-то причине заключенный не потратил всю сумму, то остаток ее у него отбирается. \"Списывается\". (На воле, однако, они \"списывают\" в подобных случаях лишь безналичные деньги предприятий.) Все это, естественно, сопровождается повальным взяточничеством и воровством. Как и на воле.

Рассказал Чуркиной и Главкому, как десятого числа я ходил на демонстрацию. Начал я в тоне весьма восторженном: \"…И люди там были какие-то не такие, как обычно видишь на улицах, где столько алкашей и просто олигофренических морд…\"

Но Чуркина сразу меня урезала: \"Ага, ну понятно! Морды не такие! Одни жидки, небось, собрались, и ты с ними. Жалко, не похватали вас там всех.\"

\"За что? Я же просто смотрел.\"

\"Иди в синагогу - там и смотри. Уханова выперли - и до тебя доберутся. Тоже на всякие еврейские сборища ходил. Еще успеют до диплома.\"

(По Би-би-си уже в полночь сообщили о демонстрации. Что забрали 60 человек. Я просто вовремя ушел.)

Конечно, оскорбить мое русское национальное достоинство - задача весьма непростая, но тут как раз тот случай. Русский человек, стало быть, органически неспособен ни на активный протест, ни даже на пассивный (эмиграция). А если все же бунтует или эмигрирует - то он, стало быть, еврей. Я хотел ей возразить, что однажды проходил по ул. Архипова мимо синагоги и видел, что настоящие евреи на самом деле совсем не такие. Больше похожи на армян или вроде того. (Видимо, этим термином - \"еврей\" - объединяют несколько совершенно разных явлений.) Но Чуркина к этому времени уже стала рассказывать про Уханова.

В мае этого года Уханов - человек с нашего курса - сидел в какой-то очень вредной компании. Как сказала Чуркина - \"отпетые диссиденты, а не такие, как наш Олег, который только треплется\". Явилась милиция, потребовала у всех документы. Некоторые стали залупаться, их свезли в милицию и оформили им по 15 суток. Причем устроили так, что Уханов отсиживал свои сутки не сразу, а во время экзамена по \"научному коммунизму\". Явно специально, по сговору с факультетским начальством. Когда он отсидел и пришел на факультет, ему заявили, что сессия уже окончилась. А уже осенью выперли по абсолютно неполитической статье \"неликвидация задолженности\". Рядом с номером в общежитии, где они обыкновенно собирались, посадили стукача с магнитофоном, который записывал все их разговоры. Чуркина сказала, что она, узнав об этом, исследовала стены своего номера, расковыряла в одном месте подозрительно растрескавшуюся краску и увидела ржавые контактные пластинки и провода, уходящие вглубь стены.

\"Розетка, наверное, была.\"

\"Ну да, розетка. Под самым потолком. Настоящий слухач.\"

\"Так ведь сломанный.\"

\"Поставили новый в другом месте.\"

\"У тебя-то что им слушать?\"

\"А все подряд. Интересно же.\"

…Казалось бы - тоска кругом зеленая, всем на все накакать. А круче всего накакать на самое, казалось бы, главное - на то, какого ты лично об этом мнения. (\"Кричи с верхних нар что хошь - стукачи того не доносят, оперы рукой махнули.\" - как пишет писатель, вреднее которого нет на белом свете.) Садизм в чем-то даже более утонченный, чем если бы они интересовались каждым сказанным тобой словом. А оказывается, все это совсем не так. Не так все безнадежно. Не махнули оперы на тебя рукой. Кого-то оно до сих пор интересует, твое мнение. Удивительно. Кто-то хочет его непременно знать. Следовательно, кто-то его почему-то боится. Здорово. Жутко, но радостно. Ты сидишь за бутылкой пива, несешь какую-то чушь, а они этого боятся. Боятся и фиксируют, систематизируют твой пьяный треп, как Уголовный розыск - отпечатки пальцев и стреляные гильзы.

Нет - вот сделаю диплом и непременно пойду к ней в номер, встану там - перед облупленной стеной и дурацкими старыми железяками (точно перед телекамерами, прожекторами и залом, наполненным делегатами, гостями и корреспондентами) - - и скажу речь.



5.6. Враг - это ты

По поводу майского снега (Седьмой фрагмент второй редакции)

Колька неожиданно явился ко мне в первый день Нового, 1983-го года, притащив здоровенный рюкзак, облезлый чемодан и старый катушечный магнитофон. \"Извини, что не позвонил. Они, небось, прослушивают телефон, а тут такое дело. Магнитофон можешь пока слушать, он с катушками. А то у меня там Галич в основном. Зачем, скажут, вы, гражданин, Галича слушаете? Откуда взяли? А что мне еще слушать, они бы посоветовали…\"

Прошлым летом Колькина мать поступила на работу в какое-то военно-строительное учреждение. \"Расположено в пресловутом Павшине. Точно как у Галича: \"Дача в Павшине, холуи да топтуны с секретаршами.\" Там ей вскоре подсунули на подпись какую-то туфтовую бумагу и вскоре она попала под следствие со всем ихним начальством. \"Хапают они по-страшному. Генералы эти самые и остальные с ними. В Африке есть такие птички: крокодил покушает и лежит, разинув пасть, - отдыхает. А они к нему залетают и выбирают у него между зубов объедки. Крокодилу от этого, конечно, только польза, но при случае он и этих птичек тоже может сожрать. Для порядка. Чтоб не забывали, кто здесь главный.\"

Проработала она там месяца четыре, но ей самой ничего не перепало сверх зарплаты. Ладно бы тоже хапануть успела - все было бы не так обидно…

В тот день Колька вдруг увидел затормозившую возле их подъезда ментовозку и выходящую из нее милицию. Пересрал, конечно. Подумал, что это уже явились к ним с обыском и описью имущества. Но в дверь никто не позвонил ни через минуту, ни через десять. Потом оказалось, что какой-то козел в их подъезде в честь Нового года упился до такого буйного состояния, что родственники решили сдать его в милицию.

…А описывать их действительно пришли, но только через две с половиной недели. Девятнадцатого числа вечером. Явились трое - милиционер и два дружинника, которые исполняли роль понятых. (У одного из дружинников из-под гражданского пальто виднелись милицейские штаны.) Колька схватил радиоприемник - единственную оставшуюся неспрятанной ценную, но не громоздкую вещь, незаметно вышмыгнул из квартиры и принялся звонить к соседям. (Давно бы спрятал, но это же совсем тоскливая будет жизнь, если и вредных голосов не послушаешь.) Но там никто не открыл, пришлось возвращаться. Впрочем, суетился он зря: радиоприемник описывать не стали. Вообще мелкие вещи поленились описывать, описали только мебель.



1.I.83

Декабрь случился очень теплый, снег то выпадал, то полностью таял. Даже в конце декабря земля несколько дней подряд была голая. А сегодня ночью, в самый Новый год, как по заказу, началось дикое похолодание. С утра было 12 градусов мороза, теперь, к ночи, наверное, стало все 20. Позавчера была оттепель, а теперь лужи промерзли насквозь и их присыпало снегом. Ужасно скользко, да еще дует сильный ветер, в точности, как в известной поэме Блока:

Белый снежок -

Под снежком ледок…

…Ветер, ветер -

На всем Божьем свете.

Насчет мирового пожара и прочих исторических катаклизмов - пока, слава Богу, не густо. Не считать же, в самом деле, за мировой пожар облавы по магазинам и пивнушкам! Портреты Брежнева с улиц убрали с завидной скоростью еще в начале декабря. Нового вождя пока что не вывешивают, только анонимные лозунги.

…Даже чисто внешне я, видимо, напоминал репрессированного \"буржуя\" из этой поэмы. Который \"в воротник упрятал нос\". Одет я был в полушубок из козлиного меха, весьма роскошный на вид, хотя и старый, с лысинами в нескольких местах. В руках я нес большой рваный тюк с барахлом. Официально это именуется \"сокрытие имущества, подлежащего описи или аресту\". Есть и такая статья, не помню, правда, сколько по ней полагается.

Неугомонный не дремлет враг.

Это - о тебе. Когда в школе проходили произведения типа \"Тараса Бульбы\" Гоголя или \"Разгрома\" Фадеева, то, как помню, сопоставлял себя исключительно с т. наз. \"отрицательными\" персонажами. Сперва подсознательно, а потом уже не скрываясь от самого себя. До известных пределов, конечно. Непонятно, как этот фрукт из \"Тараса Бульбы\" так легко дал себя застрелить? И в \"Разгроме\" тоже не все понятно. Наивный, глупенький мальчик (максималист весь из себя, интернационалист) является в партизанский отряд. (Добровольно является, своими ногами является - вот что самое удивительное!) А там, естественно, нравы простые, пролетарские… Потом тот мальчик сделал оттуда длинные ноги, но до того много чего успел натерпеться.

Щелкунчик-скворец, простофиля - Емеля,

Зачем ты ввязался в чужое похмелье?

На что ты истратил свои золотые?.. (Галич)

Враг - это ты. Враждебно любое идущее от тебя действие или желание. Любое самопроизвольное движение товаров, денег, души и мысли, вовремя не искорененное и не организованное вновь на иных, официально утвержденных началах.

Если ты услышал слово \"враг\", то не нужно спрашивать, о ком идет речь, кто такой этот враг, потому что это сказано о тебе.



5.7. Курят зайцы траву

13.I.83

Сегодня защищал диплом. Написав себе накануне листочек - \"тезисы доклада\", рассказал, изредка туда заглядывая, о рассеянии инфракрасных лучей на примесях в кремнии. Присутствовавшая там заведующая лабораторией с практики о дипломе отозвалась восторженно, вплоть до возможного поступления в аспирантуру. А какая может быть аспирантура, если они меня в армию гребут? Стыдно смеяться над военнообязанными. Даже Б. отнесся вполне одобрительно, что с ним бывает очень редко.

А Олега завернули, поскольку диплом у него был в одном, а не в двух экземплярах, не переплетенный и без подписей руководителей. И явился он около двенадцати (с давно небритой рожей), хотя было велено ровно к десяти. (Всех проверили по списку и занесли в протокол.) Олег произносил какие-то сложные оправдания, но ему все равно велели приходить через неделю - да и то лишь в том случае, если факультетское начальство дозволит ему повторную защиту. Особенно возмущался Б.: \"Я с этим сталкиваюсь впервые за 26 лет. С самого дня основания кафедры я не встречал подобного отношения.\"

Нам Олег признался, что просто проспал. Мы поехали с ним к нему домой. (Олег, я, Главком, Мойша и Бонифаций.) Мы - обмывать успешную защиту, а он - заливать временную неудачу. (Надо надеяться, что временную.) Хотя он, как я заметил, отнесся ко всему произошедшему с ним весьма равнодушно.

Олег и Бонифаций отправились в магазин за выпивкой, а остальные пошли сразу к Олегу. Он дал нам ключи. Ожидали у него в комнате. Комната оформлена очень оригинально. Над письменным столом натянута черная сетка, наподобие маскировочной, тремя концами прикреплена к стенам, а четвертым - к крюку для люстры. В сетке почему-то лежат чашка, блюдце и позолоченная ложечка. Возле стола стоит старинный круглый столик, на котором лежит Библия на английском языке. Вдоль противоположной стены от пола до потолка друг на друга поставлены книжные полки. Среди книг много нестандартных: дореволюционных, иностранных и переплетенных ксерокопий. Окно почти наглухо завешано черными шторами, которые украшены многочисленными значками. (В их числе - красно-белый \"Solidarnosz\".) Дверь сплошь исписана цитатами - св.Августин, Достоевский и \"Др.Живаго\": \"Принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение.\")

Скоро пришли Олег и Бонифаций, принесли \"Кубанскую\" и 4 пива.

Олег: \"Я думаю, на кухне бухАть нам будет удобнее.\"

Перешли на кухню. Олег занялся изготовлением коктейля \"Ван-Гог\": в бокал с пивом на его поверхность осторожно наливается немного водки. \"Не надо путать с ершом. Совсем другое дело. Водка и пиво ни в коем случае не должны смешиваться. Пьешь почти одно пиво, а кажется, что будто сплошная водка.\"

Главком: \"Среди присутствующих здесь молодых специалистов имеется один человек, который пока что является всего лишь студентом и именно ему, по праву старших, мы и поручаем произнести первый тост!\"

Олег: \"Итак, господа, я имею честь поздравить вас с очень крупной трагедией, которая с вами уже произошла, а мне еще только предстоит. И все эти тяжкие годы, когда все вы будете вынуждены ежедневно трудиться на благо, я искренне желаю вам как можно меньше трудиться на благо и как можно чаще вспоминать время обучения в университете, которое, как вы вскоре сможете убедиться, было единственным светлым периодом во всей вашей жизни.\"

Закусить у него, как и тогда, летом, было абсолютно нечем. \"Вы уж меня извините, я обычно обедаю не здесь. Тем более, что \"Ван-Гога\" принято пить без закуски.\"

Мы сразу же начали рассуждать на политические темы. (Выпивка без вредных разговоров является, господа, занятием еще более нелепым, чем выпивка без курения.) Один Мойшин друг, который знаком с крупными людьми, рассказал ему, что Андропов - человек вполне культурный, без диктаторских и самодурских замашек. А теперешние налеты на магазины объяснял тем, что кто-то ему неумело шестерит.

Я: \"Тогда наоборот - гадит, и очень умело.\"

Олег: \"Кто же, если не секрет? Щелоков (30) , что ли?\"

Я: \"Может, и Щелоков.\"

Олег: \"Старая русская сказка о добром царе-батюшке и злом министре.\"

Однако, Олег сказал, что, по самым последним сведениям, облавы по магазинам в последние дни прекратились.

Я тогда процитировал \"ту самую книжку\": \"…А поломался приказ. Натихую, как много шумных приказов ломается… Приказом тем хотел начальник еще последнюю свободу отнять, но и у него не вышло, пузатого.\"

Мойша сообщил, что этим летом, после майского возвышения Андропова в секретари ЦК, на факультет поступило необычайно большое число студентов еврейского происхождения. (Мойша связал это также со смертью Суслова.)

Здесь Олег не поленился сбегать в комнату и принести \"Правду\" с фотографией каких-то переговоров. Забормотал, умело изображая еврейский акцент: \"Вы посмотрите на его шнобель! Внимательно посмотрите на его шнобель! Наш человек! Типично ведь еврейский шнобель, разве вы не находите?\"

Я к этому времени уже сильно забалдел. Не ел ничего с самого утра, а теперь выпил без закуски, тем более - водки с пивом. Увидев в руках у Олега пачку \"беломора\", не понял, отчего он вдруг закурил \"беломор\", когда на столе лежит несколько пачек сигарет с фильтром. Не сразу обратил внимание, что рядом с ним лежит пакетик с табаком ярко-зеленого цвета. \"Беломора\" была полная пачка, но они курили не каждый свою папиросу, а одну на всех: потянут и передадут соседу. Запах шел тоже не вполне табачный: несколько напоминал дым от жженой кожи - когда в новом ремне горячим гвоздем прожигают дырки. Я сидел слева от Олега, против движения папиросы, так что мне досталась лишь холодная обслюнявленная трубочка.

Мойша на другом конце стола произносил длинные и умные рассуждения: \"…Потребление подобных веществ органически входит, например, в индийскую культуру, но не в такой примитивной форме, в какой в европейскую входит алкоголь, а, скорее, это можно сравнить с религиозным причащением…\"

Олег рассказал об опубликованном недавно рассказе Битова: \"Очень точное описание. Собрались люди, сидят и курят. Что именно курят - прямо, конечно, не сказано, но знающий человек легко догадается.\"

Закурили вторую. На этот раз я заметил, как Олег перед этим выпотрошил из \"беломорины\" табак на бумажку, добавил туда табака из пакетика, перемешал и при помощи карандаша затолкал смесь обратно в гильзу. На этот раз папироса дошла до меня не совсем искуренной, я затянулся раз, другой - ничего не почувствовал, кроме вкуса едкого дыма.

Мойша: \"Я думаю, ему лучше не давать.\"

Я: \"Это тебе лучше было не давать!\"

Олег: \"Я полагаю, что ты понимаешь, что об этом рассказывать никому не следует. Ни знакомым, даже самым близким, ни, тем более, родителям.\"

Я: \"Да что ты меня одного предупреждаешь?\"

Олег: \"Я предупреждаю об этом всех, кто впервые при этом присутствует.\"

Так что они - регулярно, что ли, тут обкуриваются?.. Меня по пьяни дернуло спеть песню из фильма \"Бриллиантовая рука\", немного переиначенную в духе происходящего:

Храбрым станет тот,

Кто три раза в год

В самый жуткий час

Курит трын-траву!

(В оригинале песни, как известно, сказано \"косит трын-траву\", хотя очень непонятно, какая может быть связь между косьбой и бодростью духа.)

Олег: \"Теперь я вижу, что тебе действительно не надо было давать!\"

Я: \"Я же тихо. Или у тебя тоже микрофон? Но ладно. Мы люди простые, можем покурить обычный табачок.\"

Я вытащил из пачки \"беломоринку\", закурил, но спичку бросил неудачно: от нее загорелась лежавшая в пепельнице целлофановая обертка; я дунул на нее и пепел разлетелся по всему столу.

Олег: \"Мне кажется, что тебе давно пора домой.\"

Я: \"Сейчас - докурю вот и пойду.\" И начал вылезать из-за стола.

Бонифаций: \"Да и мы тоже пойдем.\"

Мойша, несомненно, собирался посидеть еще, но Олег стал настойчиво прощаться и с ним тоже.

-

(*) (30) Год спустя Министра внутренних дел Щелокова сняли с должности и вскоре он покончил с собой.



Ломая стулья

Пред ликом Родины суровой

Я закачаюсь на кресте.

(Блок)

Когда нальют мне водки с пивом,

зажгут мне \"беломор\" курить,

когда прикажут быть счастливым,

а также Родину любить,

тогда я выругаюсь матом,

я сброшу непосильный груз

и по одной - отдельно - взятой

ломая стулья я пройдусь.

Тогда, плюясь вонючим дымом,

пройдусь я, фраер и пижон,

вдоль по единой - неделимой -

по Родине своей чужой.

Но, посторонний и нездешний,

я мертвым упаду под стол.

И мент, небритый и похмельный,

по мне напишет протокол.

1982 - 1983 г.г.



5.8. \"Когда меня вывел конвой\"

18.III.83

Берите, ироды, берите! Берите быстрее, а то скоро даже таких, как я, уже не останется!

Ну а теперь пою я той,

Кто улыбнулась без затей

В тот лютый час несчастных дней,

Когда меня вывел конвой.

Это ничто, но жил я вновь,

Будто нашла меня любовь…

(Песня А. Хвостенко, которую слышал по Би-би-си.)

Ну вот и я дождался, господа. И за мной конвой пожаловал. С той только разницей, что и улыбнуться мне вслед абсолютно некому. А самое обидное - никто мне так и не удосужился растолковать, отчего же американцы до сих пор не завоевали Канаду.

…Лед твоих губ простил меня,

Видел я снова любовь.

Сегодня я не выдержал и позвонил в военкомат. Сам. Оказалось, что они там меня давно ожидают. Ожидают и даже разыскивают, хотя я пока что не начал от них прятаться. Военкомат не районный, а тот, куда вызывали осенью. Дурацкий, тесный - в подвале и первом этаже жилого дома. Нужную дверь нашел не сразу - гоняли из кабинета в кабинет. Как будто это мне нужно, а не им. Полковник сразу попросил у меня паспорт - \"показать\", как он выразился. Всего просто показать. И мой бедный паспорт сразу же исчез в ящике его стола. Я и вякнуть не успел. Мне даже показалось, что он запер ящик на ключ. Наверное, опасался, что я брошусь на него и попытаюсь отнять паспорт обратно. Может, и были такие случаи - ничего удивительного. Заметил мое замешательство: \"Не бойтесь, вам там удостоверение выдадут.\" Утешил, утешил. Сообщил, что 28 марта мне следует явиться в войсковую часть по такому-то адресу - написал на бумажке.

Раньше я почему-то думал, что паспорта полагается изымать лишь у солдат. А лейтенант, все же, звание ответственное и так далее. А впрочем - какая разница? Вспомнил эпизод из \"Прощай, оружия\" Хемингуэя. Военный, по чину тоже лейтенант, съебался с фронта, переплыл на лодке озеро, вынул из кармана паспорт и предъявил пограничнику. И все - он уже вольный человек, турист, изучающий архитектуру. Конечно, паспорт у него был не какой-нибудь, а американский, но я теперь, честное слово, с невыразимой тоской вспоминаю даже о своем советском.

Кроме того, полковник подписал мне ведомость в кассу, где мне выдали деньги - 120 р.. Как он пояснил - половина месячной получки. Четверть тыщи, стало быть, мне причитается; не понимаю только, на что их там у них в армии тратить, кроме как на водку.

Знайте, граждане, если вам в военкомате угрожают, даже орут на вас - то это фигня. Не надо бояться. Орут на человека только тогда, когда ничего с ним не могут сделать. Когда собака гавкает - она тебя не укусит. А волк бросается молча. Если с вами вдруг заговорили любезно, а особенно если вам вдруг всучили какие-то деньги - это значит вам конец пришел.

Так когда-то вербовали в английский флот: присмотрят в пивной мальчика поглупее и предлагают ему на халяву кружку пива. А на дне кружки мальчик обнаруживает монету - свое первое матросское жалованье. Но я же первым даже кружки пива у них не брал! Что же это такое, я не понимаю…



По поводу майского снега (Восьмой фрагмент второй редакции)

…Мы сидели с Колькой у меня дома перед телевизором. Показывали юбилейную передачу в честь какого-то знаменитого в двадцатые годы \"комсомольского поэта\". Поэт - теперь уже древний дедушка - сидел в своем рабочем кабинете на фоне шкафов с рядами подписных изданий и одним пальцем стучал по клавишам пишущей машинки.

\"Ты погляди только на этого писателя! - закричал вдруг Колька. - Даже печатать нормально не умеет, фиг ему в задницу! Да я хером своим, хером - и то лучше напечатаю! Писатель, я балдею! Пишет, видите ли! Творит! За шестьдесят лет даже печатать нормально не научился! Только инструмент портит. А ты его еще и обязан защищать до последней капли крови. А то, глядишь, завоюют нас проклятые капиталисты, так козла этого даже в машинистки не возьмут, не то что в писатели. Явиться помытым и обритым и защищать, не щадя самой своей жизни. А кого еще? Тебя, что ли? Нет, именно его и всю их засратую контору. На зоне самая подлая работа считается - ограждение проволочное ремонтировать, лучше уж парашу выносить… Ах, суки, суки гнойные! Нет, ты расскажи мне, чем это я им всем так понравился? Почему вдруг Красная Армия не может без меня обойтись? Какая же гадская организация! Я же их не трогаю! Ты можешь это понять, что я никоим образом их не трогаю! А то говорят - КГБ. Да всему КГБ жопу можно целовать в сравнении с армией. Ты представь, если бы так было - вызывали бы людей в какой-нибудь госбезкомат или как еще могут назвать, по достижении призывного возраста и человек был бы потом обязан два года подряд стучать на всех вокруг. Кто Галича слушает, кто Солженицына читает… Священный долг, почетная повинность. Все мужчины поголовно, у кого нет отсрочки… Что бы ты сказал, если бы они так вздумали устроить?..\"



Идеология должна уметь себя защитить (ТАСС, 18 марта 1983 года )

Сегодня в Москве состоялось очередное судебное заседание Литературной тройки Идеологического трибунала при Минлитературы СССР. Заседание рассмотрело обвинение бывшего сотрудника Минлитературы СССР Н.Цырлина во вмешательстве во внутренние дела СССР путем идеологической диверсии, а также в хулиганстве и тунеядстве.

Состав Литературной тройки:

председатель - К.К.Кутакаев,

обвинитель - И.П.Херов,

защитник - В.Э.Поцек.

Для справки:

Идеологический трибунал рассматривает дела о преступлениях, подрывающих и ослабляющих партийно-патриотическую монолитность советского общества, а также все дела по обвинению идеологических (в т.ч. литературных) работников. В ведении Литературной тройки находятся вышеозначенные деяния, совершенные путем создания либо распространения литературных произведений, а также все дела по обвинению литературных работников.

Стенограмма заседания публикуется с отдельными сокращениями.

И.П.Херов:

Товарищи, мне чрезвычайно трудно говорить. Конечно, мы с вами должны были бы уже привыкнуть к тому, что деятели вражеских государств постоянно вмешиваются в дела нашей страны. Но когда в наши внутренние дела начинают вмешиваться господа, которых мы до недавних пор считали своими соотечественниками - к этому, я думаю, мы с вами привыкнем еще не скоро!

Мне хотелось бы задать подсудимому один вопрос: кто, гражданин Н.Цырлин, дал вам право вмешиваться во внутренние дела Советского Союза? Кто? Нет ответа!

Вы подумайте, товарищи, как обострилась сейчас международная атмосфера. На днях всемирный главарь капитализма господин Рональд Рейган объявил крестовый поход против нашей официальной идеологии, вознамерившись отправить ее на пепелище мировой истории. Вы подумайте, товарищи, - и вас, и меня - всех нас они собираются превратить в радиоактивное пепелище!

Я вспоминаю сейчас славные годы моей комсомольской юности. Разве такими мы были тогда?! Славное это было время! Суровое, но славное! В преддверии своего бессмертного боя с силами мирового капитализма и сионизма наш народ в рекордно короткий срок очистил свои ряды от всех отщепенцев, подобных тому, с которым мы сегодня возимся столько времени.

Мне говорят о гуманизме. Да, мы с вами за гуманизм. Да, для нас нет ценности выше одной отдельно взятой человеческой жизни. Но, как сказал один мудрый, но незаслуженно забытый человек: \"Один вражеский агент в тылу опасней одной вражеской дивизии на фронте.\"

Товарищи! Я требую пересмотреть обвинение! Я требую включить в него пункт об измене Родины, предусматривающий наказание вплоть до высшей меры! Да, я не оговорился! Ознакомьтесь с материалами дела, послушайте, какими помоями обливал этот выродок нашу партию и правительство, наш великий русский народ, другие народы СССР (не делая исключения, кстати, даже для лиц еврейской национальности), думая, что его никто не услышит, кроме таких же, как он, мерзавцев!

Вспомните трагические события в братской Польше! Каких трудностей стоило нашим польским товарищам стабилизировать обстановку после того, как ситуация была уже упущена! Но недаром сказало руководство нашего государства: \"Братскую Польшу мы им в обиду не дадим!\" Так кто же дал нам право давать в обиду нашу собственную Родину?!

Я требую высшей меры! Паршивую овцу - из стада вон! Сохранив жизнь этому подонку, вы увеличите на одну голову шайку подручных господина Рейгана! Вы представьте, во сколько миллионов дополнительных жертв обойдется нам наш так называемый гуманизм в приближающемся последнем и решительном бое с мировым капитализмом и сионизмом!

В.Э.Поцек:

Прежде всего я хочу выразить свое несогласие с некоторыми оценками международного положения, данными предыдущим оратором. Подобные оценки расходятся с мнением нашей партии и правительства, которые решительно заявили, что наша Советская Армия вместе с миролюбивыми силами всех народов нашей планеты достаточно сильны, чтобы заставить любого агрессора отказаться от мысли покушаться на достижения социализма.

Нельзя согласиться и с высказываниями предыдущего оратора, касающихся некоторых неадекватных моментов истории нашей страны, равно и как отдельных исторических деятелей. Насколько я знаю, партийных документов, в которых было дано исчерпывающее разъяснение этих вопросов, пока что никто не отменял!

Что же касается моего подзащитного, то я не считаю юридически правомочным применять к его деяниям статью об измене Родины. Для чего же тогда в нашем Уголовном кодексе существует статья о вмешательстве в наши внутренние дела? Кроме того, я предлагаю снять с подзащитного обвинение в тунеядстве. Да, после своего увольнения с работы Н.Цырлин не занимался общественно-полезным трудом свыше трех месяцев (если быть точным - три месяца и семь дней), что может служить основанием для возбуждения дела по факту тунеядства. Но я прошу судебное заседание учесть, что к этому времени Н.Цырлин уже перестал числиться в номенклатуре идеологических работников, следовательно, дело о тунеядстве мы с вами должны передать в обычный народный суд!

Что же касается приговора, то, учитывая молодость подзащитного и его чистосердечное раскаяние, я предлагаю минимальное наказание, предусмотренное статьей о вмешательстве во внутренние дела: три года исправительных работ, отбываемых по месту прежней прописки. Я не теряю надежды на скорое исправление Н.Цырлина, на то, что вскоре мы с вами будем читать его новые произведения, созданные согласно единственно верному художественному методу нашего времени - методу государственного реализма!

К.К.Кутакаев:

Хорошо сказал обвинитель тов. Херов: \"Паршивую овцу из стада вон!\" Но у нас на Востоке есть и другая народная мудрость: \"С паршивой овцы хоть шерсти клок!\" Поэтому я не поддерживаю обвинения тов. Херова о высшей мере. Я думаю, надо нам дать Н.Цырлину возможность честным трудом хоть в какой-то мере загладить ущерб, который он нанес вскормившей и вспоившей его Родине.

Но, с другой стороны, я возражаю и против необоснованных требований снять с Н.Ца обвинение в тунеядстве. К чему эта бюрократия? К чему нам таскать материалы дела из одного учреждения правосудия в другое? Приговор в любом случае будет одинаковым, приговор будет выражать волю мобилизовавшего и призвавшего всех нас многонационального советского народа.

Следует возразить и против излишне мягкого приговора, предложенного защитой. Оставить Н.Цырлина в Москве - разве это будет правильно? Мы должны освобождать нашу столицу - Город-герой Москву - от всевозможных правонарушителей. С другой стороны, мы и самого Н.Цырлина должны оградить от вредного влияния разного рода идеологических отщепенцев, которые все еще находят возможность орудовать в нашей столице! Поэтому я считаю, что в сложившейся ситуации будет правильным назначить подсудимому наказание в виде двух лет ссылки с обязательным привлечением к труду в народном хозяйстве.

После этого последнее слово было предоставлено подсудимому. Н.Цырлин подтвердил сделанное им во время следствия заявление о чистосердечном раскаянии и просил Литературную тройку проявить к нему снисхождение.

Затем Литературная тройка Идеологического трибунала СССР удалилась на совещание, по окончании которого вернулась в зал заседаний для оглашения приговора. Литературная тройка поддержала требование своего председателя и определила Н.Цу наказание в виде двух лет ссылки с обязательным привлечением к труду в народном хозяйстве.

- - - - -

Извини за недостатки стиля и изложения. Торопился дописать до твоего отъезда. Канаду в последних главах я, как мне кажется, упоминаю вполне по делу. Меня когда-то действительно интересовал этот вопрос: отчего Америка до сих пор не завоевала Канаду.

Н.Цырлин

30 августа 1990 г.



- - - - -

http://nzyrlin.narod.ru

mail to: 19600715@umail.ru

05.05.2010