Поздно вечером 7(19) августа экспедиция вновь прибыла в Усть-Каменогорск. 8(20) августа экспедиция пересела в свои экипажи и вечером покинула Усть-Каменогорск, взяв курс на Семипалатинск. Вначале Гумбольдт избрал более короткий путь по степи, а не по дороге, проложенной вдоль Иртыша. В степи находились казачьи охранные посты, которые назывались редутами. В них жили только военные. В больших крепостях жили и не военные, в том числе и казахи. Путешественников от поста к посту всюду сопровождал конный конвой казаков. Так как их путь проходил на значительном расстоянии от Иртыша, то реку на этом отрезке они не видели. Проехали Шульбинск, где им встретились медеплавильные печи, построенные еще А. Демидовым в 1740 году. Печи эти теперь бездействовали. Здесь еще раз натолкнулись на след чудских работ.

Так как от Шульбинска по правому берегу Иртыша почва песчаная и дорога тянется через густой лес (ель, сосна), то, чтобы облегчить путь, экспедиция перебралась на левый, каменистый берег. Доехав до Озерной, последнего поста на пути к Семипалатинску, вновь переправились на правый берег и 9(21) августа в 11 часов вечера прибыли в Семипалатинск, где пробыли до полудня 10(22) августа.

В Семипалатинске проживало около 2000 человек. Он был не только крепостью, но и крупным перевалочным центром, ведущим торговлю со Средней Азией, Кульджой, Кашмиром, Чугучаком, а также с Троицком, Оренбургом и другими городами. Население Семипалатинска тогда состояло из казахов, русских, татар, представителей других национальностей.

На рынке, как отмечал впоследствии Гумбольдт, можно было купить разнообразные товары, в том числе изделия из серебра, золота и драгоценных камней, а также различные шелка.

Ученые узнали, что в пяти верстах к югу от реки Нура в Казахской степи находится «Свинцовая гора» (на местном языке Курган-тас). «Руда этой горы содержит 12 золотников серебра в пуде[25]. Господин Попов пытался получить разрешение от правительства на изыскание и использование руд в этом районе, но ему было отказано, так как местность эта входила в компетенцию киргизов (казахов — В. Ц.). Породы, пробы руд которых господин Попов нам показал, были схожими по содержанию серебра с породами Зыряновского рудника. Руды этих залежей, в большей части, имеют черный оттенок с жирным блеском и смешаны с кварцем, включающим олово и малахит»[26].

Экспедиция ознакомилась с антилопой-сайгаком, которая в степях водилась большими стадами.

Выехав 10(22) августа из Семипалатинска, путешественники на следующий день прибыли в Семиярское. В пути часто встречали казахов с табунами лошадей, отарами овец и верблюдов. Зимой, как рассказали ученым, значительная часть домашних животных содержится под открытым небом, в то же время верблюды, как правило, содержатся под крышей.

В нескольких верстах от Ямышево находятся соленые озера. Соль этих озер благодаря высоким вкусовым качествам известна во всей Западной Сибири. Озера находятся в открытой степи. В летнее время вследствие испарения на озерах образуется соленая корка, которая осенью и зимой исчезает, но в мае вновь появляется. В озера впадают много пресноводных речушек. Коряковское озеро имеет большее значение, чем Ямышевское, ввиду большей площади. Первое — около 20 кв. верст, а второе — 6. В прииртышских землях этой зоны соленые озера — явление частое.

12(24) августа проехали населенный пункт Черноярск, а вечером следующего дня прибыли в Омск. Здесь пробыли трое суток. Посетили казацкое училище, насчитывавшее около 300 воспитанников. Училище обладало хорошим набором карт, книг, геодезических инструментов. Ученые также посетили Азиатскую школу, задачей которой была подготовка переводчиков. В школе обучалось 25 учеников, изучавших татарский, монгольский и маньчжурский языки с иероглифической письменностью. Причем, поскольку все считали Гумбольдта полиглотом, воспитанники Азиатской школы рапортовали ему на изучавшихся ими языках. Кроме того, ученые осмотрели госпиталь и башлычную фабрику.

Сопровождавший экспедицию геолог, родом из Эстонии, Григорий Петрович Гельмерсен вспоминал: «Гумбольдт держался тогда довольно прямо, лишь немного наклоняя наперед голову... Походка его была размеренная, медленная, осторожная, но уверенная. Он никогда не ездил верхом в экскурсиях; если дальше нельзя было ехать в коляске, он выходил и шел пешком, поднимаясь без видимого утомления на высокие горы или карабкаясь по каменным россыпям. Пищу и питье он принимал всегда, даже после утомительных экскурсий, с известной умеренностью, но часто ему стоило немалого труда отклонять от себя обильные яства... Он делал это по отношению к знатным и простым людям с одинаковой безупречной вежливостью... Фигура его ученого спутника Густава Розе была не менее значительна: среднего роста, худой, рыжеватый. За обедом Гумбольдт говорил громко и много, с большим оживлением; пил он одну воду, слегка только подкрашивая ее вином. В шахты, имевшие до 90 саженей глубины, Гумбольдт спускался по лестницам, не боясь страшного утомления. Гумбольдт оказался неутомимым ходоком: все провожавшие его по рудникам выбились из сил»[27].

9(21) сентября путешественники прибыли в Оренбург, который являлся одним из важнейших центров караванной торговли. Гумбольдт заинтересовался товарами, поступающими сюда из различных стран Азии, и путями их направления.

Кроме того, путешественники выезжали в Илецкую Защиту, в окрестностях которой велись разработки соли. Ежегодная добыча соли из открытого отложения (развала) составляла тогда, примерно, 700 пудов[28].

13(25) сентября, накануне отъезда из Оренбурга, казахи пригласили Гумбольдта и его спутников присутствовать на традиционных соревнованиях, устраиваемых ежегодно. Гумбольдт с удовольствием согласился, и в сопровождении казахов ученые выехали в район Илецка, где было раскинуто большое количество юрт.

Еще в пути из Оренбурга к Илецку участники экспедиции с удовольствием наблюдали искусную верховую езду казахов. Они, держась одной рукой за седло, на ходу спрыгивали с лошади и, оттолкнувшись ногами от земли, вновь вскакивали на лошадь, или, опрокинувшись назад, обрывали руками травинки.

Прибыв в Илецк, группа верховых направилась в район, отстоящий в 7 верстах от юрт, и оттуда, обгоняя друг друга, примчались к финишу, где победитель под восторженные крики получил приз. Пока наездники находились в пути, многочисленные зрители наблюдали за казахской борьбой, завершившейся, когда сильнейший одержал подряд шесть побед. За ходом борьбы наблюдали и женщины, которые стояли у юрт, вдали от места соревнования. Проводились также соревнования в беге. Постоянно звучала игра на национальных инструментах. Большой интерес вызвали пение и танцы разодетых в яркие национальные одежды краснощеких казашек.

14(26) сентября экспедиция направилась в Уральск. Здесь пробыли 2 дня, Гумбольдту показали ночной лов (багрение) рыбы. Дальнейший маршрут путешественников шел на Бузулук, Самару, Сызрань, Вольск, Саратов, Дубовку. Из Дубовки выезжали на соляные разработки в Эльтон. Вернувшись в Дубовку, направились в Сарепту и 30 сентября (12 октября) прибыли в Астрахань.

«Я не могу насытиться (конечно, в образном смысле. — В. Ц.) в пределах вашей империи, — писал Гумбольдт министру финансов Канкрину, — не могу умереть, не повидав Каспийского моря».

Из Астрахани Гумбольдт писал прусскому послу в Петербурге: «Мы закончили здесь наши 12000 верст от Петербурга... Почти никогда в течение моей беспокойной жизни я не в состоянии был собрать в короткое время (6 месяцев), правда, на огромном пространстве, такую массу наблюдений и идей... Самые приятные воспоминания оставили по себе: пространство к юго-востоку от Тобольска между Томском, Колыванью и Усть-Каменогорском; прекрасная швейцарская местность у Зыряновских снеговых гор Алтая. Как светлые точки, как приятные воспоминания, должен я еще назвать конские скачки и музыкальный киргизский (казахский — В. Ц.) праздник в степи под Оренбургом»[29].

В Астрахани Гумбольдт, Розе и Эренберг во время приемов и посещений достопримечательностей города вели беседы с представителями различных слоев населения, а также выходили на судах в море, побывали на островах, где собирали образцы местной флоры и фауны. Эренберг обычно собирал особи рыб, насекомых, скелеты животных; Розе — образцы камней, соли, воды и т. п.

Гумбольдту была показана соколиная охота. Во время поездки, да и во время приемов, путешественников угощали кумысом, любимым напитком казахов и калмыков, и ознакомили со способом его изготовления.

Гумбольдт посещал различные рыбные промыслы, знакомился с приемами ловли рыбы посредством учуга, времен, перекидки; с разделкой пойманных рыб, а также с приготовлением икры, рыбьего жира и т. д.

Пробыв в Астрахани 10 суток, путешественники 9(21) октября направились в Москву и 3(15) ноября прибыли туда.

В Москве Гумбольдт был приглашен и посетил 25 октября (6 ноября) «Армянский Лазаревых институт восточных языков» и ряд других научных учреждений.

После 7-дневного пребывания в Москве Гумбольдт со своими спутниками 28 октября (9 ноября) выехал в Петербург, куда прибыл 1(13) ноября, а 3(15) декабря отбыл в Берлин и 16(28) декабря вечером благополучно вернулся из своего путешествия, длившегося 8,5 месяца.

Окончив свое путешествие по России, собрав на огромном пространстве, особенно азиатской части нашей страны, массу новых сведений, идей и наблюдений, Гумбольдт и его спутники по возвращении на Родину долго и усидчиво трудились над их обработкой.

Обозрение Прикаспия и плавание по Каспийскому морю возбудили в Гумбольдте столь живой интерес, что он решил снова проштудировать всю имевшуюся литературу греческих, римских и арабских авторов, касавшихся в той или иной степени районов Западной Азии. Он вновь подверг анализу картографический материал прошлого, касающийся Каспийского и Арабского морей и двух больших рек (Аму и Сыр); работы русских путешественников, исследовавших эти места до его экспедиции: Крашенинникова, путешествовавшего по Сибири в 1733—36 годах; Георги, изучавшего Алтай в 1768—74 годах; Ф. Берга, совершившего экспедиции в Среднюю Азию в 1823 и 1825 годах; Эйхвальда, Эверсмана и других.

Перечитывая классические труды мыслителей древности, Гумбольдт пришел к выводу, что народы, населявшие территорию современного Казахстана, на определенных этапах своего развития играли заметную роль в торговых и культурных сношениях не только с соседними странами, но и с довольно отдаленными азиатскими, европейскими и даже африканскими государствами.

Касаясь истории развития культуры, Гумбольдт писал, что цивилизация «...не принадлежит исключительно одному какому-нибудь, так называемому, первобытному народу, которого изменчивая историческая критика видела то в одном семитическом племени в севернохалдейской (ассирийской) провинции Арпаксаде (Аррапахитис Птолемея), то в племени индусов и иранцев в древней Зандской стране у источников Окса (Амударья. — В. Ц.) и Яксарта (Сырдарья. — В. Ц.)... В седой древности, как бы на самом крайнем горизонте истинно исторического знания, мы уже видим несколько в одно время светящихся пунктов, несколько средоточий образованности, друг на друга испускающих лучи... поэтому цивилизация не может быть делом одного какого-нибудь народа, но суть взаимных отношений, плоды, если не всеобщих, то весьма значительных международных сношений»[30].

Гумбольдт, сравнивая книжное описание с живой действительностью мест, только что посещенных им, отмечал, что древнегреческий историк и путешественник Геродот, по праву носящий почетное имя «отца истории», в своем классическом труде «История», посвященном греко-персидским войнам (500—441 гг. до н. э.), впервые указал, что Каспийское море составляет со всех сторон закрытый бассейн, и что у его восточных берегов, так же как и у западных, живут различные племена. Описывая путь с запада на восток через Урал, он указывал на наличие за Уралом еще одной горной цепи, более высокой, и утверждал, что у подошвы Урала живут аргиппеи. Гумбольдт, так же как и ряд других этнографов его времени — Герен, Нибур, Эйхвальд, — определил, что аргиппеи — монгольское племя, предки калмыков, соседи скифов[31]. «Но что далее аргиппеев, — как пишет Геродот, — никто не может сказать ничего достоверного; стоят там высокие неприступные горы, которых никто не перехаживал... Впрочем, известно, что к востоку от аргиппеев живут исседоны»[32]. Гумбольдт считал, что «высокие, неприступные горы» Геродота — это Алтайские горы, а племена, обитавшие в юго-западной части Алтая или «в нынешней средней Киргизской степи, между Каркаралы и Семипалатинском», относятся к исседонам.

Очевидно, если в Европе до Геродота не было правильных сведений об этих странах, то в эпосе народов северо-западной и северной Индии, в частности «Махабхарате», излагаются довольно правдоподобные сведения о горных массивах, реках и пустынях Азии, в том числе и территории современного Казахстана. Александр Гумбольдт в труде «Картины природы» по этому поводу пишет: «В географическом отрывке Махабхараты, Бгишмаканде, имя Меру обозначает не гору, а скорее безграничное возвышение почвы, рек: Гангеса, Бгадрозомы (Иртыш) и вилкообразно разделяющегося Оксуса»[33].

Естественно, Махабхарата или сказание о великих Бхарата сложилось, главным образом, на основе мифов, тем не менее важно, что в этом легендарном сказании более трехтысячелетней давности, упоминаются реально существующие реки, в том числе и протекающие по территории Казахстана: Бгадрозома (Иртыш) и вилкообразный Оксус.

Важным свидетельством о живом соприкосновении народов Северной Индии с другими соседними народами, являются также многочисленные упоминания о проникновении на территорию Срединной Азии торговых лиц, буддийских монахов[34] и различных отшельников с их меркантильными, религиозно-философскими и астрологическими фантазиями.

О том, что в Средней Азии обитали могучие народы, можно судить хотя бы по тому, что персидский царь Кир погиб в борьбе с массагетами, саками и дербиками, а войска Александра Македонского понесли небывалые за весь Восточный поход потери во время грандиозного сражения на реках Танаис (Яксарт, Сырдарья) и Политимен (Зеравшан), где войскам Бактрии и Согдианы помогали мамакены и саки — кочевые воинственные племена, обитавшие на территории современного Казахстана и других близлежащих районов Средней Азии.

В древних источниках имеются также сведения о том, что сакские женщины наравне с мужчинами принимали участие в сражениях, «притворно обращаясь в бегство, стреляли с коней, оборотясь назад»[35].

Установив ареалы расселения аргиппеев и исседонов, Гумбольдт подверг исследованию еще один важный вопрос: «Кем и где добывалось золото, которое в большом количестве поступало в греческие приморские владения?»

Как известно из работ древних авторов, и прежде всего из трудов Геродота, греческие причерноморские княжества обладали большим количеством золота, да и раскопки греческих курганов, проводившиеся в последующие века, обнаружили немало золотых браслетов и других украшений, а также золотых сосудов, монет и т. п. В то же время установлено, что в местах обитания причерноморских греков добыча золота отсутствовала. Профессор Г. Е. Щуровский, путешествовавший по Алтаю и Казахстану, в своих исследованиях по этому вопросу пишет: «Итак в юго-западной части Алтая, как можно полагать, во времена Геродота обитали исседоны, а в северной части аримаспы и гриппы. Которые же из этих народов добывали золото и перепродавали его скифам? Из описания Геродота видно, что золото находилось в руках аримаспов и гриппов. Гумбольдт назначает им место в соседстве нынешних Салаирских гор, заключающих в себе золотые россыпи. (В Салаирские горы Гумбольдт, видимо, включал и Алтайские. — В. Ц.). По мнению Гумбольдта, эти самые россыпи вместе с Южно-Уральскими были главным источником золота для скифов и для греческих причерноморских колоний, для понтийских эллинов. Греки, по его предположению, получали золото от исседонов, которые одни только могли находиться в прямых сношениях с аримаспами»[36].

Таким образом, если в Европе достоверные сведения о многих странах и народах Азии, в том числе и о Срединной ее части, включая и Казахстан, узнали только во время Восточного похода Александра Македонского, мечтавшего о создании мировой державы в границах обитаемого мира, то в Индии за многие века до Македонского бытовали сведения о странах Азии, расположенных на севере за Гималаями и на востоке от Каспийского моря.

Вначале Гумбольдт предполагал обработать все свои записи в виде отчета о путешествии, включив в него астрономические магнитные наблюдения и издать отдельной книгой. Но разразившаяся в 1830—31 гг. в Парижской Академии наук нашумевшая научная дискуссия между знаменитыми французскими академиками зоологом-эволюционистом Жоффруа Сент-Илером и крупнейшим палеонтологом Жоржем Кювье отвлекла Гумбольдта от первоначальных намерений. Гумбольдту пришлось в 1830 и 1831 годах неоднократно выезжать из Берлина в Париж на заседания Академии наук, членом которой он являлся уже многие годы. В то же время Густав Розе, приведя в порядок собранные во время путешествия коллекции минералов и других пород, приступил к публикации отдельных статей[37], намереваясь впоследствии издать труд под названием «Геогностическо-минералогическое описание Урала и Алтайских рудных гор».

Летом 1831 года Гумбольдт предложил Густаву Розе включить в его работу и отчет о деятельности всех членов экспедиции, передал ему собранные во время путешествия материалы, пересмотрел совместно с Розе и Эренбергом путевые дневники и принял участие в корректировании всей работы. В 1837 году в Берлине вышел первый том «Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere», а в 1842 году — второй том. Сам Гумбольдт не издал отдельной работы о путешествии на Урал, Алтай и Казахстан, но ряд материалов, собранных в экспедиции, он внес в свои более поздние капитальные сочинения «Asie Centrale» (Paris, 1843), «Kosmos» (Stuttgart, 1845—1862), «Ansichten der Natur» («Картины природы)» (1849, 1860 годы). Все эти работы были переведены на многие языки, в том числе и на русский. Причем, последняя из указанных работ дважды издавалась во второй половине прошлого века (1855, 1862) и в 1906 году.

В работе «Asie Centrale» Гумбольдт пришел к заключению, что в Азии, особенно на юге и на западе, можно наблюдать значительные изменения материка. Он впервые высказал идею о причинах образования величайшей в мире Арало-Каспийской котловины. Гумбольдт под этим названием полагал все пространство, которое, начавшись от западных берегов Черного моря, простирается через южную Россию, включает районы Каспийского и Аральского морей. По выражению Гумбольдта — это «страна-кратер». В образовании ее важнейшее место принадлежит процессу создания горных систем Кавказа, Гималаев, Гиндукуша, Тянь-Шаня. «С подъемом столь огромных хребтов при подошве их необходимо должны были образоваться и огромные впадины или углубления. Одну из таких впадин и самую огромную составляет Арало-Каспийская котловина».

Выдающийся английский геолог, член ряда академий, в том числе и Петербургской, Мурчисон после посещения в 1841 году России развил идею Гумбольдта об Арало-Каспийской котловине и высказал палеонтологически обоснованное суждение, что еще в начале нынешнего геологического периода она была обширным средиматериковым морем, которое по величине превосходило современное Средиземное, но впоследствии под влиянием тектоники и других причин разделилось на три: Черное, Каспийское и Аральское. Остальное пространство, бывшее дном этого моря, превратилось в необозримые степи.

Гумбольдт не допускал, чтобы Арал и Каспий уже в историческое время составляли один бассейн. Плато Устюрт, несмотря на свое сравнительно недавнее образование, должно было препятствовать этому соединению, и значит общий Арало-Каспийский бассейн существовал ранее образования Устюрта. Что же касается Скифского залива Каспийского моря, упоминаемого древними писателями и находившегося между нынешними Кара-Богазским и Кендерлинским (Комсомолец. — В. Ц.) заливами, то весьма вероятно, что во времена Геродота и в эпоху экспедиции Александра Македонского Арал сообщался с Каспием путем рукавов Скифского залива, в которые впадал Оксус[38]. Скифский залив путем усыхания (испарение преобладало над притоком вод) или путем тектонических явлений постепенно суживался и тем самым способствовал разделению морей и бифуркации (разделению на две ветви. — В. Ц.) Оксуса.

В «Картинах природы» Гумбольдт, касаясь степных просторов Азии, пишет: «Между Алтаем и Куэньлунем, на несколько тысяч миль в длину от Китайской стены к Аральскому морю тянутся степи, если не самые возвышенные, то по крайней мере самые обширные во всем Свете. Одну их часть — Калмыцкие и Киргизские (Казахские — В. Ц.) степи, простирающиеся между Доном, Волгою, Каспийским морем и оз. Дзайсан, почти на 700 геогр. миль, я имел случай видеть сам... Азиатские степи, местами холмистые и прерываемые сосновыми лесами, представляют растительность более разнообразную, чем льяносы и пампасы Каракаса и Буэнос-Айреса. Самая привлекательная часть Азиатской равнины населена пастушескими народами, украшена мальвою, тюльпаном, низеньким розовидным деревцом, усеянным белыми цветами...»[39].

Касаясь непосредственно мест Казахстана, которыми проезжал Гумбольдт, он пишет: «Если кто-нибудь, ехав по этим лугам, где не проложено ни одной дорожки, встал бы в своей маленькой татарской тележке, то он заметил бы, как постепенно наклоняются под колесами эти растения, густые как лес. Некоторые из азиатских степей представляются нам равнинами ниворослей (обрабатываемые земли — В. Ц.); другие же покрыты сочными, всегда зелеными коленчатыми растениями; многие виднеются издали от соли в виде лишаев, разбросанных по глинистой почве»[40].

Гумбольдт, однако, отмечает: «Возделывание растений, требующих для своего прозябания (существования — В. Ц.) определенной температуры, научает нас, что вне Тибетской возвышенности (и в нее прежде заключаемой пустыни Гоби) Азия представляет между 37° и 40° широты не только непрерывную, плоскую возвышенность, но и значительные низменности, даже настоящие лощины. Внимательное чтение путешествий Марко Поло, где упоминается о виноделии и уборке хлопчатой бумаги в северных странах, приковало давно внимание остроумного Клапрота на этот предмет... Страны Котан, Кашгар и Яркенд еще и теперь, как при Марко Поло, платят дань хлопчатником... В подтверждение сказанного можно упомянуть и о берегах Каспийского моря (в широте 46°21\'), лежащих на 78 футов ниже уровня Черного моря; там я сам был свидетелем страшной летней жары, способствовавшей возделыванию винограда; тогда как зимою ртуть в термометре не поднимается выше 20—25 градусов стоградусного термометра. Притом, весьма понятно, что растения, живущие, так сказать, только летом (такие, как виноград, хлопок, рис, дыни), могут от действия лучистой теплоты с успехом возделываться и между 40°—44° широты»[41].

(Предсказания Гумбольдта блестяще оправдались. Известно, с каким успехом сейчас на плодородных долинах Семиречья благодаря крупным мероприятиям по орошению земель, проведенным за годы Советской власти, возделываются рис и виноград, а Кзыл-Ординская область славится превосходными дынями).

Путешествие А. Гумбольдта по внутренней Азии принесло немалую пользу России. Кроме описания природы, богатств ее недр, а также гор, снежных вершин, рек и озер, оно обогатило науку новыми фактами в области метеорологии, астрономии и теории земного магнетизма. Гумбольдт описал климаты районов как в европейской, так и в азиатской частях России, исследовал географическое распространение флоры и фауны, его сотрудники собрали богатые коллекции растительного и животного миров, а также минералов. Но не только богатство или скудость природы нашли отражение в его многочисленных работах; с особым вниманием Гумбольдт наблюдал за «народами Востока, богато одаренными и издревле объединенными в различные племенные союзы».

В своих письмах к ученым Гизо и Тейлору Гумбольдт неоднократно останавливался на быте, религии и образе жизни казахов. Гизо он писал: «Народ, в особенности эта огромная масса номадов (кочевников — В. Ц.), возбуждает больший интерес, чем величественные реки и снежные вершины. Глядя на них, мысленно переносишься в прошедшее, в эпоху великого переселения народов. 30 000 киргизов (казахов — В. Ц.), которые перекочевывают еще в эту минуту, когда я Вам пишу, мой любезный друг, на своих телегах, показывают, что происходило в былые времена. Мы знаем все это из истории, но мне пришлось все видеть своими глазами»[42].

«По словам Гумбольдта, — пишет Тейлор, — Киргизская (Казахская) степь вообще чрезвычайно однообразная; пройдя каких-нибудь 50 миль, вам кажется, что вы прошли тысячу; но народ представляет много интересного... Киргизы (казахи) принадлежат к тем немногим человеческим расам, обычаи которых в течение тысячелетий почти не изменялись»[43].

В путешествии Гумбольдт собрал также множество данных для его антропологических воззрений, подробно изложенных в его сочинении «Vues des Cordillieres», но дополненных и измененных в «Космосе». Его учение о человеческих расах, благодаря сравнительным наблюдениям над племенами Америки и внутренней Азии, окрепло в научную теорию, которая и до сих пор еще во многом справедлива. С замечательной прозорливостью высказал он мысли о переходах одной расы в другую, а также, конечно, в виде счастливой догадки, и мысль о важном влиянии среды на этот процесс. К чести Гумбольдта нужно заметить, что он не поддался нелепым воззрениям еще в его время сложившейся школы Кампера, Блуменбаха, Тришара, которая отстаивала с диким фанатизмом расовую табель о рангах, племенную генеалогию, в силу которой одна нация предназначалась для естественного господства над другой. Раз допустив влияние среды и окружающей природы на народ, Гумбольдт логически должен был признать и за человеческой цивилизацией способность органически видоизменять народ и расу. Поэтому он прямо объявляет: «Нет рас низших и высших, есть только расы более развитые, более облагороженные культурой». И это научное убеждение он всеми силами старался проводить в жизнь, пользуясь своим влиянием в высших правительственных сферах.

Он ратовал за уничтожение невольничества в Америке и добился принятия закона, по которому негр, который вступал на прусскую землю, становился свободным. Этот закон, конечно, был несколько наивен. Гумбольдт не замечал, что некоторые его соотечественники порой жили не лучше рабов. И с этой стороны вполне справедливы упреки в его адрес. Нужно, однако, заметить, что до конца своей жизни он безбоязненно осуждал действия прусского правительства и не раз говорил в глаза королю горькие истины, восстановив этим против себя весь круг придворных аристократов, которые «яростно ненавидели его»[44].

В годы глубокой старости, когда Гумбольдту пошел уже девятый десяток, он не переставал следить за научными экспедициями, совершавшимися по всей Азии и Азиатской России в частности. С особым интересом изучал он материалы, касающиеся тех районов, где ему пришлось бывать самому.

Естественно, после путешествия Гумбольдта по России правительство и различные научные организации, чтобы не ронять свой престиж, стали направлять большое количество ученых в путешествия по Сибири, Алтаю и другим районам Азии.

Гумбольдту хорошо были известны труды Петра Александровича Чихачева, совершившего в 1842 году научное путешествие по Алтаю и Казахстану и издавшего в 1845 году в Париже солидный труд: «Voyage scientifique dans l\'Altai Oriental...», а также ряд книг по исследованию Малой Азии; работы академика Гельмерсена, сопровождавшего Гумбольдта во время его экспедиции по Азиатской России и издавшего в 1844 году в Петербурге книгу: «Ueber die geognostische Beschenheit des Ust-Urt und insbesondere dessen cestliechen Abfallen zum Aral-See»; геологическое путешествие в 1844 году по Алтаю и Казахстану профессора Щуровского; гидрографические исследования Аральского моря и низовья Сырдарьи контр-адмиралом А. И. Бутаковым и т. д.

Гумбольдту были известны работы Федорова, Савича, Саблера, Фусса по измерению глубин и уточнению береговой линии Каспийского моря. Гумбольдт интересовался работами Паррота (сын), Хозько, Ханыкова, Палласа, Бунге, Бэра, Влангали. Из западно-европейских ученых-путешественников Гумбольдт с особым вниманием знакомился с работами английского геолога Мурчисона, о котором мы уже упоминали; французского путешественника Омер-де-Гелля, проведшего нивелировку берегов Каспия; немецкого ботаника Ледебура, издавшего в 1842—53 годах четырехтомник «Flora Rossiса» и других.

Уже после кончины Гумбольдта немало нового в изучение географии Казахстана внес выдающийся представитель передовой культуры XIX века, просветитель и ученый, мужественный путешественник Чокан Чингисович Валиханов (1835—1865 гг.). Лучше зная местный край, он внес ряд важных уточнений в отдельные положения Гумбольдта. В «Очерках Джунгарии», впервые опубликованных в «Записках РГО» за 1861 год, кн. 1, с. 184—200 и кн. II, с. 35—58, Чокан Валиханов отметил: «Гумбольдт и Риттер... думали, что буруты именно составляют Большую Кайсацкую орду и что эту-то орду нужно отличать от Малой и Средней. Но это было большой ошибкой со стороны почетных корифеев науки. Большая, Средняя и Малая киргиз-кайсацкие орды составляют один народ «казах», отличный от киргизов, называемых китайцами — бурутами... Эти два народа отличаются по языку, по происхождению, по обычаям»[45].






Чокан Чингисович Валиханов — великий казахский просветитель, ученый, путешественник.




А ведь всего лет 10 до того Чокан Валиханов, воспитанник Сибирского кадетского корпуса в Омске, впервые пролистал классические труды Александра Гумбольдта. Поистине как метеор пронесся этот гениальный юноша над казахскими степями... И такой ученик, думается, составил честь одному из своих учителей — Александру Гумбольдту.

Достоинства его как воспитателя хорошо сформулировал в своей книге Герберт Скурла: «Он стремился говорить и писать языком, понятным одновременно и буржуа, и рабочему, и офицеру, и князю, и студенту, и профессору (Гумбольдта поэтому многие считают основателем жанра научно-популярной литературы)... Гумбольдт пробуждал в людях любовь к природе, помогал им осознать грядущие глубокие перемены во многих областях человеческой жизни»[46].

Пётр Чихачев

Люди! Торопитесь разумно использовать время, отпущенное нам неповторимо самой природой. П. Чихачев








Петр Александрович Чихачев родился в августе 1808 года в Гатчине. Его отец — Александр Петрович, как и большинство его предков, служил в армии, в 1804 году был переведен на должность первого директора Гатчинского дворца.

Мать Петра — Анна Федоровна, урожденная Бестужева-Рюмина, была женщиной передовых взглядов и уделяла большое внимание воспитанию своих детей: Петра и младшего Платона[47]. Оба они первоначальное образование получили преимущественно у лицейских профессоров в Царском Селе. Особенно большое внимание на формирование личности Петра Чихачева оказал Егор Антонович Энгельгардт, который в то время был директором Царскосельского лицея и воспитал самый первый его выпуск во главе с гениальным Пушкиным. Являясь большим любителем-натуралистом, Энгельгардт привил братьям любовь к природе. У него Петр Чихачев еще в отроческие годы научился собирать и классифицировать окаменелости, минералы, различные виды растений и т. п.

22 июля 1823 года мать Чихачева подала прошение об определении ее старшего сына Петра студентом в ведомство Государственной коллегии иностранных дел. Прошение было удовлетворено.

В марте 1828 года П. А. Чихачев окончил дипломатическую школу. Были особо отмечены его редкие способности к изучению иностранных языков (французского, немецкого, английского, греческого и итальянского), а также исторических наук. 30 марта П. А. Чихачев был определен на работу в Министерство иностранных дел в чине коллежского регистратора, одновременно произведен в первый офицерский чин[48].

Во внешней политике России того времени одной из основных проблем являлся «Восточный вопрос», в котором непосредственно сталкивались интересы, главным образом, России, Англии и Австрии.

В 1828 году, во время начавшейся русско-турецкой войны, младший брат Петра — Платон, воспламененный патриотическими чувствами, был зачислен добровольцем в действующую армию, в Санкт-Петербургский уланский полк, участвовавший тогда в осаде Силистрии и Шумлы. «Наши зимние квартиры мы заняли в деревнях близ Бухареста, — писал Платон Чихачев П. П. Семенову (впоследствии еще и Тян-Шанскому. — В. Ц.), — и там я прочитал описание путешествия А. Гумбольдта в Америку, которое впоследствии побудило меня познакомиться с Новым Светом».

Петр усердной работой и блестящими знаниями иностранных языков выделялся среди молодых работников Министерства иностранных дел, за что 5 апреля 1830 года был «пожалован в переводчики Государственной коллегии иностранных дел», а 30 апреля направлен на работу в Азиатский департамент этого Министерства.

Там П. А. Чихачев занимался преимущественно «восточными вопросами». Желая лично ознакомиться со странами Ближнего и Среднего Востока, а особенно с Турцией, П. А. Чихачев решил выехать в Константинополь для работы в русском посольстве.

Приезд П. А. Чихачева в Константинополь в феврале 1834 года совпал с торжественным открытием памятника, установленного турками в честь пребывания русских войск на Босфоре.

В Константинополе П. А. Чихачев, наряду со своими служебными обязанностями помощника секретаря при русском посольстве, занимался изучением истории и этнографии народов, населявших Малую Азию, совершенствовал свои познания в новогреческом языке и начал изучать турецкий и испанский языки.






Памятник, установленный в 1834 году в Константинополе в честь пребывания русских







Вид русского посольства в Константинополе
Рисунок Г. Гагарина







Петр Чихачев в восточном костюме
Рисунок К. Брюллова




Большое впечатление произвели на П. А. Чихачева рассказы и зарисовки выдающегося русского живописца Карла Павловича Брюллова, который после завершения своей грандиозной картины «Последний день Помпеи», возвращаясь из Италии в Россию, посетил Грецию и Турцию. В 1835 году во время пребывания К. П. Брюллова в Бююк-Дере П. А. Чихачев неоднократно сопровождал его в поездках по наиболее живописным местам, помогая запечатлеть «восточные образы». Здесь К. П. Брюлловым был также зарисован и сам П. А. Чихачев в восточном костюме.

С 1834 по 1836 годы П. А. Чихачев посетил различные страны Ближнего и Среднего Востока, а также Испанию, Португалию, Италию.

В 1836 году П. А. Чихачев подает заявление о возвращении на Родину, на что получает согласие, 2 октября того же года П. А. Чихачев отправился из Турции в Россию.

В России П. А. Чихачев приступил к углубленному изучению специальных наук у выдающихся в то время ученых Москвы и Петербурга, время от времени посещал научные центры Западной Европы.

Зимой 1838 года в Петербурге после пятилетней разлуки вновь встретились братья Чихачевы: Петр Александрович и только что вернувшийся из своего полного приключениями путешествия по Южной Америке Платон Александрович.

Еще молодые по возрасту, но уже вполне зрелые по гражданскому сознанию братья Чихачевы твердо решили приступить к исследованию почти не известных районов Сибири и Средней Азии, а особенно достичь таинственного Тибета. Разработав план экспедиции в глубь Азии, Чихачевы обратились в Академию наук с просьбой поддержать перед правительством их намерения. В марте 1839 года академики Бэр, Купфер, Ленц, Фрей и Шмидт также обратились по этому поводу со специальным обширным письмом к царскому правительству, в котором писали: «...Научная экспедиция, задуманная господином П. А. Чихачевым, заслуживает внимания Академии и Родины, ибо он первый всесторонне образованный чисто русский человек, который не во исполнение правительственного поручения, а по собственному почину и личному побуждению, желая отдать свои силы и знания на благо науки и родины, стремится рискнуть и осуществить данную экспедицию, опасности которой всем известны...»[49].

Но ни личные обращения П. А. Чихачева, ни письмо, подписанное академиками, не могли убедить царское правительство в целесообразности экспедиции. Оно не верило в творческие силы самобытных русских исследователей, поэтому отнеслось к задуманной экспедиции с недоверием и даже с пренебрежением. Особенно большие препятствия чинил министр иностранных дел России граф Нессельроде. «То было странное время, — писал Чихачев, — период, так сказать, скрытого гонения на все, что могло привести к освещению почти неизвестного материка и вполне естественных и столь важных интересов России на Востоке»[50].

П. А. Чихачеву стало ясно, что для получения согласия царского правительства на экспедицию совершенно недостаточно иметь знания, желание и даже поддержку русской Академии наук, а необходимо было еще признание русского исследователя западно-европейскими учеными. Поэтому летом 1839 года П. А. Чихачев выезжает в страны Западной Европы с целью испробовать свои силы в исследовании ряда «загадочных в геологическом и ботаническом отношениях» районов европейского континента.

Лишь по возвращении из Италии и Франции Петр Чихачев был направлен в 1842 году штабом корпуса горных инженеров в Восточный Алтай.

Чихачев с большим воодушевлением и благодарностью принял это приказание и в своем донесении в штаб корпуса горных инженеров писал: «Я готов как можно скорее... приступить к выполнению столь почетного поручения»[51].

Конечным районом научной экспедиции явился Восточный Казахстан. Вернувшись в Петербург в конце года, Петр Александрович в 1843 г. направляется в Париж, где издал в 1845 г. на средства царского правительства солидный труд «Voyage scientifique dans l\'Altai Oriental...», великолепно иллюстрированный русским живописцем Е. Е. Мейером, принимавшим участие в экспедиции, а также великим художником И. К. Айвазовским. Труд этот по богатству содержания, точности описания и красочности издания, а также по картографическому материалу стал непревзойденным памятником русской и мировой географической литературы, посвященной Алтаю первой половины XIX века.

В приложении 1 к данной работе мы приводим сделанный нами впервые перевод с французского лишь той части маршрута, которая проходила по территории Казахстана осенью 1842 года.

Среди научных заслуг Петра Александровича Чихачева, явившихся итогом алтайской экспедиции, особое место приобрели его исследования в области геологического строения Алтая в целом и Казахстана в частности. Он составил ряд оригинальных карт.

Петр Александрович установил, что в геологическом отношении Алтай сложен в основном палеозойскими породами и что в этой части России отсутствуют древнейшие изверженные породы, присущие архейской, эозойской и даже протерозойской эрам.

Чихачев неоднократно упоминает, что «там, собственно говоря, не имеется древнейших формаций, т. е. таких пород, которые представляют собой первичную твердую кору нашей планеты»[52]. Что касается гранитов, встречающихся отдельными глыбами на Алтае и в Казахстане, в частности, то П. А. Чихачев справедливо считал хронологически появление их в этих районах более поздним, чем образование осадочных пород, и впервые дал классификацию алтайских гранитов по их внешним и структурным отличиям. Особенно подробно он описал порфировидный гранит правого берега Иртыша.

Одна из важнейших его заслуг — открытие Кузнецкого каменноугольного бассейна. «Залежи каменного угля, — писал он, — обнаруживаются уже на глубине нескольких метров, начиная с окрестностей Кузнецка и до местности, примыкающей к реке Инии, то есть на пространстве, охватывающем часть оси района, который я попробовал заключить под общим названием КУЗНЕЦКОГО КАМЕННОУГОЛЬНОГО БАССЕЙНА...

Северный Алтай является одним из самых крупнейших в мире резервуаров каменного угля, занимая в среднем пространство в 250 км в длину, на 100 км в ширину... угленосные известняки Алтая отличаются своими металлоносными богатствами, а эта ассоциация железной руды и каменного угля с практической точки зрения имеет чрезвычайно важное значение»[53].

Петр Александрович верил в то, что «настанет день и густые туманы, заволакивающие от наших взоров обширную зону Центральной Азии, рассеются под влиянием яркого света науки. Тогда геология найдет в себе силу соединить в одну единую зону мелкие выходы угленосной формации, обнаруженные в различных пунктах Средней Азии»[54].

Справедливость научных выводов П. А. Чихачева и их важность в истории изучения геологии Сибири и Алтая подтвердили все последующие исследователи геологии этого края, включая и ученых советского периода[55].

Особый интерес представляет материал, характеризующий не только различные геологические условия залегания золотоносных и других россыпей на Алтае вообще и в Казахстане в частности, но и вопиющее социальное неравенство хозяев рудников и рабочих. Во время объезда золотых и других приисков, принадлежавших богатым владельцам Резанову, Попову, Асташеву, Запнину и другим, Чихачев обратил внимание на то, что «это сибаритство богатых промышленников создает огромное состояние. Волшебный переход к неизмеримому богатству кружит им голову... Сколько раз, сидя за столом, обильно уставленным яствами, завезенными со всех четырех сторон света, я не мог достаточно надивиться невероятным контрастам. Вот абориген, в своей войлочной шапке, подает на блюде из японского фарфора апельсины, привезенные из Мессины или Марселя через Петербург и Москву. После обильной трапезы, во время которой подавались лакомства, изготовленные в условиях всех климатов мира, в том числе и сладкие дары Малаги и Рейна, также, как и Бордо, мы наслаждались ароматным нектаром Аравии, сопровождавшимся прекрасными гаванскими сигарами»[56].

В то же время П. А. Чихачев описывает скудную пищу рабочих, «знающих только место работы и кабак, непременный спутник промыслов, где рабочий оставляет весь свой заработок, и, в конце концов, возвращается к своей бедной семье без гроша в кармане. Вместо того, чтобы распространить на рабочих благодеяния достигнутых колоссальных богатств, предоставить рабочим за их неимоверный труд должную компенсацию, золотопромышленники, на самом деле, не обеспечивают в этой весьма выгодной отрасли будущее рабочих»[57].

Здесь уместно отметить, что Чихачев показывает классовые противоречия, жадность хозяев приисков, основная цель которых — нажива за счет безграничной эксплуатации не только русских переселенцев и ссыльных, но и местных жителей.

Не меньший интерес вызывает материал, свидетельствующий о классовой дифференциации в среде самих казахов. Касаясь налогов, их размеров и видов сборов, Чихачев отмечает, что с зажиточной части казахов, а именно «с местных сановников (султаны, баи и т. п.) налог или совсем не взимается или они освобождаются от него частично, в то время как осевшие казахи регулярно посещаются бывшими вождями кочевников для сбора податей. Так что этой категории казахов приходится платить двойные налоги: русской администрации и казахским баям».

Чихачев подчеркивает историческую роль России в развитии культуры и цивилизации в этих отсталых краях. Причем роль эта принадлежит не столько алчным промышленникам, сколько русским переселенцам, «которые любезно передавали осевшим казахам знания в области ведения сельского хозяйства и цивилизации».

Начиная с Шемонаихи, пишет ученый, большая часть деревень населена староверами, главным образом переселенцами из европейской части России. «Это очень красивые люди, кроткого нрава и замечательны своим трудолюбием. Их соседство оказывает очень хорошее влияние на казахов, обосновавшихся в степях Убы. Мы побывали в нескольких юртах. Все в них является резким контрастом с юртами их соотечественников по ту стропу Иртыша. У этих казахов я увидел стада верблюдов, которые содержатся в морозные дни в закрытых от холодных ветров помещениях... Земледелие также не чуждо окрестностям Убы, хотя весьма выгодной отраслью хозяйства является пчеловодство. Ничто не может быть вкуснее или ароматнее меда, которым меня угощали на каждом шагу. Со времени моей бытности в Афинах, где я имел случай испробовать мед на склонах знаменитой горы Химат, я не едал такого меда, как здесь»[58].

П. А. Чихачев неоднократно рисует картины появления в отсталых районах Сибири и Алтая, под влиянием русского народа, не только новых способов ведения экономики, и прежде всего в сельском хозяйстве, но и новых отраслей.

Об исторически сложившейся прогрессивной роли России в развитии культуры и цивилизации отсталых народов писали в свое время Белинский, Герцен, Добролюбов, Чернышевский и многие другие ученые.



* * *



По сложности пути в неизвестных местах, научной и практической значимости описанное путешествие П. А. Чихачева поистине может считаться одним из самых значительных в первой половине XIX века.

В вышедшей в 1845 г. в Париже монументальной книге П. А. Чихачев, кроме естественно-географических описаний, привел ряд эпизодов из социально-политической жизни рабочих золотодобывающей и других отраслей, а также ссыльных колонистов, что не могло не вызвать возмущения в правительственных верхах России. Были также донесения на имя шефа жандармерии Бенкендорфа о встречах Чихачева в Тобольске со ссыльным декабристом Иваном Александровичем Анненковым и в Красноярске с декабристом Василием Львовичем Давыдовым.

Все это обусловило то, что Петр Александрович счел целесообразным не возвращаться в царскую Россию, тем более, как мы уже говорили, мать Петра Александровича, Анна Федоровна Чихачева, урожденная Бестужева-Рюмина, являлась родственницей известного декабриста, повешенного в Петропавловской крепости, — Михаила Павловича Бестужева-Рюмина. П. А. Чихачев еще в 1859 г., анализируя вопрос предстоящего «освобождения крестьян» царским правительством, пришел к выводу, что правительственный акт по существу будет декларативным и что дворянство получит еще большие политические права, а это «сведет на нет действие освобождения крестьян». Так оно и случилось.

Важно отметить еще одну политическую проблему, которая подверглась анализу во многих работах ученого, — это национально-освободительная борьба народов Востока. П. А. Чихачев клеймил позорную для человечества колониальную систему с позиций гуманиста и предвидел ее неизбежную гибель. Он отмечал, что «состояние глубокого волнения, в котором находятся мусульмане Азии и Африки, с давних времен подвергающиеся захватам со стороны Европы, — униженный Марокко, покоренный Алжир и все африканское побережье, ожидающее подобной участи, Китай, подвергшийся нападению на его земли, Индия, жаждущая сбросить ненавистное иго, Персия, существование которой находится под постоянной угрозой... Нельзя отрицать, что на Востоке происходит нечто необычное...» П. А. Чихачев уверен, что все эти «народы, закабаленные и эксплуатируемые кучкой купцов, в один прекрасный день, вероятно, обретут свободу. Но, учитывая их национальный характер и степень их культурного развития, день их освобождения наступит, может быть, не так скоро, как это было с народами английских колоний в Северной Америке; тем не менее такой день наступит неминуемо»[59].

Обосновавшись во Флоренции, Петр Александрович решил приступить к всестороннему изучению Малой Азии, где еще до научной экспедиции на Алтай он работал в русском посольстве. С 1848 по 1863 г. П. А. Чихачев провел восемь экспедиций и издал по этому региону около 100 научных работ. Среди них всемирную известность и признание получил труд труд «Малая Азия».

Большую научную ценность представляет также книга «Босфор и Константинополь», выдержавшая три издания в странах Западной Европы. В этой работе, изданной сразу же после создания К. Марксом и Ф. Энгельсом I Коммунистического Интернационала, Петр Александрович Чихачев немало места отводит социально-политическим вопросам. У советского читателя вызывает большой интерес то, что в ней автор высказывал свое отношение к коммунистическим идеям того времени.

В предисловии ученый пишет: «В такую эпоху, как наша, когда коммунистические идеи, изгоняемые из социальной и политической сферы, сохраняют еще некоторую силу в области литературы, было бы просто нелепо хранить свои знания только в себе и не поделиться ими со своими ближними»[60].

К сожалению на родине П. А. Чихачева, на русском языке, работы эти пока еще не увидели света.

Высокую оценку отдельным работам по Малой Азии П. А. Чихачева дал великий русский ученый, революционер, критик и писатель Николай Гаврилович Чернышевский. «Важно, — писал он, — обозрение памятников древности в Малой Азии, составленное ученым, нашим путешественником П. А. Чихачевым»[61]. Н. Г. Чернышевский относил П. А. Чихачева к тем лицам, «трудами которых обогатились познания человечества».

Выдающийся русский географ и путешественник П. П. Семенов, впоследствии еще и Тян-Шанский, отмечал «уже прославившегося своими путешествиями в 1842 г. по Алтаю Петра Чихачева»[62].






П. А. Чихачев в Турции.
Фотография




Не менее высокую оценку получили труды П. А. Чихачева также и за пределами его Родины — у крупнейших западно-европейских географов XIX и XX вв., в том числе и таких, как А. Гумбольдт, Филиппсон, Сен-Мар Жирарден и многие другие.

«Я читал много книг о Востоке и особенно о Турции, — писал французский академик Сен-Мар Жирарден в 1859 году, — но не знаю ни одной, которая заняла и научила бы меня больше, нежели «Письма о Турции» господина Чихачева. Он истинно европейский ученый первого разряда, а его путешествие по Малой Азии считается выдающимся явлением в науке»[63].

Высокую оценку малоазиатские исследования П. А. Чихачева продолжают получать в наше время. Так, в работе профессора Оксфордского университета Джона Бейкера, вышедшей в Лондоне в 1945 г., отмечается, что «с исследованиями Малой Азии, проделанными Кипертом, могут поспорить лишь исследования русского путешественника П. Чихачева»[64].

Долгие годы странствований П. А. Чихачева за границей, его близкое знакомство с историческими, философскими и социальными идеями Западной Европы, России, Азии и Африки стимулировали его интерес и к вопросам экономики, быта, культуры, социального положения женщин, политического и административного устройства, национально-освободительного движения и т. п.

Исключительный интерес представляет тот факт, что Фридрих Энгельс, характеризуя изученность Турции западноевропейскими и русскими исследователями еще накануне Крымской войны, писал: «Турция была до греческого восстания во всех отношениях terra incognita (неизвестная земля — В. Ц.), и распространенные о ней среди публики банальные представления покоились больше на сказках из «Тысячи и одной ночи», чем на исторических фактах. Правда, официальные дипломатические представители, побывавшие в Турции, хвастались, что они обладают более точными знаниями: но и эти знания были ничтожны, так как никто из этих официальных лиц не потрудился изучить турецкий, южнославянский или новогреческий языки и все они без исключения полагались на тенденциозные сообщения переводчиков — греков и франкских купцов. К тому же и эти праздные дипломаты постоянно тратили свое время на всевозможные интриги... Эти господа нисколько не интересовались народом, учреждениями и общественным строем страны; они занимались только двором.

В России, — которая сама является страной с полуазиатскими общественными условиями, традициями и учреждениями (в то время — В. Ц.), — нашлось достаточно людей, способных понять истинное положение и характер Турции»[65].

Можно предполагать, что высокая оценка работ русских исследователей Турции, данная Ф. Энгельсом, относится и к неутомимому исследователю этой страны, великолепно владевшему рядом языков, в том числе и турецким, южнославянским и новогреческим, проведшим многие годы в Турции, в ее самых отдаленных районах, Петру Александровичу Чихачеву.

В 1891 году на Бернском всемирном географическом конгрессе внук декабриста И. А. Анненкова Михаил Анненков в своем докладе об успехах географии указал имена известных западноевропейских и американских ученых исследователей Малой Азии — «В. Гамильтон, Эпсворд, Тэксье, Лёба, Буддингтон, Фелоу, Перрот, Барт, Киперт и прежде всего Петр Чихачев, который, за исключением археологии, сделал столько же, сколько все другие вместе, и изучил во всех направлениях эту в высшей степени классическую страну... Мы, русские, имеем также право сказать, что и мы внесли немалую лепту в это обширное море новых неведомых стран и огромных пространств, менее известных человечеству, чем поверхность Луны»[66].



* * *



С выходом в свет уже упомянутой книги П. А. Чихачева «Босфор и Константинополь» связана судьба еще одного исследователя Средней Азии, в том числе и Казахстана, Генриха Мозера (сына).

В декабре 1864 года, во Флоренции, на квартиру Петра Александровича явился 20-летний молодой человек, сын известного во всей России мастера часовых дел, а в дальнейшем крупного предпринимателя, нажившего в России огромный капитал, Генриха Мозера (отца). Как выяснилось, юноша, родившийся в Петербурге в 1844 году, пяти лет был отправлен отцом в Швейцарию для получения образования. Под влиянием книг о путешествиях, и прежде всего Джеймса Кука, Александра Гумбольдта и Петра Чихачева, у молодого Мозера рано пробудились любознательность и страсть к морским путешествиям. Но однажды, болезненно испытав морскую качку, юноша решил осуществить свою мечту поездки по неведомым странам не морским, а сухопутным путем.

Избрав объектом своих путешествий страны Азии, которые еще в детские годы так занимали его воображение, Мозер решил обратиться за советом к крупнейшему исследователю стран Азии Чихачеву, проживавшему в то время во Флоренции.

П. Чихачев с участием отнесся к мечтам молодого Мозера, рассказал о трудностях и радостях, испытанных во время его экспедиций по Алтаю и другим странам Азии, а также о важности подобного рода путешествий. Получив исчерпывающую консультацию, Мозер решил в какой-то степени повторить маршрут П. Чихачева по Сибири и Алтаю, а затем перейти через горные хребты в Персию, Малую Азию и Индию.

В 1865 г. он возвратился в Петербург. В Географическом обществе Мозер познакомился с Пржевальским, который готовился в экспедицию в Уссурийский край, предложил ему свои услуги, но, получив отказ (в результате вмешательства Мозера-отца), решил на свой счет и риск отправиться в Западную Сибирь.

В 1867 году Мозер за месяц на перекладных добрался до Оренбурга, где сделал четырехмесячную остановку, во время которой усиленно изучал восточные языки. Весной 1868 года Мозер, несмотря на решительный отказ губернатора Оренбурга, под покровом темной ночи выехал в Казахскую степь в сопровождении нескольких преданных ему лиц, в том числе казаха Торгая Даулеткулова и узбека Юсупа Абсалянова.

Путешественники направились не по большому караванному пути из-за боязни погони, отправленной оренбургским владыкой, а по окольным тропам казахских кочевников, останавливаясь на ночлег в аулах, «где нам, — как пишет Мозер, — всегда и везде оказывали гостеприимный прием». Так за три месяца Мозер пересек Казахскую степь, направляясь из Оренбурга в Ташкент через Орск, Иргиз, Казалинск, Туркестан.

В последующие годы Мозер, с целью изучения материальной и духовной культуры, быта и нравов, героических легенд и мифов, поверий и басен кочевых и оседлых народов, неоднократно пересекал верхом на лошадях и верблюдах вдоль и поперек Казахскую степь и другие места Центральной Азии, а в 1885 году издал в Париже хорошо иллюстрированный, весьма интересный труд «А travers l\'Asie Centrale», общим объемом почти в 500 страниц[67].

Отмечая сложный этнический состав населения, Мозер, как и многие ученые и путешественники того времени, именует казахов и другие национальности края общим названием «киргизы»... Мозер пишет: «Только в безграничной степи киргиз чувствует себя счастливо и привольно, хотя в этой степи ему нередко приходится терпеть страшные лишения — холод, в особенности во время снежных буранов, которые покрывают иногда ледяным покровом весь караван, и жару во время засухи и песчаных суховеев; но зато, кажется, нет в мире народа выносливее киргизов».






Г. Мозер в костюме путешественника.







Вечером в казахском ауле




Мозер отмечает, что при населенных пунктах русских переселенцев с давних времен живут осевшие на землю «киргизы», у них заметно складываются, под влиянием русских, новые взгляды и обычаи. «Это большей частью народ бедный. Оседают они здесь по разным причинам, одни по случаю джута (гололедица), которая разом отнимает все богатство у скотоводов; другие по случаю ссоры с влиятельными баями, притеснения которых становятся чрезмерными; третьи — по случаю лишения своей зимовки. Они осваивают русский язык и по внешнему виду заметно отличаются от степных киргизов. Мужчины носят мерлушечьи шапки вместо остроконечных тумаков с длинными ушами. Халаты у них короткие с пуговицами. Многие женщины не носят жаулык (головной убор, обертывающий голову), без которого вы не встретите в степи ни одну замужнюю женщину. Обычно они носят шапочки, которые имеют право носить только незамужние девицы. Точно так же женщины не носят на голове саукеле (остроконечный головной убор), и каракиргизы, даже выдавая замуж дочь, вовсе не делают этого убора, как степные киргизы, у которых он составляет главное приданое девушки. У женщин, — пишет Мозер, — две косы бывают иногда невероятной длины и украшаются монетами, лентами и амулетами. Золотые, серебряные украшения, осыпанные бирюзой, изумрудами, рубинами, в большой моде. Все они носят серьги, которые бывают весьма тонкой и изящной филигранной работы и висят зачастую до плеч. На шее носят ожерелье с подвеской, а руки украшаются браслетами...»[68]

Казахи, сопровождавшие наш караван, предавались по пути своей любимой забаве (известной под названием «кокпар» — В. Ц.), состоящей в том, чтобы поднять с земли, на полном скаку, козленка или барана. Этот спорт требует большой мускульной силы и не меньшей ловкости, в особенности твердой посадки. Всадник, наклонив корпус вперед, на полном скаку поднимает с земли барана, но его нагоняют другие и стараются отнять у него барана, причем, наездник нередко летит со своей ношей кубарем на землю; но ловкость казаха так велика, что конь и всадник немедленно встают и уносятся карьером, поднимая облака пыли»[69].

Касаясь природных условий местности и хозяйственного использования ее, Мозер пишет: «Плодородие почвы этого края зависит исключительно от солнца и воды. Нигде не встретить столь поразительных контрастов, как в этой стране, где голая степь сменяется оазисами с самой роскошной растительностью. Пословица справедливо говорит: «Воткни в желтую почву степи палку, подведи к ней ручеек, и на следующий год у тебя будет дерево». «В этих словах, — отмечает Мозер, — кроется преимущество земледелия Средней Азии по сравнению с европейским. В Европе урожай зависит круглый год от погоды, совсем иное дело в Туркестане; дожди составляют здесь редкость, град почти неизвестен, бич засухи может быть устранен орошением и, таким образом, вода в союзе с солнцем являются важнейшим фактором плодородия... Количество воды в наших европейских реках обыкновенно увеличивается по мере удаления их от истоков, а здесь, напротив того, чем дальше от истоков, тем реки, как правило, становятся мелководнее и арыки, наконец, совершенно истощают их».

«Дома свои джатаки держат в чистоте. Часто бывает, что в доме они живут зимой, а летом в юрте. Самовар, вилки, ложки, посуда, а также столы, стулья вошли в обиход. В их хозяйстве, как правило, имеются огороды, где выращиваются овощи и культивируются посадки фруктовых деревьев... Но не только киргизы оседают у населенных пунктов, в которых преобладают русские. Можно наблюдать и обратную картину, когда к аулам киргизов присоединяются русские. Особенно тенденция эта проявляется в долинах рек, которые являются как бы притягательной силой для осевших и кочевых киргизов. Например, в долинах рек Сырдарья, Иртыш, Урал, Нура местами можно наблюдать скопление аулов, причем лишь только кончается земля одного аула, как начинается — другого. С высоты эти долины местами имеют вид оживленной зеленой ленты, извивающейся среди пустыни... Ирригационные сооружения обсажены плодовыми деревьями, ивой огромных размеров, листва которой защищает людей и скот от знойных лучей солнца».

Оседлые киргизы, отмечает Мозер, сделались самыми верными союзниками России.

Завершив путешествия по Средней Азии и Казахстану, Г. Мозер в 1883 году направляется в Иран, а затем из Тегерана — в Константинополь через Баку, Тбилиси и Малую Азию.

Вернувшись в Швейцарию, Мозер приступил к написанию и изданию своего сочинения, а в 1887 году в Люцерне организовал замечательную, по тем временам, выставку изделий Туркестанского края. На выставке были представлены ковры, оружие, одежда, обувь, посуда, бронзовые сосуды, ювелирные изделия из серебра и золота, монеты, сбруя лошадей и верблюдов, юрты и другие произведения народных промыслов, приобретенные им во время путешествий. На выставке были представлены также зарисовки, фотографии, карты маршрутов и книги различных ученых, путешествовавших по Центральной Азии. Особое место на выставке было отведено работам Петра Александровича Чихачева и венгерского исследователя Беженчея, пересекшего в 1874 году Казахстан от Гурьева до Верного (ныне Алма-Ата), и далее направившегося через Кашмир, Яркенд в Индию. Выставка пользовалась большим успехом, так как на ней с сообщениями о своих экспедициях по загадочным для Европы странам Туркестанского края выступали сами прославленные путешественники, и кроме того посетители впервые могли воочию ознакомиться с подлинными образцами творений материальной культуры народов Средней Азии и Казахстана.



* * *



Заканчивая раздел о научной деятельности Петра Александровича Чихачева, следует отметить, что в 1888 году он пишет исключительно интересную работу «Нефть в США и в России», в которой большие надежды возлагает на нефть и газ, имеющиеся, по его прогнозу, в древних геологических пластах и обширных пустынных пространствах Поволжья и Туркестана. «В России же местность, представляющая собой основной фонд нефтяной промышленности, отнюдь не является единственной надеждой на будущее. Эта надежда, — писал Чихачев, — должна быть обращена на пустынные области, простирающиеся на восток от Каспия. Здесь огромные пространства, обладающие значительными нефтяными запасами, ожидающие только рук человеческих, чтобы их использовать...

Как по волшебству, посреди негостеприимных пустынь возникнут новые железные дороги... Настанет день, когда придется прибегнуть к нефти для обеспечения топливом многочисленных железнодорожных линий, которые будут бороздить во всех направлениях обширные пространства Средней Азии»[70].

(Смелому научному прогнозу ученого суждено было осуществиться. В 1974 г., т. е. в конце 9-й пятилетки, в СССР было добыто 459 млн. т., а в США — 440 млн. т нефти. Среди крупнейших промышленных стран СССР добывает нефти больше всех. Во все последующие годы 10-й, 11-й и 12-й пятилеток добыча нефти в СССР значительно опережала добычу в США и в 1986 г. составила в СССР — 615 млн. т, тогда как в США — 440 млн. т[71].

Сейчас в нашей республике быстрыми темпами осваиваются многообещающие нефтяные месторождения — Тенгиз, Карачаганак и другие).

Умер П. А. Чихачев во Флоренции 13 октября 1890 года, на 83-м году жизни, и был похоронен в районе Мунген на кладбище Аллори.

В знак благодарного признания заслуг нашего соотечественника в юбилейные дни 125-летия со дня его рождения были названы его именем отроги горного массива Сейлюген на Алтае, где когда-то Петр Александрович проводил свои исследования, — хребтом Чихачева. В юбилейные дни 150-летия со дня рождения надгробие из серого гранита во Флоренции было увенчано беломраморной плитой, привезенной из Алтая, с надписью «Родина чтит тебя, дорогой Петр Александрович».

В 1978 году в Гатчине, в честь 170-летия со дня рождения выдающегося естествоиспытателя, на здании, в котором в свое время бывал и А. С. Пушкин, установлена мемориальная доска с именем Петра Чихачева.

А нынче, к 180-летию со дня его рождения, здесь же открывается постоянная выставка его трудов н работ о нем.

В Барнауле имя Петра Чихачева присвоено одной из улиц.

Григорий Щуровский

Жалок тот человек и жалок тот народ, который остается всегдашним подражателем. Каждая нация, воспитанная знанием других народов, должна обращаться к самой себе, к своему отечеству и стараться довести его до степени национального или своенародного характера. Г. Щуровский






Выдающийся русский ученый, исследователь природных богатств нашей Родины, один из основоположников отечественной геологии Григорий Ефимович Щуровский оставил заметный след в истории изучения Урала, Алтая в целом и Казахстана в частности.

Родился он у небогатых родителей в Москве 30 января 1803 года. После гибели его отца в Отечественной войне и Московского пожара 1812 года, лишившего семью последнего состояния, мать Мария Герасимовна была вынуждена из-за бедности приютить сына до совершеннолетия в сиротском доме. Там мальчику была наречена фамилия Щуровского — от купца Щурова, пожертвовавшего деньги на его воспитание.

В восьмилетней школе при воспитательном доме уроки велись, однако, на достаточно высоком уровне, так как многие видные педагоги считали своим патриотическим долгом оказывать посильную помощь в воспитании детей военных, погибших при наполеоновском нашествии.

В 1822 году Г. Е. Щуровский по окончании школы был определен опекунским советом в университет, на медицинский факультет. Одновременно он посещал лекции физико-математического факультета. Объясняется это тем, что вся передовая общественность в России, да и не только в России, придавала особое значение математике, так как философская мысль того времени базировалась на том, что только математика открывает дорогу к познанию законов природы. Великий Кант в 1755 году в книге «Всеобщая естественная история и теория неба» утверждал, что «в каждой отдельной естественной науке можно найти собственно науку лишь постольку, поскольку в ней можно найти математику»[72].

Всеобщее внимание и любовь студентов вызывали лекции по естественной истории профессора М. Г. Павлова, обладавшего большой эрудицией и смелостью. На примере М. В. Ломоносова, Н. И. Лобачевского, В. В. Петрова и многих других Михаил Гаврилович Павлов показывал, что русский народ рождает таких самородков, каких в «высших классах» тогдашнего общества сыскать почти невозможно. На его лекциях бывали А. И. Герцен, М. Ю. Лермонтов, В. Ф. Одоевский, И. С. Тургенев и многие другие писатели, ученые и общественные деятели.

Г. Е. Щуровский после четырехлетнего занятия окончил в 1826 году университет со званием лекаря. Через два года он выдержал экзамены на степень акушера и доктора и одновременно был определен в Воспитательный дом преподавателем физики и естественной истории. В 1829 году он защищает диссертацию на тему: «Рожистые заболевания, предсказания и лечение». В 1831 году стал младшим медиком (ординатором) при Воспитательном доме.

В конце 1830 и последующие годы многие ученые России, а особенно пытливая молодежь, были захвачены научным спором о путях эволюции живого мира, разразившимся в Парижской Академии наук между известными французскими учеными Жоффруа Сент-Илером и Жоржем Кювье. Щуровскому весьма близка была эта тема. В 1832 году ему предложили возглавить кафедру естественной истории при медицинском факультете университета, и под влиянием Парижской дискуссии он приступил к написанию работы по сравнительной анатомии животного мира, составляющей основу зоологии. В 1834 году он опубликовал часть задуманной монографии «Органология животных», в которой дал глубокий анализ органов пищеварения, кровообращения, дыхания животных различных классов.

В 1835 году Григория Ефимовича утвердили экстраординаторным профессором и предложили чтение лекций по новому курсу геогностики (геологии) на философском факультете. Профессор Щуровский согласился читать этот необычный курс при условии предварительного выезда в научные экспедиции.

Изучив досконально работы Петра Палласа, руководившего многолетней экспедицией Петербургской Академии наук по разным провинциям России, в том числе по Среднему и Южному Уралу (включая часть Казахстана); Ивана Германа; Александра Гумбольдта и его спутников, а также статьи, опубликованные в «Горном журнале», Щуровский 1 марта 1838 года направился на Урал. По итогам шестимесячной экспедиции в 1841 году была опубликована солидная книга — «Уральский хребет в физико-географическом, геогностическом и минералогическом отношениях».

Через пять лет профессор Щуровский разработал план второго, более длительного путешествия, теперь уже за пределы Урала — в Сибирь для изучения Алтайской горной системы, включая частично и Казахстан.

8 февраля 1844 года была получена резолюция о разрешении экспедиции, а в конце того же месяца Щуровский уже ехал на санях по обширному Сибирскому тракту, направляясь в Барнаул, куда прибыл 25 марта.

Пробыв в Барнауле почти месяц, Г. Е. Щуровский 22 апреля направился в Змеиногорск через Калманку, Курью, Саушки. За месяц и пять дней он посетил ряд рудников, в том числе Петровский, Змеиногорский, Карамышевский, Черепановский, Золотоушенский, Гороховский, а также Локтевский завод, расположенный в 70 верстах западнее Змеева. Завод этот был основан в 1784 г. и занимался выплавкой серебра и свинца из руд, поставляемых сюда из упомянутых рудников, а также Крюковских, Зыряновских и Риддерских, расположенных сейчас на территории Казахстана.

Щуровский подробно описывает правовую сторону получения участков для разработки руд, приводит грамоту от 7256 (1698) года, как первый исторический документ относительно юридических прав и обязанностей рудопромышленников, а также режима сдачи руд Казне и условий оплаты за сданные богатства. Большой интерес представляют сведения ученого о способах добычи полезных ископаемых, сроках рудных работ, условиях оплаты рабочих, снабжения их продовольствием и т. п. Причем отмечается, что на Алтайские рудники мука доставляется с окрестных мест, а «скот пригоняется из Киргизских (Казахских) степей от Семипалатинска и далее».

Интересную страницу из истории освоения Казахстана, и в частности наличия здесь переселенцев из Польши, читаем мы в трудах Щуровского: «Дорога от Шемонаихи в Риддерск идет почти прямо на восток, сперва долиною Убы, потом Ульбы, постепенно поднимаясь к истокам сих величественных рек, данниц Иртыша. В обеих долинах, весьма обширных и окруженных то гранитовыми, то сланцевыми и порфировыми горами, расположены многие деревни, заселенные зажиточными заводскими крестьянами. Кроме исполнения урочных повинностей, главное занятие их составляет хлебопашество и пчеловодство. Везде видно совершенное довольство. Обе долины и горы на склонах своих использованы засеянными полями. Унавожение в этих странах пока еще неизвестно. Крестьянин, по обширности мест, не стеснен определенным пространством; истощив одно место, он переходит на другое, представляя самой природе поправить первое. Действительно, скоро ли можно истощить тот растительный слой, который готовился природой целые сотни лет в таких местах, где человек бывал только мимолетным гостем? Постоянные жилища или деревни здесь основаны не так давно. За несколько времени до путешествия Палласа по Сибири (1771) сюда присланы были выходцы из польских губерний, русские крестьяне и некоторые из туземцев для охраны заводских границ.

Шемонаиха представляла тогда маленькую деревеньку, состоящую из 30 недавно построенных хижин, и населенную польскими выходцами (ссыльными раскольниками — В. Ц.). Паллас, вникая в их нужды и осматривая окрестности Шемонаихи, нисколько не сомневался в возможности разведения пчел в этих местах и даже предлагал для этого советы. Опыт и время доказали, что Паллас прав; теперь в каждой деревне угощают проезжающего превосходным ароматическим медом. Некоторые из крестьян имеют до 400 и более ульев»[73].

В Убинской долине на пути в Риддерск экспедиция прошла через деревни: Выдриха, Лосиха и Быструха. Леса, тянущиеся от Черемшанки еще верст пять, состоят главным образом из березы, осины и сосны, перемешаны с пихтой и тополем. «Черемшанка лежит при впадении Черемшанки в Ульбу, протекающую в весьма живописной долине. «На протяжении 12 верст, — пишет Щуровский, — а именно между Черемшанкою и Бутачихою, долина обворожительна: от половодья река разлилась в ней бесчисленными рукавами, которые переплелись между собой и составили огромную сеть со множеством островов, поросших тополем, черемухой, осиной, березой, жимолостью, акацией и таволгой. Все это было в полном цвету и наполняло воздух своим ароматным запахом. Быстрота воды чрезвычайна: повсюду она роется и кипит. Правый берег составляют перпендикулярные и весьма высокие скалы твердого, почти кремнистого сланца. Из осыпей его, переслоенных с фашинником, при подошве скал устроена искусственная дорога, или по здешнему реж. Несмотря на всевозможные предосторожности она каждый год размывается рекою, более или менее; в нынешнем году уничтожена почти до половины»[74]. Далее Щуровский исследовал рудные горы: Риддерскую, Сокольную и Крюковскую. Ученый описал условия залегания в Риддерской жиле различных полезных ископаемых, в числе которых серебро-свинцовые охры, колчедан, красная медь, медная лазурь, малахит, золото, всего же чаще встречалась здесь свинцовая руда. В охрах она попадалась иногда кусками до пуда. «Риддерский рудник в настоящее время, — пишет Щуровский, — дает ежегодно 20 пудов серебра, для чего требуется обыкновенно около 368640 пуд. сортированных руд. Из Сокольного рудника и из отвалов Крюковского добывают 354461 пуд. сортированных руд, из коих получается 100 пуд. серебра»[75].

Касаясь красот природы этой местности, путешественник пишет: «Отправляясь в обратный путь, из Риддерска мы заехали на Громатуху. Вообразите себе бурный поток, вырывающийся из ущелья неприступных гор; от высокого падения он стремится с невероятной быстротой, и, встречая на пути гранитные глыбы, ворочает их или разрезывается ими и превращается в шумный поток пены. Мы остановились на берегу ее в том месте, где почти с перпендикулярной высоты впадает в нее горный ключ; вблизи он представляется быстро ниспадающей пеной, в которой невозможно различить воды, а вдали снегом, в виде белой полосы ниспускающимся до самой подошвы горы. В летнее время вода Громатухи сбывает и она не так живописна: а в апреле и мае, одним словом, во время водополи, она превращается в огромный оглушающий водопад»[76].

1-го июня Щуровский прервал свое исследование территории современного Казахстана, направился на север в Салаирские и Алтаганские горы, которые заключали в себе все золотые промыслы Западной Сибири. Исследование Алатау продолжалось два месяца, и с 3 августа Щуровский вновь вернулся к изучению природных богатств Казахстана.

Желая ознакомить читателя с подлинным описанием ученым красот этой местности, через которую в наши дни проложен ряд маршрутов туристских походов (тем более, что книга Григория Ефимовича вышла почти полтораста лет тому назад тиражом всего 200 экземпляров и представляет библиографическую редкость), мы сочли необходимым привести в приложении 2 две из 19 глав (XV и XVI) его труда, касающиеся Казахстана.

Книгой этой не завершились труды ученого. В последующие годы жизни им издается ряд статей, посвященных научным достижениям путешественников-естествоиспытателей, природным богатствам и истории народов. Важнейшие речи и статьи Григория Ефимовича, члена-основателя и президента Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, были собраны и изданы в 1878 г. в Москве к юбилейным дням Общества.

Щуровский, изучив орудия производства, обнаруженные в различных чудских копях, и в частности на территории современного Казахстана, пришел к оригинальному выводу, что во времена чуди железоплавильным делом не занимались. «На реке Шульбе, — пишет ученый, — в недальнем расстоянии от впадения ее в Иртыш, нашли пять старинных печей, с довольным количеством руды и шлаков, в которых даже простым глазом можно было отличить медь. Следы старинной медной плавки встречались и в других местах по Алтаю, нигде не замечено ни плавки чугуна, ни выделки железа»[77]. Идею эту ученый подтверждал также тем, что при раскопках чудских могил или курганов, которые часто встречаются по течению Иртыша и в Казахской степи, «находят и золотые и серебряные и медные вещи, но не железные, исключая могилы, которые по всем признакам, принадлежат более новым племенам, известных под именем киргизских»[78] (казахских. — В. Ц.).

Щуровский, также как и ряд его предшественников, заинтересовался историей появления и исчезновения этого таинственного народа и приводит суждения о них древних и средневековых ученых, а также современных путешественников. Щуровский отмечает, что исседоны, возможно, и являются народностью чудь, тем более, по предположению Гумбольдта, они обитали где-то в «нынешней средней Киргизской (Казахской) степи между Каркаралами и Семипалатинском»[79]. Щуровский приводит интересную догадку Гельмерсена, «что название чуди происходит от русского слова чуждый или чужой, вероятно в значении иноземный, не наш»[80].

Интересные идеи высказал Щуровский по вопросу образования огромной котловины, которую Гумбольдт и Мурчисон назвали Арало-Каспийской. Происхождение этой котловины они связывают с подъемом огромных горных хребтов Кавказа, Гималаев, Тянь-Шаня и др., так как их подъем обусловил относительное и абсолютное опускание соседней территории. В начале нынешнего геологического времени Арало-Каспийская котловина находилась под водой огромного моря, размеры которого превышали нынешнее Средиземное. Дальнейшие тектонические колебания дна моря привели к размежеванию единого средиматерикового моря минимум на две части: западную и восточную. Первая образовала Черное и Азовское моря, а вторая — занимала территорию Каспийского, Аральского морей, а также обширные территории Астраханской, Калмыкской и Казахской степей. Раковины, рассеянные по этим степям, сходны с нынешними каспийскими. «Но продолжала ли Каспийская котловина изменяться в историческое время? У Геродота, Птолемея и других древних историков есть некоторые указания на постепенное убывание воды в Каспийском и Аральском морях, на усыхание рек, в них впадающих, и т. д. Подробности этого явления можно найти в сочинениях Риттера, Гумбольдта, Эйхвальдта и других. Мы, — пишет Щуровский, — остановимся только на тех признаках колебательного движения, которые произошли в Каспийской котловине во времена, не слишком отдаленные»[81].

Щуровский, изучая береговую линию Каспия, пришел к выводам, что

1) «несмотря на наличие общего поднятая Каспийской котловины, в ней замечаются и такие явления, которые доказывают ее понижение в некоторых местах... Нельзя предполагать, чтобы во всем пространстве Арало-Каспийской котловины повышение материка происходило равномерно;

2) ...Исторические свидетельства Страбона и Помпония Мелы о наличии Каспийского и Гирканского морей, отдаленных друг от друга по линии Апшеронского и Красноводского полуостровов, и имеющиеся и в наши дни острова между ними подтверждают достоверность этого предания;

3) Наряду с колебательными явлениями Каспийской котловины немалую роль в обмелении моря играет вырубка лесов, из-за чего количество воды в Волге уменьшается. Но нельзя не принимать во внимание и тот факт, что процесс химического соединения воды с горными породами обязательно сопровождается убыванием циркулирующей воды на поверхности Земли.

Еще одна особенность принципов Щуровского заключается в его объективности суждений. Высоко ценя талант Гумбольдта, восхищаясь его даром — «с первого же взгляда постигать существенную связь между естественными явлениями и открывать законы ими управляющие. В этом и заключалась тайна тех блестящих и великих заслуг, которыми обязана ему наша наука», — в то же время не все идеи, высказанные им, Щуровский безоговорочно принимал. Так, например, еще во время своего путешествия по Алтаю Григорий Ефимович с осторожностью отнесся к любимой идее Гумбольдта о вулканизме Средней Азии. Как известно, Гумбольдт допускал наличие четырех вулканических центров в Средней Азии во главе с горами Богдоола. «Но, к крайнему сожалению Гумбольдта, — пишет Щуровский, — еще при жизни своей Гумбольдт должен был более или менее разочаровываться в своих предположениях о тамошних вулканах». Еще в 1840 г. Леопольд Иванович Шренк, а позже Петр Петрович Семенов (Тян-Шанский), Иван Васильевич Мушкетов и другие, посетив считавшиеся Гумбольдтом вулканические горы, убедились, что слагающие их породы никакого отношения к вулканическим не имеют.

«С уничтожением среднеазиатских вулканов отчасти, — пишет Щуровский, — должна измениться и теория вулканов, какую предлагал Гумбольдт: теория землетрясений, которые мы наблюдаем в Средней Азии и которые приписывались тамошней вулканической деятельности»[82]. В то же время Щуровский в своей работе не отвергал наличие вулканов в восточных районах Тянь-Шаня.

Щуровский критически воспринимал некоторые положения не только Гумбольдта, он высказывал свое несогласие с отдельными заключениями П. Чихачева и других исследователей. В своем труде «Геологическое путешествие на Алтай» Щуровский пишет: «Чихачев принимает на Алтае два главных орографических и стратиграфических направления: одно с северо-запада на юго-восток, другое с юго-востока на северо-запад; первое принадлежит Западному Алтаю, а второе — той части, какую он, начиная от высокой Чуйской равнины, соединяет с Саянскими горами, и которую Чихачев называет Восточным Алтаем. Меридианное направление Алатау, по его мнению, есть только изменение одного из главных, северо-западного. Мне кажется, оно так отличительно, что нельзя не признать в нем самобытного образования...»[83].

Справедливость суждения Щуровского по этому вопросу подтвердили многие исследователи этого края, включая и советских. Сейчас уже не вызывает сомнения, что Алтай и Алатау, хотя и весьма близкие между собою в географическом отношении, для геологов представляют две совершенно различные горные системы.

Научные интересы Щуровского не замыкались только естественно-географическими проблемами. Путешествуя по Уралу и Алтаю, ученый с особым интересом относился к языковым особенностям разноязычных народов этих стран и отмечал важность распространения в массе народа научных знаний на родных языках.

«Одним словом, все доказывает, что общедоступность или популяризация естественных наук в наше время, — писал Щуровский, — становится потребностью всякой образованной страны... Каждая страна должна обращаться к самой себе и начинать изучать себя. Поэзия, искусства, науки, все должно обличаться в родную форму, все должно становиться выражением народного или национального духа... Самое могучее средство для популяризации — родной язык».

Григорий Ефимович высказал много интересных суждений о достоинствах национальных языков и о важности их сохранности. Девизом его была фраза «Язык — это сам народ, более, чем народ, это ум его, эхо его души».

ПРИЛОЖЕНИЕ 1



П. А. Чихачев «НАУЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АЛТАЮ»



(перевод с французского В. В. Цибульского):





«Когда путник поднимается вверх по Убе, следуя по дороге, ведущей к Риддерскому руднику, окрестности деревни Лосиха представляются ему границей между двумя главными типами рельефа, которые нам дарует природа; волнистой степью и альпийским районом. Альпийский район развертывается во всем разнообразии живописных красок только после того, как, переправившись через Убу, вступаешь в долину, орошаемую рекой Большой Убинкой. По левому берегу этой реки мы продолжаем свой путь. Берег этот представляет собой довольно ровную возвышенность и сильно контрастирует с правым берегом, где вздымаются горы. Заключенная в такую раму река извивается по живописной долине, поросшей красиво расположенными кустарниками. Летом же эти места, видимо, обладают всей прелестью и свежестью альпийской местности. Возвышенность левого края долины довольно круто спускается к реке Быструхе, откуда приятно любоваться красивым местоположением деревни того же названия.

В этих местах заметно меняется и характер природы. Известняк сменяется гранитом, образующим заслон, который служит водоразделом между бассейнами Убы и Ульбы. Очень скоро гранит переходит в глинисто-известняковый сланец.

Некоторое время мы продвигались по живописной ложбине, где среди прекрасных рощ протекает Таркуша. Далее мы пересекли две горы, сначала Таркушанскую, а затем гору, именуемую в просторечии Осинной. Последняя, расположенная в 12 верстах от Быструхи, представляет собой удлиненный массив. Гора сплошь заросла густым осинником, который благодаря мягкой осени еще сверкал яркими красками своей листвы.

На северо-восточном склоне слева от тропинки сквозь дерн пробиваются пласты глинистого сланца. Порода имеет грязноватую темно-голубоватую окраску, переходящую в зеленую...

Местность всюду очень лесистая. В верхних районах произрастают сибирский кедр, белая береза (В. alba) и осина (P. tremula), в нижних — густые кустарники жимолости (Lonicera), белой акации (Robinia) обыкновенной калины (V. opulus) и др. Мы спустились на живописную равнину, где в очень красивом месте расположилась деревня Черемшанка. Ее окружают горы с остроконечными вершинами, очертания которых резко выделялись на белом фоне высокого заснеженного Убинского хребта. От Черемшанки до Бутарихи (12 верст) мы все время следовали вдоль правого берега Большой Ульбы. Долина, по которой она протекает, очень живописна. Поверхность ее вначале почти горизонтальна. С обеих сторон долины поднимаются высокие горы. С правой стороны все яснее вырисовывался горный хребет Ульбинских Альп[84]. Но скоро долина сужается до такой степени, что в нескольких местах река омывает подножие каменной преграды. Вдоль правого берега идет чрезвычайно неудобная дорога. Однако в настоящее время прокладывается новый прекрасный путь, для которого пробивают скалы и устанавливают заграждения для защиты от бурной реки. Ее пенистые волны сверкают сквозь густые заросли ивняка, жимолости и акации, между кустами которых поднимаются лавролистные тополя.

Весь заслон, образующий правый берег реки, представляет собой непрерывное обнажение глинистого сланца. В шести верстах от Черемшанки, в том месте, где обнаженный заслон вплотную приближается к потоку, пласты залегают с наклоном с юг — юго-запада на север — северо-восток.

Деревня Бутариха живописно расположена в глубине красивой ложбины, где река того же названия сливается с Ульбой, скрывшейся вскоре от наших глаз за массивными глинистыми образованиями. Глинистый сланец, который, очевидно, образует их, местами появляется в виде очень слоистой породы, иногда переходящей в слюдяной сланец, нередко вертикально вздыбленный, а иногда залегающий с наклоном... Сланец простирается до реки Тихой, где начинается гранитная область окрестностей Риддера[85]. Слева от моста, переброшенного через Ульбу, внимание геолога прежде всего привлечет порода, похожая, как уже отмечал Розе, на трахит. Она образует крутые массивы вдоль правого берега реки. Порфир в своем нормальном состоянии имеет зеленоватый или беловатый оттенок; строение его иногда становится однородным, и тогда порода превращается в роговик с плотной кварцевой массой без каких-либо ясно выраженных кристаллов. Большая часть породы сильно размельчена и представляет собой беловатую каолиновую массу, в которой нередко видны довольно ясно выраженные кристаллы полупрозрачного полевого шпата.

Берега реки, как и вся местность, украшены многочисленными рощами белой березы и сосны, а поле пестрит колоссальным количеством валунов гранита, сиенита, диорита, порфира, кварца и др. Равнина Риддера начинается в том месте, где Тихая делает полукруг возле граносиенитовой массы. Тут же появляются снеговые вершины Ульбинских Альп и Тургусуна. Их гигантские отроги окружили прекрасную равнину Риддера, так живописно развернувшуюся перед нами.

Риддер — местечко с населением в четыре тысячи человек. Равнина Риддера, северная сторона которой орошается Быструхой, — лишь продолжение большой, почти горизонтальной поверхности, простирающейся от места слияния Громатухи с Тихой до нижнего течения Быструхи. Приближаясь к точке слияния двух первых рек, Ульба вырывается из плена, где ее воды сжаты в глубокой расщелине, отделяющей Альпы от Ивановского заслона. На некотором расстоянии даже кажется, что Риддер стоит у самого подножия Ивановского заслона, простирающегося с север — северо-востока на юг — юго-запад.

Но на самом деле между этим местечком и непосредственной границей двух горных цепей расположен целый ряд холмов и возвышенностей, образованных из роговика. Ясно видно, как они группируются перед этими гигантами, являясь их отрогами. Оба этих хребта слагаются из гранита, незаметно переходящего в сиенит. Последний залегает вдоль всего правого берега Громатухи на расстоянии более четырех верст; затем область распространения этой породы поворачивает на северо-восток и примыкает, так же как гранит, к тальково-сланцевой области, граничащей на севере с гранитом, а на юге и юго-западе — с глинистым сланцем Ульбы.

Гранит, образующий большую часть Ивановских и Проходных Альп, по-видимому, местами включает массы, содержащие кварценосный порфир и диоритовые породы, обладающие очень мелкими зернами. Кварценосный порфир встречается также в непосредственной близости от конической горы, где расположен Риддерский рудник. Этот порфир образует там возвышенность, известную под названием Круглой сопки. Она была описана Розе с той щепетильной точностью н проницательностью, которая характеризует все труды знаменитого берлинского минералога[86].

Согласно сведениям, собранным мною в Ульбинских Альпах, отрогом которых является гора Проходная, нередко присутствует не только роговик, но и порфир на полешпатовом основании, переходящий то в диорит, то в гранит. Эренберг, который поднимался до самой вершины Проходной[87], установил, что она образована из темного, очень мелкозернистого диорита, содержащего маленькие зеленоватые кристаллы альбита, темно-зеленый амфибол и коричневую слюду. Средние районы горы, по сведениям Розе, сложены порфиром и гранитом. Знаменитый натуралист описал первую из этих пород. Основная масса — беловато-серая, содержит разбросанные мелкие кристаллы кварца и альбита, а также чешуйки в виде небольших скоплений; излом — оскольчатый.

В окрестностях Риддера часто встречаются переходы гранита в сиенит. Так, в большой гранитной области, охватывающей все левые притоки Тихой и простирающейся к западу почти до Ульбы, расположена сиенитовая зона. Она начинается в месте слияния Быструхи с Малой Таловкой и охватывает все пространство между Малой и Большой Таловкой. Не менее значительная масса сиенита возвышается на правом берегу Большой Таловки. Район между Быструхой и Ульбой образован исключительно из известнякового и глинисто-кварцевого сланцев, простирающихся вдоль Ульбы до того места, где к ней приближается гранитная область.

В Риддерском районе диорит и известняк можно рассматривать лишь как второстепенные породы по отношению к системе гранита и глинистого сланца. В области преобладания гранита масса диорита занимает пространство между Быструхой и Верхней Филипповкой, впадающей в Большую Филипповку. Длина диоритовой массы — примерно шесть верст; направление — с юго-запада на северо-восток. Вдоль западного склона гранитной горной цепи, называемой Голой горой, тянется другой массив диорита. Голая гора расположена примерно 20 верстами западнее Риддера. Ось диоритового массива направлена с севера на юг. Длина массива — около семи верст, ширина — две с половиной версты.

Роль известняка менее важна. Иногда он встречается вместе с калишпатом, в большей или меньшей степени пронизывающим барит, что особенно ярко проявляется на Сокольном руднике[88]. В других случаях известняк встречается в виде отдельных осадочных слоев, как, например, в южном районе горы, называемой Проходной Белок, где он образует довольно значительную массу и на севере находится в соприкосновении с сиенитом, а на востоке — с хлоритовым сланцем. Окраска известняка более или менее светлая, и, насколько мне известно, в нем совершенно не встречаются ископаемые.

В окрестностях Риддера обнаруживаются выходы роговика. Он обычно очень плотный и напоминает змеиногорский. Порода простирается вдоль Быструхи и образует закругленный массив, называемый Риддерской горой, где находится рудник того же названия. Затем роговик появляется на северо-западе в контакте с гранитом.

Краткое знакомство с Риддерским районом позволило нам установить, что на севере и северо-востоке он окружен гранитом, на юге и западе — глинисто-известняковым сланцем, а промежуточную, или центральную, часть района занимает роговик.

Посмотрим теперь, не может ли описание рудников пролить некоторый свет на соответствующие соотношения пород, о которых мы только что говорили. Такие соображения тем более важны, что внешний осмотр всех этих осадочных слоев приводит лишь к малоудовлетворительным выводам. Тщательно отмеченные на карте, слои дают лишь петрографическую карту местности, но не ее геологический облик. Перечислю главные рудники этого района.

Р и д д е р с к и й  р у д н и к  находится на северо-восточном склоне совершенно округлой горы, носящей то же название. Предмет разработки — сереброносный кварц с более или менее пористым строением, переходящий в охристое вещество по мере приближения к кровле, от которой он отделяется резкой демаркационной линией; в то же время он тесно связан с ложем, образованным из роговика или роговидного кремня темных оттенков. Глинистая, сильно кварцевая масса образует то, что в некоторых местах можно было бы назвать кровлей. Она наклонена с северо-востока на юго-запад под углом примерно 45° и составляет часть длинной полосы глинистого сланца, простирающегося вдоль обоих берегов Филипповки и поднимающегося вверх до истоков этой реки. Эта порода, служащая также кровлей Крюковскому и Сокольному рудникам, дает на всем занимаемом ею пространстве всевозможные модификации, особенно в местах соприкосновения с вулканическими формациями, в чем мы сможем в дальнейшем убедиться при знакомстве с рудниками, где встречаются вулканические породы. Только на глубине эта порода проявляет некоторые свойства, позволяющие считать ее глинистым сланцем. Вне рудника, наоборот, она часто состоит только из белого кварца, имеет криволинейный излом и по своим свойствам близка либо к роговику, слагающему ложе, либо к халцедону или даже полуопалу. Ниже приводится химический состав одной из разновидностей глинистой породы, образующей в некотором роде кровлю Риддерского рудника. Эти данные получены опять-таки благодаря любезности господина Соважа.

1. Глина, мягкая на ощупь, розового цвета, очень рыхлая, под ударами молотка превращается в мельчайший порошок. В результате промывки порошка соляной кислотой получается глина совершенно белого цвета, вполне поддающаяся обработке серной кислотой. Она содержит поташ и соду и может быть определена формулой B₂S₃ + aq (В — основание); присутствуют алюминий и небольшое количество магнезии и щелочных солей.

2. Кремнистый и несколько магнезиальный зеленовато-серый известняк. Состав его следующий:



Карбонат кальция 0,37

Карбонат магния, закись железа и магния 0,07

Окись железа, гидроокись натрия 0,36

Кварц со следами полевых шпатов на основе солей натрия и калия 0,20

Всего 1,00



Сереброносный кварц образует вытянутую жилу, внезапно сжимающуюся с севера на юг примерно посередине. Сжатие, о котором идет речь, произошло в результате местного сближения ложа и кровли. Таким образом, возникает область, сильно сжатая в средней части и вытянутая с востока на запад. В этом направлении она тянется ориентировочно на 250 метров при средней ширине 45 метров. Вертикальный разрез дает приблизительно следующую картину. Кварц пронизан сереброносными рудами меди и свинца, которые распределяются очень неравномерно. Особенно большое количество свинца — в пятом горизонте рудника, разработка которого достигла глубины более 72 метров.

Таким образом, рудник состоит из шести горизонтов, разделенных между собой промежутками примерно в 12 метров. Содержание чистого серебра на один пуд руды — от 8 до 15 золотников[89], однако только в сереброносных охрах. Твердый кварц дает лишь 1,5 — 6 золотников.

К р ю к о в с к и й  р у д н и к  расположен к юго-востоку от предыдущего, у подошвы ряда холмов из роговика, простирающихся вдоль подножия Ивановских Альп. Кровля образована из грязно-красного или зеленоватого порфира, который благодаря присутствию в нем кристаллов кварца мог считаться сходным со змеиногорским. Эта порода нередко переходит в массу, образованную согласно химическому анализу, любезно произведенному господином Соважем, из следующих составных частей:



Карбонат кальция 0,35

Окись железа 0,10

Глина, содержащая значительное количество калийных солей. 0,31

Полевошпатовый элемент 0,03

Кварц 0,21

Всего 1,00