Джоан, Джек и Алмаз обошли поезд сзади и смешались с толпой. Из небрежно завязанного узла, который несла одна юная девушка, Джоан осторожно вытащила шарф и повязала им голову. Джек пригнулся немного, чтобы не выглядеть таким высоким и не выделяться из толпы. Алмаз свободно чувствовал себя среди этих людей, беззаботно и весело болтая со всеми подряд.

Пока они медленно пробирались к поезду, Джоан опустила голову. Она бросила взгляд в сторону Джека и обнаружила, что он исчез. В панике она стала осматривать толпу и увидела его слева — под одним из станционных щитов. Ее внимание привлек плакат, колыхавшийся на ветру. Джоан сделала шаг назад, чтобы получше разглядеть его, и чуть не задохнулась от ужаса, узнав на фотографии себя.

Это было фото с суперобложки ее книги; под ним были написаны арабские буквы. Она энергично пробралась к Джеку и Алмазу.

— Посмотрите, — сказала она, показывая на плакат. Джек натянул ей шарф на нос и рот, чтобы скрыть лицо, и осмотрелся.

Солдаты Омара проверяли каждого, кто садился на поезд.

— Не останавливайся, — шепнул ей Джек, надеясь, что пронесет.

С опущенными головами все трое стали выбираться из толпы, двигаясь в противоположную от поезда сторону.

Бросив взгляд на плакат, Джоан сказала:

— Я всегда ненавидела эту фотографию.

Выжимая всю до последней унции мощность из старых, давно отслуживших свой век поршней, паровоз тронулся. Пассажиры повысовывались из окон, любуясь утренним солнцем, поднимавшимся все выше. Дети сидели на коленях у матерей, так как на всех места не хватило. Проходы были уставлены корзинами с карами и другими домашними животными, поэтому двигаться по ним никто кроме кондуктора не мог. Перегруженный состав мотало во все стороны, и он тащился со скоростью черепахи.

Примостившись на каменном уступе горы, Джоан наблюдала, как паровоз тщетно пытается разогнаться. Она прикидывала в уме, сработает ли ее план. Когда поезд стал отходить от станции, она подала сигнал своим спутникам.

Они встали и побежали параллельно поезду по узкой дорожке, идущей выше железнодорожного полотна и переходящей в путепровод.

Все точно рассчитав, они достигли путепровода, и Джоан приготовилась.

— Прыгаем! — крикнул Джек и сделал это первым. Он приземлился на четвереньки и посмотрел на Джоан.

Задержав дыхание, словно перед прыжком в воду, Джоан прыгнула на крыши медленно катившегося состава.

Алмаз подбежал к краю путепровода, но заколебавшись, остановился. Джоан выпрямилась и улыбнулась Джеку.

— А ты говорил, что не получится. В следующий момент, ничего не подозревая, она зацепилась за ограничительную конструкцию моста.

— Джек! — закричала Джоан что было мочи. От полученного удара у нее перехватило дыхание: вся грудь болела. Она хотела еще раз позвать Джека, но не смогла. Широко открытыми от страха глазами она смотрела, как Джек медленно удаляется, потянулась к нему, но он был уже слишком далеко.

Джек вскочил и бросился к Джоан. Поезд шел со скоростью всего пять миль в час, но этого оказалось достаточно: расстояние между ними росло. Все напоминало страшный ночной кошмар, который мучил Джека в детстве: он бежал к заветной цели, но ужас заключался в том, что ему всегда не хватало нескольких дюймов, чтобы достичь ее. Он протянул руку Джоан, но их пальцы так и не встретились. Оба были перепуганы насмерть.

Наконец, Джоан вновь обрела голос и крикнула еще раз:

— Джек, помоги!

В этот самый момент машинист переключил скорость, и какое-то мгновение двигателя вообще не было слышно. В возникшей тишине голос Джоан разнесся бы на многие мили, но отразился от горных склонов. Пронзительное эхо рассыпалось по всей территории, прилегающей к станции.

Тарак, поивший верблюда, тут же уронил бурдюк и поднял глаза. Ральф бросил воевать с болтающимися концами тюрбана и прислушался. Он широко и обнадеживающе улыбнулся. Всякий раз, когда он забывал о Джоан Уайлдер, она неожиданно появлялась и напоминала о себе. Ральфу следовало понять это еще в Колумбии: эта женщина никогда не разочаровывала его и не обманывала его надежд.

Более десятка солдат одновременно подняли головы, и все как один увидели свою жертву, повисшую на ограничительной конструкции прямо над проходящим составом.

Поезд набирал скорость. От страшного напряжения Джек покрылся потом. Он бежал изо всех сил, желая только одного: чтобы ноги двигались еще быстрее. Он перепрыгивал с вагона на вагон, но с таким же успехом мог бы стоять на месте — он ни на йоту не приблизился к Джоан. Перепрыгнув на очередной вагон, Джек потерял точку опоры, поскользнулся и чуть не сорвался с крыши. Бедро пронзила острая боль, но он сумел устоять, не потерять скорость, и бежал, вытирая пот рукавом рубашки. Он должен был спасти Джоан.

Алмаз смотрел вниз на движущиеся вагоны. Ему не очень нравились двигавшиеся под ним предметы, поскольку они ассоциировались у него со змеями, которых он ненавидел. Он твердил себе, что если Джоан и Джеку прыжок удастся, то и он с ним справится.

Собрав все свое мужество, Алмаз закрыл глаза и прыгнул на крышу вагона. Приземлившись, он столкнулся с Джоан.

Бежавший к ней Джек набрал уже такую скорость, что не мог остановиться. Ноги сами несли его. Он видел, как Алмаз упал на крышу и налетел на Джоан. Джек попытался притормозить, но не смог и на полном ходу врезался в Джоан и Алмаза.

Отдавая приказания своим людям, лейтенант Омара вскочил в ближайший грузовик; водитель завел двигатель и рванулся за поездом.

В тот же момент по другую сторону поезда дервиши вскочили на своих верблюдов и лошадей, с шумом, криками и воплями пролетели станцию и быстро поровнялись с поездом. Ральф, ставший искусным наездником, мгновенно забрался на верблюда и несся, наступая на пятки Тараку. Дервиши торопились за своим драгоценным Алмазом и пронзительно кричали, как это делали их предки.

Шум привлек внимание пятидесятидвухлетнего машиниста. Тот поинтересовался, что такого необычного может произойти во время поездки, которую он совершал каждый год, начиная с пятнадцатилетнего возраста. Справа от состава он увидел кочевников верхом на верблюдах, а слева — солдат в современной защитной форме. От удивления машинист почесал в затылке: ничего подобного за все время своей работы он не видел. Он не любил, когда что-нибудь непредвиденное задерживало его в пути. У него отличный послужной список, и нет желания портить его. Машинист повернулся к охраннику, сидевшему рядом.

Охранник был одет в новенькую военную форму армии Омара. Он тоже высунулся из окна и посмотрел, что происходит вокруг поезда. На крыше вагонов и слева никого не было. Но направо американцы и Алмаз, спустившись с крыши, пытались через окно забраться в один из вагонов.

Охранник пробрался в следующий вагон, загруженный длинными столбами, потом ворвался в первый пассажирский вагон. Он заорал на солдат, стоявших в конце вагона. Те закричали что-то в ответ на родном языке, затем выскочили из вагона и пустились преследовать «преступников», чем немало удивили озадаченных пассажиров.

Полагая, что добыча скрылась в следующем вагоне, первый охранник театрально распахнул дверь. Он поднял винтовку, наслаждаясь властью, которую получил впервые за всю свою никчемную жизнь. Солдаты принялись обшаривать переполненный вагон.

Все места были заняты людьми, а проходы заставлены багажом. Здесь были африканцы, суданцы, арабы. Охрана осматривала багаж, который походил на людей, и людей, которые выглядели, как багаж. Куры кудахтали, свиньи хрюкали. В вагоне было жарко, пыльно, воняло потом — все это было в порядке вещей, но американцев они не нашли.

Разъяренный первый охранник выругался и начал срывать с сидящих в первом ряду головные уборы, чтобы разглядеть лица. Он поднимал покрывала на женщинах, чья кожа никогда не знала солнца. Один возмущенный муж занес руку, чтобы ударить солдата, но, увидев ствол его винтовки, решил, что сейчас не самый подходящий момент для защиты своей чести.

Солдаты продолжали осмотр, выслушивая язвительные замечания пассажиров, явно не желавших подчиняться им.

***

Джек не спускал глаз с приближающейся стражи и знаками показал Джоан и Алмазу, чтобы они прошли в следующий вагон. Поезд уже набрал скорость, и спрыгнуть теперь можно было, только попрощавшись с жизнью. Охранник шел по проходу к дверям.

Джек повернулся и вошел в следующий вагон. Это был специальный салон, весь белый, богато отделанный; стены были обиты полотном, окна закрывали бархатные портьеры, а в конце, по всей видимости, оборудовано спальное место. Работал кондиционер, звучала стерео-музыка, горел мягкий, приглушенный свет. Позолоченная французская мебель некогда украшала дворцовые интерьеры. Вагон был украшен композициями из искусственных цветов; здесь имелся бар с богатым выбором напитков и картина, написанная маслом.

Джек почувствовал, как кровь застыла в жилах. Он знал лишь одного человека в Судане, который мог позволить себе такую роскошь.

Джоан и Алмаз испуганно посмотрели на него. В следующий момент в вагон вошли двое охранников. Они встали за спиной у Джека и наставили на него винтовки.

Из-за белых бархатных портьер вышел Омар. — Спасибо, что вернули мне Алмаза, Жемчужину Нила.

Глава 20

Яков Иосифович Цукерник

Высокими колоннами, сохранившимися от прошлых времен, древний город Хадир, как руками, тянулся к заходящему солнцу. Последние золотые лучи солнечного света уступали место серебристой луне, отбрасывающей на руины таинственный холодный отблеск. В течение двух тысячелетий город Хадир был средоточием знания, культуры, искусства и торговли. Когда-то здесь размещались резиденции Рамзеса II, Нефертити, Александра Македонского и римских императоров. Город достиг наивысшего расцвета при правлении арабов в шестьсот тридцать девятом году. Именно в этот период исламская культура распространилась по всему Судану. Шли века, арабы покинули Судан, на смену им пришли турки, затем французы, англичане. Ученые и мыслители перебрались в Хартум, покинув Хадир, постепенно приходивший в упадок.

Три комиссара детской литературы

(Гайдар, Кассиль, Крапивин).

Омар неспроста избрал этот город для сотворения своего «чуда». Хадир был известен как духовный центр, как место, куда стекались представители всех верований и культур с целью обрести здесь мир и покой. В прежние времена, впрочем, как и сегодня, Судан избрал путь осмысления и синтеза исламской и африканской традиций. Омар решил использовать Хадир в качестве мистической декорации, на фоне которой докажет своему народу и убедит своих соотечественников, что он — истинный духовный лидер.

Вместо предисловия: ещё к вопросу о Гамлете

В центре города возвышались руины некогда величественного храма. Его стены до сих пор сохранились, но золотой купол больше не отражал лучей солнца. Синие стекла окон, расположенных на высоте около сорока футов, были выбиты. Гобелены, над созданием которых на протяжении нескольких поколений трудились тысячи искусных мастеров, разграблены, сожжены или уничтожены, и от них остались лишь отдельные фрагменты. Инкрустированные драгоценными камнями светильники, хрустальные люстры и золотые стулья были проданы на аукционах для покрытия расходов на содержание нескольких праведников в период правления турков. Храм постепенно приходил в упадок, в основном — из-за непочтения и неуважения.

Гамлет, принц датский, пал жертвой явления, которое в конце XVIII века получит название «термидор». Его дядя — узурпатор Клавдий, как это будет через века в Конвенте Французской республики с Фуше, Тальеном, Баррасом, Фрероном и прочей нечистью, почувствовал, что его шкуре грозит опасность. Как было не почувствовать! От смерти Полония до комментируемого Гамлетом спектакля актёрской труппы целая серия толчков должна была побудить братоубийцу к прямой атаке на явно выходившего на таранную прямую племянника. Клавдий и принял соответствующие меры, и если Гамлет был готов к схватке с откровенными подлецами Розенкранцем и Гильденстерном, то от честного, хотя и не очень умного Лаэрта он предательского удара не ждал, почему и погиб, хотя ему редкостно повезло и в смерти — он сумел прихватить с собой Клавдия. Лаэрт сыграл ту же роль, какую в настоящем Термидоре сыграли субъективно честные Билло-Варенн. Колло д\'Эрбуа и им подобные, искренне убеждённые в необходимости уничтожить Робеспьера, Сен-Жюста и их единомышленников, использованные бандой Фуше как ударная сила и сами вскоре уничтоженные. В истории человечества «термидоров» в среднем столько же, сколько было революций и подобных им движений. Однообразность схемы при различии внешних обстоятельств и фона — налицо. Ян Жижка в XV веке уничтожил пикартов, как Робеспьер — «бешеных» и эбертистов, а в итоге были Липаны и позднейшая сдача Табора. Иранские сербедары в XIV веке более чем сходным образом расправились со своими «левыми» — с «дервишами» — и погибли под ударом Тимура. В великой Тайпинской войне в XIX веке в Китае началом конца стало уничтожение Ян Сюцина и его единомышленников, в Английской революции в XVII веке — разгром левеллеров и диггеров Кромвелем, в Польше в начале 186О-х годов — устранение «красных» «белыми»… Эльсинорский вариант отличается от прочих «термидоров» лишь тем, что его вдохновителю не удалось сплясать танец диких над трупом жертвы.

Народные предания сохранили рассказы о праведниках, живших здесь в старые времена, а некоторые из них по-прежнему бродили по городу, моля о возвращении Спасителя. Их души не могли обрести покой, пока город Хадир покинут и заброшен. Поэтому находились люди, которые верили, что если Создатель вернется к ним, то стены Хадира больше не будут плакать душными ночами о заблудших.

Но предположим, что Гамлет избежал удара Лаэрта, разделался с Клавдием, — что тогда? «Останься жив — он стал бы королём», — говорит его преемник Фортинбрас. И что тогда? Ведь при выяснении причин гибели отца он почувствовал, что «прогнило что-то в Датском королевстве», что «Дания — тюрьма». И не он один это понял — слова эти знаменитые не им сказаны. Так что его энергия и разум встретили бы союзников в деле очищения датского общества от накопившейся заразы, в деле ликвидации тюрьмы, тюремщиков и возможностей к возрождению этих феноменов. И за Горацио, и за Фортинбрасом стояли какие-то силы — с ними Гамлет имел бы серьёзные шансы на успех.

В эту ночь тысячи паломников собрались в Хадире, чтобы присутствовать на провозглашении Омара своим духовным лидером. Они пришли сюда с берегов Белого Нила, Конго и холмов Красного моря. Они пришли пешком или прибыли на верблюдах, совершив неблизкий переход с плато Дарфур и Эфиопского нагорья. Здесь было семь племен земледельцев, приехавших сюда со склонов вулкана Джабал-Маррах со всеми своими женами, детьми и домашними животными. Из современных больших городов и отдаленных деревень паломники добирались в Хадир по железной дороге. Все они говорили на разных языках и жили, придерживаясь разных традиций. Внешне они мало походили друг на друга. Более разнородную нацию трудно представить себе и найти во всем мире. Но всех их объединяла вера в Спасителя.

Многому со времён Гамлета научились люди, в том числе и при знакомстве с его историей. Научились и тому, что если ты почувствовал, что «прогнило что-то в обществе советском», то незачем решать — «быть или не быть», а нужно лишь выяснить — что, когда, где именно и почему прогнило, и что надо сделать для ликвидации этой гнили и вызвавших её причин. Собственно, этот опыт зафиксирован в Конституции СССР, Уставе КПСС, воинской присяге, так что незачем даже «Гамлета» читать или смотреть в театре или кино (хотя и очень стоит для общего развития). Просто-напросто, если ты увидел врага, ты обязан поднять тревогу, разбудить спящих друзей, поднять их сперва на отпор, а потом в бой на уничтожение врага. На командиров в данном случае надейся, но и сам не плошай — они могли проспать или уйти в соседнее село на гулянку, или же просто оказаться в силу ряда причин вне досягаемости для тебя. Ну, а если друзья не слышат и не дозваться их? Если командиры не откликаются или не верят? Если ты один-одинёшенек, и никто о тебе никогда не узнает, как бы ты ни решил свою судьбу? Всё равно — сам кинься на врага, сам иди в свой последний бой — именно как в последний, как на таран. И если даже ни до одной вражьей глотки не дотянешься — всё равно ты обязан кинуться…

За пределами города каждое племя разбило небольшой лагерь, состоявший из нескольких шатров, расположенных вокруг общего костра. Некоторые шатры были особенно красиво и искусно отделаны, напоминая о тех временах, когда Суданом правили воинственные шейхи.

Немало передумал я над творящемся в нашем обществе, прежде чем смог поставить диагноз — так страшен он и так трудно допустить подобную мысль. Но сколько я ни думал и сколько ни искал опровержений — вывод был один: наше общество поражено страшным вирусом и клетки общества вырабатывают всё новые порции этого вируса вместо того, чтобы заняться своим естественным воспроизводством. Не посвящённый в государственные тайны и не допущенный в глубины архивов, я оперирую лишь внешними, доступными для любого, фактами. Но если уж на основе этих внешних фактов рождается картина страшная, то знание тайн и архивов может её лишь усугубить и сделать страшнее.

В город стекались дервиши, в том числе Тарак, Сарак, Барак и Ральф, одетые так же, как остальные паломники. Ральф с любопытством озирался по сторонам, разглядывая толпу, монотонно и нараспев повторяющую молитвы. Проходя мимо охранников Омара, Ральф прикрыл лицо свободно болтавшимся концом своего тюрбана, боясь быть узнанным. Он не желал попасться в тот момент, когда вплотную приблизился к алмазу. Минуя арку, которая вела во дворец, он обратил внимание, что солдаты распределяли между собой оружие. И, возможно, впервые за все время, это заставило Ральфа призадуматься о том, что же действительно представляет собой этот алмаз.

Советское общество — последняя инстанция, проходимая человечеством на пути из гибельной спирали классового общества к взлёту в Мировую Коммуну, одна из последних и явно решающих ступеней на пути от этнической мозаичности, где грани «мозаичин» окрашены кровью, — к слиянию в единый могучий этнос землян. Как всякое общество, оно обязано воспроизводить новые поколения не хуже предыдущих, а как советское — даже лучше их, если не хочет погибнуть и хочет выполнить свою функцию — строительство коммунизма. Новые, подрастающие поколения — это Мир Детей. Он взаимодействует в своём развитии с окружающим его, пронизывающим его, питающим его, влияющем на него Миром Взрослых. Это взаимодействие определяет всё — ведь нашим детям и их детям строить коммунизм и, между прочим, ещё нас, пенсионеров, кормить в будущем. Так потянут ли они? Вырастут ли достаточно сильными для этого и будут ли желать этого? Начнём же с анализа положения в Мире Детей именно с точки зрения его взаимоотношения с Миром Взрослых в пределах Страны Советов. И поэтому начнём не с газетных вырезок (коих в моём распоряжении свыше тысячи), ибо во-первых они охватывают лишь последний десяток лет (раньше не догадался начать их собирание), а во-вторых в каждой из них вопиют лишь отдельные факты. Начнём с произведений так называемой детской литературы, ибо если писатель (не только детский) сел писать книгу, то он знаком уже с сотнями фактов, властно зовущими к обобщению их. А так как писатель писателю всё же «розь», то обратимся к творчеству трёх комиссаров детской литературы, ставших таковыми не по полномочию от властей, а в силу факта. Разумеется, сначала придётся выяснить — что такое детская литература, что такое комиссар и — следовательно — кого можно назвать комиссарами детской литературы. Поскольку я взялся за дело нелёгкое, то хочу быть понятым именно так, как мне надо. И потому лучше напишу и процитирую больше, чем слишком мало, но зато буду понят до конца.

Он видел изумруд «Эль-Корасон» и даже держал его в руках, но этот — он еще раз посмотрел на автоматические винтовки — должен быть величиной с целую тарелку! Или с огромный рубин. А, может быть, — не меньше автомобильной фары?! Ральф чуть не задохнулся от волнения. Если это действительно так, то ему придется изрядно попотеть, чтобы заполучить камень.

Детская литература и литература русская

Много на свете литератур — и живущих, и ископаемых, но не знаю я другой литературы, которая бы подобно русской ставила вопросы «Что делать?» или «Кто виноват?» не только в повестку дня, но и в заглавия произведений. И именно на русском языке возникшая «детская литература» — тоже небывалый до того феномен — явно продолжила традицию своей великой матери — русской литературы, ставя вопросы «Кем быть?» и «Что такое хорошо и что такое плохо?» в заглавия и давая на эти вопросы чёткие ответы. Фактически в этих вопросах и заключено понятие комиссар. Это — человек, знающий ответы на эти вопросы, в отличие от замполита и тем более политрука, назначаемых сверху для того, чтобы отвечать на эти вопросы в соответствии с директивами сверху. Равно как и священнослужители любой ЦЕРКВИ отвечают на эти вопросы не по духу священных книг, а по указаниям епископов или имамов, а те — по указаниям пап, патриархов, халифов и так далее. А то и «синодов» — департаментов по духовным делам, куда чиновников назначает светская власть.

Войдя в храм, Тарак резко остановился, и Ральф чуть не сбил его с ног. Дервиш посмотрел на него сверху вниз и погрозил пальцем.

Необходима оговорка — речь идёт не о «русской», а о написанной на русском языке российской литературе, литературе державы, охватывавшей слишком много пространств и обитающих на них народов, чтобы её литература была узко-русской. И дело не в том, что первым писателем в России был молдаванин Кантемир, что Пушкин гордился предком-эфиопом, а Лермонтов — предками из Шотландии и Испании, что Гоголь был украинцем, а в том, что все русские классики мыслили как минимум категориями и масштабами всей России, что целью, ради которой они сжигали свой мозг, было улучшение жизни всей совокупности людей, Россию населявших (вспомним хотя бы размышления Пушкина об изменении быта черкесов в «Путешествии в Арзрум»); что при этом подразумевалось, что улучшение это должно наступить в результате поумнения жителей державы после прочтения написанных «мною и моими соратниками по литературе» книг, после поумнения в первыую очередь властей, эти книги прочитавших. А не поумнеют эти власти — «я и мои соратники» вправе их осудить, высмеять и фактически призвать к свержению их и замене более умными.

Ральф прикинул, что в храме собралось более пяти тысяч свирепого вида воинов, которые стояли, повернувшись лицом к огромной сцене, возведенной между разрушающимися колоннами и пыльными развалинами — свидетельствами исчезнувших цивилизаций. Над их головами висело гигантское изображение регалий Омара. Ральф нахмурился. Он и не подозревал, что у Омара было просто воспаленное самолюбие. У него даже руки зачесались от желания немного сбить с того спесь.

Нет перегиба в этом утверждении. Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Некрасов, Белинский и Чернышевский, Толстой и Горький — все они были не только великими россиянами, но и великими землянами. Даже в книгах Гоголя пятна шовинизма вторичны, посторонни, как засохшая грязь. Даже воспевая кровавые подвиги Тараса Бульбы в борьбе с поляками или турками, находит он слова уважения в адрес польских витязей или скорби о погибавших под ударами запорожцев мирных поляках или турках-анатолийцах. Нет, воистину великими землянами были они все, и классиками общепланетной литературы, которая им многим обязана.

Началась русская литература (будем уж называть её так, помня всё же приведённую выше оговорку) с Пушкина. Были писатели и до него, начиная с того же Кантемира, но это был «утробный период», ибо не было ещё в наличии русского литературного языка. В муках создавали его Тредьяковский и Сумароков, Ломоносов и Державин, Фонвизин и архаисты, многое было ими сделано, но русского языка всё ещё не было. Была простонародная речь, ещё протопопом Аввакумом на бумаге зафиксированная, рядом писателей воспроизведённая (тем же Фонвизиным в «Недоросле»), были жаргоны церковный и мелкодворянский, ряд мужицких говоров и так далее, но единого и всем доступного и понятного языка не было. В том же «Недоросле» речи Стародума и Правдина не одним своим благонамеренным содержанием тягомотны и нестерпимо скучны, но и невольной искусственностью построения фраз, подбором слов и выражений, присущим скорее иностранцам, чем русским. А что было этим собеседникам делать? Ведь и радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву» при всей его идейной к нам близости кажется безнадёжно архаическим и труднопереваримым по языку. Понять ту или иную оду понятнейшего из поэтов своего времени Ломоносова — не то что его драмы — невозможно без крайнего напряжения мыслей, без почти детективного распутывания фраз — хоть переводи его на русский язык заново, подобно «Слову о полку Игореве». Пушкина же мы понимаем совершенно свободно, в его произведениях загадочен не язык, а то, что этим кристальным языком иной раз пишется — тут нужна помощь не переводчиков, а историков-комментаторов.

По мере того как солнце все ниже опускалось за горы и догорали его последние лучи, в толпе нарастало напряжение. Паломники пустились в ожесточенные споры и перебранку, грозившую перерасти в потасовку. Мужчины подняли оружие, потрясая им над головами и демонстрируя этим свою силу. Юноши то и дело подбрасывали кинжалы, жонглируя и бравируя своим мастерством в желании запугать противников.

Несмотря на то, что всех этих людей объединяла мечта о Спасителе, азарт и ожесточенность минувших войн, многие годы вражды и недоверия сделали их очень воинственными.

Но мало писать понятно и живо — нужно ещё знать, о чём и с какой точки зрения писать. Нужно, чтобы писателя одушевляли идеи, достойные запечатления. И тут русской литературе невероятно повезло: ни создатель итальянского языка Данте, ни тем более немецкого — Лютер — не идут в сравнение с этой точки зрения с создателем языка русского. Пушкин был поистине КОМИССАРОМ русской общественной мысли, он был не только гением-писателем, но и с начала и до конца своего — несгибаемым революционером, даже после разгрома декабристов гордившимся тем, что он «гимны прежние поёт», и не клонившим головы до последнего вздоха. Упрёки в его адрес в оппортунизме, в применении к обстоятельствам, могли быть позволены лишь людям победившей революции, вроде Луначарского, но Пушкину-то приходилось вести дальнейшую борьбу фактически в одиночку, переоценивая всё происшедшее, ища причины поражения, ища иные поля боя, где он мог бы не лгать, не льстить, но продолжать свою борьбу в полную силу, одерживая при этом пусть частные, но победы. Сама смерть его вызвала небывалое в николаевской России общественное потрясение и заставила правительство заметаться в поисках революционного общества, предположительно возглавлявшегося погибшим поэтом. Не было такого общества, но всё мыслящее общество России подвергалось революционизирующему влиянию его поэзии и его мысли, отнюдь не прекратившемуся с его смертью. Ведь осталось написанное и сказанное им, его посев пророс «гоголевской натуральной школой», стихами Лермонтова и Некрасова, критикой Белинского, Чернышевского и Добролюбова, сатирой Салтыкова-Щедрина… Все они начинали как будто сами по себе, тот же Белинский не раз его критиковал, но не будь Пушкина — о чём бы Белинскому писать? Без пушкинских стихов, поэм, драм, прозы, критических статей, исторических взглядов, примера жизни и смерти — как и что писали бы его преемники и их преемники? Нет, огромно значение того, что именно Пушкин, а не Тютчев и не Фет оказался создателем и КОМИССАРОМ русского языка и русской литературы. Возможно, в ином случае наша революция произошла бы на несколько десятилетий позже, что могло бы самым роковым образом сказаться на судьбе всего человечества, учитывая развитие науки и соответственный рост смертоубойной её отрасли…

Взошла луна и осветила зеленовато-серебристым светом высокую стену храма, на которой работали двое мужчин.

Если и были на планете вообще и в России в частности детские книги и детские писатели до написания Корнеем Чуковским «Крокодила», то детская литература всё же только с «Крокодила» начинается по той же причине — по причине отсутствия у писателей понимания того, чем отличается эмоциональный мир ребёнка от мира взрослого, по каким законам развивается детское мышление, понимание ребёнком окружающего мира, постижение им языковых глубин. А значит — и самого главного: каким языком надо с детьми разговаривать.

Чуковский понял это — как учёный. И его наблюдения, и выводы из них, сведённые в книгу «От двух до пяти», относятся к эпохальным открытиям. Такие гиганты, как Горький и Маяковский, силой гения своего дошедшие до создания живущих по сей день произведений для детей, были всё же более практиками в данной области, чем теоретиками. Они теоретизировали о том, что нужно дать детям, но в общем-то миновали вопрос — как это детям подать, каким языком писать, на какие особенности построения фразы обращать внимание и так далее. Этот кардинальнейший вопрос был решён именно Чуковским. Но всё же основная сфера его интересов была во взрослой литературе — он был виднейшим критиком, историком литературы, и его собрание сочинений менее чем на шестую часть касается литературы детской. Он её родил, время от времени навещал, так сказать — платил алименты, делая это с удовольствием, но подлинным командиром и начальником штаба, подлинным организатором армии советских детских писателей стал Самуил Яковлевич Маршак… И хотя де-факто советскую литературу возглавляли Горький и Маяковский и держали при этом в поле зрения и детскую литературу, — для них это было всё же лишь частью целого, а для Маршака — главным делом жизни на протяжении ряда лет.

Один из них, одетый в бурнус, достал бинокль и навел его на колыхавшуюся внизу толпу. Другой посмотрел на часы и нервно затопал ногой.

И всё же Маршак был именно руководителем и организатором, чей авторитет добровольно признавали товарищи, но не КОМИССАРОМ детской литературы. Видимо, поначалу и не было необходимости в комиссаре — им было в какой-то мере само время, отсеивавшее зерно от плевел. Сперва должна была возникнуть, охватить ряд жанров, осознать себя как таковую детская литература, а уж потом в ней мог появиться комиссар.

Первый мужчина отложил в сторону бинокль, задрал бурнус, сунул руку в карман комбинезона и достал пачку сигарет и зажигалку.

Эту важнейшую функцию, отнюдь к тому не стремясь, взял на себя Аркадий Гайдар. И основные, поистине КОМИССАРСКИЕ произведения его появились тогда, когда в них возникла особая необходимость, когда тяжело захромала советская власть, которой перебил ноги наш «термидор», начавшийся после гибели Кирова в декабре 1934 года, а в полную силу размахавшийся с мая 1937 года, отчего и принято его называть просто «тридцать седьмым годом», хотя длился он по 1939 год включительно и отзвуки его не стихали до начала войны.

Аркадий Гайдар — первый комиссар детской литературы

Прикурив, Дж. Т, глубоко затянулся и еще раз проверил провода, лежавшие у ног. Бросив последний взгляд на луну, они с Коултом поспешили скрыться из виду.

Если Маршаку принадлежит изречение, что детская литература должна быть как взрослая, только лучше, то от Гайдара останется в веках утверждение, что целью детской литературы является подготовка крепкой краснозвёздной гвардии.

***

И именно этот ушедший в революцию мальчишка, которому выпала редчайшая удача — в полную меру принять участие в величайшем и справедливейшем в истории деле… именно этот недавний 16-летний командир полка… именно этот полжизни проведший в лечебницах собрат Николая Островского… именно этот хлебнувший в жизни сверх меры и сладкого, и горького человек.

По многочисленным проходам сырого, мрачного подземелья храма шныряли крысы, постоянно занятые поисками добычи.

Не только сформулировал эту задачу (спасибо бы и на том!), но и решил её. Решил потому, что на своей шкуре испытал, что хорошо и что плохо в нашей стране, с чем хорошим и с чем плохим столкнутся его будущие читатели и чему, следовательно, следует их учить, к чему готовить, чтобы выросли бойцами, надёжной сменой — сменой ему лично, не кому-нибудь! Он делал историю своей страны, а не писал о делателях; он был кровно заинтересован в том, чтобы эта история имела счастливый конец. И он помнил, кем он был в революции — мальчишкой он был, недавним ребёнком. И сумел сохранить память об этом — немногим это дано…

О Гайдаре до поры до времени массовый читатель знал по рассказам Бориса Емельянова и Константина Паустовского, как о «милом рыцаре, добродушном богатыре, любившем почудить, всеми поголовно любимом и всех же любившем». Лишь после выхода в свет в серии ЖЗЛ книги Бориса Камова «Гайдар» в 1971 году мы узнали, что он был настолько изранен на Гражданской войне, что на всю жизнь получил тяжелейшее поражение нервной системы и то и дело оказывался в психиатрических лечебницах… что из-за этой же болезни с ним не смогли жить две жены, хотя обе были достойными его чудесными женщинами… что из-за той же болезни он не смог завершить ряд своих произведений, потому что в мозгу возникал какой-то барьер и не было сил написать ещё хоть фразу, хоть строчку… что в бытность любимым фельетонистом пермских читателей он был оклеветан одним из «героев» своих фельетонов и получил подлый удар в спину от редактора своей газеты, так что потребовалось вмешательство «Правды» для восстановления справедливости, но болезнь его получила дальнейшее развитие во-первых, а во-вторых дружная и боевая редакция той газеты была к тому времени упомянутым редактором разогнана и дело советской власти в тот момент и в том месте потерпело безусловное поражение… что первая его книга была без его ведома искалечена тогдашними хозяевами литературы и что и впредь за него меняли названия, резали и кромсали его произведения… что было время, когда исчезли вдруг с библиотечных полок его книги, а редакторы стали запираться от него в кабинетах, а когда он гривенником открыл такой кабинет и потребовал от редактора объяснений, то всё равно редактор с ним говорить не стал… что было и немало других невесёлых фактов в этой замечательной жизни, в том числе и связанных с вершиной его творчества — трилогией о Тимуре.

Черноту кромешной тьмы, царившей здесь, нарушило появление желтого огненного шара. Освещая крыс и останки узников минувших столетий, для которых эти катакомбы стали могилой, в подземелье поспешно вошел Рашид с факелом в руках. Он направился к камере, в которой находились американцы.

И из этого знания о его жизни рождается наше понимание его творчества с большей глубиной и чёткостью, появляется в поле нашего зрения то, чего мы нипочём бы не заметили в его произведениях, знай мы Гайдара по портрету, написанному только в розовых и голубых тонах на соответствующем фоне.

***

Вся наша предвоенная детская литература развивалась «под знаком Гайдара», хотя это совершенно не значит, что все детские писатели срочно стали ему подражать. Просто у строящегося огромного многозального и многоэтажного здания была не только выведена крыша, но был ещё на этой крыше поднят красный флаг. Это очень многое значит — поднять флаг. Равнение на знамя — это пролог победы, как знают с древнейших времён. Кто-то должен был объяснить детям, что сказать «жид» или «жидовка» может только фашист и что с таким один разговор — как у Владика Дашевского с неким мордастым парнем или у Пашки Букамашкина с Санькой. Кто-то должен был высказать дикое, невероятное предположение, что могут надвинуться со всех сторон вражьи армии и задавить советскую власть, перевешать и пересажать всех коммунистов и комсомольцев, — и тут же спокойно сказать, что для нас, детей Страны Советов, даже в таком крайнем случае нет другого пути, кроме борьбы до последнего вздоха и последней капли крови. Кто-то должен был поставить вопрос, какими должны быть советские дети — именно СОВЕТСКИЕ, а дети уж потом.

И мы находим ответы на этот вопрос во всех произведениях Гайдара — даже в «Голубой чашке», даже в «Чуке и Геке», где речь идёт о тех малышах, коим в палки только играть да в скакалки скакать, как крикнул в гневе Мальчиш-Кибальчиш и как всерьёз полагали и полагают многие писатели, начиная с Барто и Михалкова.

Джоан смотрела на веревку, которой были связаны ее руки, морщась от удушливого, гнилостного запаха, накопившегося здесь, по всей видимости, не менее чем за пять тысяч лет. Руки, вытянутые над головой, крепились к потолочной балке. Веревка глубоко врезалась в кожу, причиняя жгучую боль. Джоан старалась не шевелиться, но всякий раз, когда очередная крыса с красными глазами начинала обнюхивать ее ноги, непроизвольно вздрагивала.

Как и положено истинному классику, Гайдар охватил множество жанров — от фельетонов и кратчайших рассказиков до киносценариев и стихов. И, между прочим, создал эпос — сказку о Мальчише-Кибальчише и военной тайне.

При свете факела, укрепленного в стене, Джоан сумела разглядеть, что балка, к которой их привязали, достаточно крепкая, поэтому нечего надеяться, что она сломается. Она посмотрела на Джека, который висел рядом.

Почему Маршак писал Гайдару об «отвратительном Мальчише», а Кассиль об этой сказке отзывался, как о наивной, хотя его-то Синегория невпример топорнее и наивнее описана в «Дорогих моих мальчишках» (о чём разговор впереди)? Не потому ли, что нечто похожее давно уже лезло в детскую литературу? Ведь уже были напечатаны книжонки, где какой-нибудь Макарка один всю колчаковскую армию останавливал и бегущую Красную Армию от позора спасал, а «красные дьяволята» батьку Махно в мешок засунули и к Будённому привезли. И была напечатана поэма про Чапая, который, как Самсон в волосах, всю силу в волшебной сабле имел, а спёр её «богатей, что всех богатеев на свете лютей», — и пришёл конец Чапаю… Это только напечатанное, а сколько такой макулатуры выносили из редакционных корзин?! И Маршак, и Кассиль были редакционными работниками, у обоих были по данному вопросу «памороки отбиты». Вот и не смогли они понять, что Гайдар сумел пройти по лезвию бритвы и не макулатурный брак создал, а эпос.

А всё-таки не сразу дошёл Гайдар до вершины. Кем быть — это он знал с самого начала. А вот как быть — было пока что неясно. Скорее было ясно — как не быть.

Джек следил за крысой размером с котенка, крадущейся к ним. Он тщетно сражался со своей веревкой, пытаясь развязать или ослабить ее, но лишь порезал кожу на руках. Не имея никакого оружия, Джек плюнул в крысу и попал точно в цель. Тварь поспешно скрылась.

Владик Дашевский в «Военной тайне» — это пока не комиссар Тимур, а рыцарь-одиночка. Он, кстати, и сам мечтает стать именно рыцарем, хотя и современным, похожим именно на Дзержинского. И потому конфликты его с администрацией лагеря и товарищами весьма однотипны — при всём благородстве побуждений он всё время оказывается неправ. Это верно, что когда придёт ему время по-настоящему вскинуть винтовку, то ни промаха, ни пощады от него не будет. Но по той ли цели будут стрелять он и подобные ему? Особенно после 1937 года, когда страшный удар будет нанесён не только по миллионам детей в репрессированных семьях (а под удар попадали лучшие из лучших, дети которых были сокровищем генофонда страны), но и по всем без исключения советским детям, которые лишатся только что живших среди них живых примеров доблести, верности, всей жизни; у которых, следовательно, пошатнут веру во всё, чему их до сих пор учили; которым впрыснут сыворотку подозрительности, цинизма, чувства неполноценности, равнодушия и чёрт знает чего ещё. Кстати, именно Владику придётся особенно туго — ведь и компартия Польши будет распущена, как якобы переполненная провокаторами, и все польские политэмигранты в СССР попадут под удар, как, впрочем, и финские, латышские, литовские, эстонские, венгерские, немецкие — все, кровью или языком хотя бы отчасти связанные с заграницей. У Рекемчука в «Товарище Гансе» можно найти блестящую иллюстрацию к этой грани нашего «термидора». Отсюда до возрождения великорусского шовинизма был всего шаг, и в речи Сталина 7 ноября 1941 года с трибуны ленинского мавзолея упоминались уже только русские славные предки, причём все — феодального происхождения (только Кузьма Минин получил дворянство уже к концу жизни), в отличие от его же речи 3 июля того же года, когда он ещё упоминал русских в одном ряду с прочими народами нашей страны… Владику придётся туго… И не ему одному… Что же делать таким? И на этот страшный вопрос дал ответ КОМИССАР Гайдар в «Судьбе барабанщика». Не случайно, что именно в этот момент стали исчезать его книги из библиотек и стали прятаться от него редакторы — враг почуял опасность и попытался нанести упреждающий удар, но не выгорело у него тогда… Но и в «Судьбе барабанщика» речь идёт об одиночке, не имеющем товарищей и брошенном на произвол судьбы своим отрядом и своим вожатым (что Гайдар особо отмечает). Одиночка неустойчив, он обречён мостить самыми лучшими намерениями дорогу в ад. Значит, советские дети должны быть как-то организованными — не кем-то извне, а в собственной среде объединены в некое товарищество, способное поддержать своего члена в любом случае жизни.

Джоан была подавлена и испугана. Все произошло исключительно по ее вине. Она погубила и себя, и мужчин, а всего этого могло бы не случиться. В который раз она упрекала себя за то, что поддалась льстивым похвалам Омара, который воспользовался ее минутной слабостью, порожденной сомнениями в любви Джека. Омар сыграл на ее тщеславии, заставив поверить, что она может стать журналистом. Ей, конечно же, не следовало так уничижительно относиться к своему писательскому труду. Она хорошо знала дело, преуспевала в нем, поэтому не стоило ничего менять и пробовать себя на новом поприще. За свою жизнь она совершила немало ошибок, но никогда не сможет простить себе, что подвергла Джека (в этот момент она стукнула крысу, которая пыталась схватить ее за ногу) смертельной опасности.

А как это должно выглядеть?

Пионерлагерем, описанным в «Военной тайне», был лагерь из лагерей — Артек. Но не было в нём настоящих отрядов. Сюда приезжали отдыхать и поправляться, общественная работа была довольно легковесна. Наиболее сознательными людьми в лагере оказались случайные здесь люди — малыш Алька и чему-то научившаяся у него Натка. В «Голубой чашке» мы мельком соприкасаемся с колхозными ребятишками (даже ещё не ребятами). Пашка Букамашкин хорошо знает, что такое фашизм, он немедленно реагирует на выкрик Саньки в адрес Берты. Но он опять-таки одиночка. И потом, когда Санька «осознал свои ошибки и публично раскаялся», опять играют в чижа обиженная, обидчик и мститель, и явно нет у них других, более важных дел. Конечно, они сбегают в лавку, принесут воды, покопаются в огороде, а в дни уборки колхозного урожая привезут страдникам воды и подберут колоски, но это и всё. Эти ребятишки — неплохое сырьё для армии будущего, но они ещё не армия, не то что «крепкая краснозвёздная гвардия».

Джоан посмотрела в его глаза, светящиеся любовью. Чего бы она только ни отдала сейчас, чтобы обнять его, утешить и вновь почувствовать себя сильной. Джоан попыталась улыбнуться.

Иное дело — Тимур и его команда. Эти, оставаясь детьми и не забывая об играх и мечтах, уже по мере сил своих сражаются за дело революции, которая уже двадцать первый год продолжается. В армию им сейчас ходу нет, как с горечью объясняет Тимур Коле Колокольчикову. Но помочь семьям бойцов и командиров, скрутить в посёлке хулиганов — это тоже дело, причём осложнённое зависимостью от взрослых и их непониманием. Гайдар показывает этих взрослых и выглядят они не блестяще: и дядя Тимура Георгий, и Ольга, и бабка Нюрки, и старуха-молочница, и даже дедушка Коли Колокольчикова, который после разговора с Тимуром сразу всё понял и без возражений пошёл будить внука среди ночи. Мир взрослых не то что нейтрален, он даже отчасти враждебен миру ребят, в том числе и тимуровцев, которые как раз пытаются этому миру взрослых помочь. Можно, конечно, поразмыслить — всегда ли так было в этом посёлке или только последние два года (время событий — 1938 год, год победы на озере Хасан), но это будет домыслами, а факт есть факт. Квакинцы же, явно не с колыбели такими ставшие, давно махнули рукой на этот не понимающий и не желающий их понимать мир, и совершают на него набеги — пока сравнительно безобидные: поломка ветви у яблони или создание бреши в заборе…

Что есть научная фантастика? Это то, чего нет, но что, будучи угадано и раз описано, может появиться. Тимуровская команда была создана фантазией Гайдара, её не было в природе. Следовательно, вся трилогия о Тимуре может считаться относящейся к научно-фантастическому жанру, к социальной фантастике. И фантаст угадал верно! Предугаданное им решение задачи оказалось тем кристаллом в насыщенном растворе, который сразу вызвал массовую кристаллизацию. Великое множество ребят увидело — чем и как заняться. Так появилась возможность возвести плотину поперёк накапливавшейся и становившейся всё более селе- или лавино-опасной «квакинской массы» в мире детей.

— Вот тебе и Греция, — проговорила она сквозь слезы. — Прости меня.

— Не надо. Ты приехала сюда, чтобы описать происходящие события, и чуть было не изменила историю этой страны.

Кто такой Квакин? Обыкновенный мальчишка с задатками вожака и кое-какими понятиями о чести, но с отсутствием законного пространства для проявления собственной инициативы. Этого пространства нет и у Тимура, но он пытается его отвоевать, захватить явочным порядком пустующую территорию в мире взрослых — для целеустремлённого добра. А квакинцам просто скучно, делать им нечего… Почему нечего? Потому что советская власть облегчила жизнь их родителям, лишила их необходимости впрягать детей в работу с малых лет. Не всех лишила — Нюрка одна у своей бабки и прикована к козе и некоторым другим работам, но в общем полегчало. И возник вакуум — одних дел не стало, а других нет. Тут уж дело в сознательности. У тимуровцев она есть, а квакинцам её не достало. Точнее — Квакину, ибо его команда, за исключением Фигуры, сольётся с тимуровской очень легко, а потом и квакинцы, и тимуровцы от Тимура отойдут, как мы увидим в «Клятве Тимура». Встреться Тимур не с Колей, а с Лёшкой из команды Квакина, был бы Лёшка тимуровцем — ему просто не повезло с вожаком, а сам он в вожаки не гож. Так что квакинцам просто нечего делать — и не хочется к тому же. Вот они и нападают на сады, и пока что их цель — только яблоки. Поломка ветви или даже целого дерева пока что неумышленны — это всего лишь «издержки производства». Ещё не дошло до умышленного разгрома целого сада, битья стёкол, издевательства над животными или детьми, травли стариков и так далее. Пока что лишь Фигура обнаруживает такие задатки («гнуснопрославленным» назван он в «ультиматуме», да и позже проявляет себя так, что получает трёпку от Квакина), да и их, как мы увидим в «Клятве Тимура», можно вовремя пресечь в развитии, он тоже ещё не безнадёжен, ещё делает первые десятки шагов по многокилометровой тропе зла. Если употребить терминологию Симы Симакова, квакинцы пока что — не шайка и не банда, а ватага удальцов. Но вот они получили ультиматум от тимуровцев — и ответом их было решение очистить ночью целый сад дочиста. Это уже переход к прямой уголовщине — и он никем из них не осознан. Ватага в эту ночь стала бы шайкой, и не её заслуга, что сад уцелел и их деяния не подпали под уголовный кодекс. Не будь тимуровцев — сад был бы опустошён, а лиха беда начало, дальше процесс пойдёт враскрутку и многие бы ещё взвыли в посёлке, а по мере подрастания квакинцев — и за пределами его. Гайдар на этом не акцентирует, но стоит имеющему голову читателю задуматься — и выводы получаются невесёлые. Георгий не дал Квакину и Фигуре прикурить и прочёл им нотацию. Старуха-молочница ждёт от пока что всего лишь озорных мальчишек сразу убийства. Ольга бесцеремонно валит в одну кучу Квакина, Фигуру и Тимура и не стесняется в терминах: «хулиган и негодяй». Доктор Колокольчиков начинает со стрельбы в небо, потом идёт жаловаться Георгию, а найти Тимура и спросить — зачем тому понадобилось стягивать со спящего доктора одеяло — ему и в голову не приходит, ему и так ясно — попытка «похитить», ничего иного быть не может… Это у Тимура хватит соображения и недетской отваги придти к доктору и поговорить с ним начистоту.

Железная решетка, загораживающая вход в камеру, медленно открылась. Вошел Рашид; в свете факелов его уродливый шрам казался багровым. Под злобным взглядом Джоан содрогнулась.

А ведь есть в посёлке комсомольцы — по случаю победы на Хасане они устраивают в парке вечер. Кричать «ура» и праздновать — дело, конечно, хорошее, но разве ребята тимуровского и квакинского возраста — не дело комсомола? И разве взрослые наставники комсомольцев, несомненно имеющиеся здесь, с партбилетами в карманах, не должны комсомольцев на это дело натолкнуть, если те сами не сообразили? В данном случае ни внимания к поселковой ребятне, ни внимания к семьям бойцов и командиров той самой армии, которая только что на Хасане победу одержала, — не видно. Только вот к семье погибшего пограничника всё же пришли, да и то с опозданием против тимуровцев. Здесь тоже брешь в советской и комсомольской работе, которую явочным порядком заполнили тимуровцы, взяв семьи красноармейцев под свою охрану и защиту. В такой обстановке возникновение квакинских групп запрограммировано заранее, а вот тимуровская команда без щучьего веления, гайдарова хотения не появилась бы.

— Простите, — сказал Джек, — с кем можно обсудить вопрос нашего комфорта?

Так было сделано великое открытие, сразу давшее урожай небывалый и притом в масштабах всей страны. Гайдар продолжал разрабатывать тему. В «Коменданте снежной крепости» им рассмотрены проблемы поведения в игре, проблемы чести и гуманности на высоком уровне, проблемы искусства, как средства приближения коммунизма. В «Клятве Тимура» особое внимание было обращено на проблемы легализованных тимуровских команд в мирное время. Эти команды немедленно превратились для населения, хозяйственников и администраторов просто в одну из ветвей службы порядка и добавочный источник бесплатной рабочей силы. Команде Тимура ещё повезло — не какой-то «варяг» со стороны, из школы, из райкома комсомола или местного Совета диктует ребятам свою волю, а сам Тимур принимает заявки и распределяет рабочую силу. Но убита романтика, не осталось элемента добровольности и игры — и распадается команда. Тимуровцы и примкнувшие было к ним квакинцы разбредаются кто куда, хорошо хоть — сады не атакуют, да и то — видимо, яблоки ещё не поспели, ведь пока что середина июня 1941 года на дворе. И только невольник чести Тимур и верные ему лично Коля и Нюрка ещё полют сорняки и носят воду в бабкины бочки. В детском мире опять возник вакуум силы и опять стал силой Фигура и оброс компанией, а ведь был он до того приведён к полному бессилию. Хорошо — война началась, а чем бы без неё кончилось? Начался бы процесс возрождения? Немного за это шансов. «У кого нет коня — садись на меня» — такой лозунг и для взрослых малопривлекателен, не то что для детей. Война — случай особый, тут от всех взрослых и детей требуется величайшее напряжение сил, но ведь тимуровские команды возникли в мирное время, так что нельзя не отметить — поистине вещей была тревога Гайдара. Гласность, легальность, признание — это ещё не победа, полагает Гайдар. Что же дальше? Куда рваться с этих завоёванных позиций?

Рашид оставил его вопрос без внимания и забрался на площадку, расположенную над их головами. Джоан изогнулась, пытаясь увидеть, что он делает, но было слишком темно. Ей хотелось думать, что он развязывает веревки.

… Мне, историку, упорно лезет в голову аналогия с германской социал-демократией. Добившаяся легальности, ставшая влиятельнейшей партией, но утратившая революционность и докатившаяся до измены тем идеалам, ради которых люди создавали эту партию, вели упорную борьбу в годы бисмарковского «исключительного закона», — она стала оборотнем, цепным псом тех самых порядков, для свержения которых была создана. Что-то здесь общее с русской сказкой об огне, воде и медных трубах и что-то общее с историей тимуровских команд и с историей великого множества других починов и начинаний в советской истории… Думал ли Гайдар так? Историком он не был, но революционером был. Очень даже мог думать, во всяком случае «Клятва Тимура» ещё до начала войны стала писаться, и уже тогда в ней ставился важнейший вопрос, коего наша критика по сей день в этом произведении вроде бы не замечает. Дать ответ на этот вопрос самому Гайдару не пришлось — началась война, и все силы народа, тимуровцев-гайдаровцев и самого Гайдара были отданы борьбе за победу. Завершённый во время специально для этого навязанной ему отсрочки выезда на фронт, сценарий этот должен был — по вполне уместному социальному заказу — стать инструкцией всем читателям книг Гайдара, не только многочисленным тимуровцам, — как им всем вести себя в военное время. Но Гайдар знал — это может оказаться и последним его завещанием, он не собирался на фронте уклоняться от пуль. И потому он всё же вставил и упомянутый выше вопрос: думайте, товарищи! Задумался ли хоть кто-то? Не знаю…

— Что он делает?

А потом уж была для него война и была в его корреспонденциях с фронта, сверх прочих фронтовых тем, и особая, гайдаровская тема: «война и дети». Во всех дошедших до нас статьях и заметках он бил в одну точку: отдать жизнь мало, надо именно победить. Учитесь же побеждать!

В камеру вошел Омар, и вместе с ним ворвался могильный холод. На его губах играла зловещая усмешка. Теперь Джоан казалось совершенно невероятным, что этого чудовищного человека, скорее походившего на умалишенного, она когда-то считала красивым. Теперь, узнав его получше, она видела, что скулы у него слишком высоки и это придает ему зловещий вид, что улыбка — слишком натянута, и глаза не черные, а налитые кровью и потемневшие от ненависти к людям. Он был воплощением дьявола.

А потом он остался в окружении, хотя его гнали в самолёт, вывозивший раненых — ещё одного вместо него вывезли. Потом он был фактическим комиссаром партизанского отряда. Потом он в смертном бою лёг за пулемёт и фактически спас отряд от гибели. Потом он смертью своей спас нескольких товарищей, приняв огонь на себя и дав им несколько секунд для спасения. Потом — и до сих пор — идут поиски последних его записей, но пока что ничего не найдено…

— Рашид смачивает веревку господина Коултона овечьей кровью. Этот запах очень любят обитатели подземелья.

Лев Кассиль — второй комиссар детской литературы

Джоан ужаснули его слова, убивающие всякую надежду на спасение.

Исчез за линией фронта боевой комиссар детской литературы — Аркадий Петрович Гайдар. Долго надеялись на его возвращение, но пока что шла война, война небывалая и всенародная, в ней участвовали и дети — в тылу врага, на фронте и в нашем тылу. Их усилия следовало координировать, на возникавшие у них специфические вопросы следовало отвечать. Одной из форм такой координации, таких ответов, стали радиозаседания Круглого Стола. Возглавлял их Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, напечатавший свою первую книгу — «Кондуит» — в журнале «ЛЕФ», ставший одним из виднейших детских писателей параллельно с работой в первых рядах советских журналистов. Его книги и в самом деле были как для взрослых, только лучше, а потому читались всеми возрастами. Очень важной была его близость к спорту — книга «Вратарь республики» и картина «Вратарь» с чудесным маршем «Ну-ка, солнце, ярче брызни!..» стали одним из олицетворений дотермидорианского периода советской истории, наряду с мозаиками Дейнеки в потолке станции метро «Маяковская», бронзовыми фигурами на станции того же метро «Площадь революции» или зданием Химкинского речного вокзала, наряду с «Маршем энтузиастов» или повестью Лавренёва «Большая земля». Но до поры до времени сам Кассиль комиссаром не был — в лучшем случае он был командиром разведвзвода на своём участке фронта жизни и литературы. Он описывал комиссара Чубарькова, лётчика Черемыша, режиссёра Расщепея — все они комиссарами были, а он ещё не был, хотя само собою — чтобы в созданном тобою персонаже увидели именно КОМИССАРА, ты сам должен быть близок к своему герою по кондиции. Но возглавив заседания Круглого Стола и оказавшись в фокусе излучений тысяч взволнованных ребячьих сердец, он воспринял от них такую энергию, что собственное его сердце запылало, как у горьковского Данко, как у ковпаковского комиссара Руднёва, как у Аркадия Гайдара. Упал под немецкими пулями комиссар Гайдар, но подхватил выпавшее из его рук знамя и сам стал комиссаром Лев Кассиль. И в итоге появилась книга «Дорогие мои мальчишки», а в ней ожил двойник Гайдара — комиссар пионеров Рыбачьего Затона, что на другом берегу Волги почти что напротив Сталинграда, ожили «командосы».

Отовсюду доносился отвратительный звук жующих челюстей. Слышался писк крыс, которые дружно устремились по всем проходам к камере.

Вспомним — «Гайдар» означает по-монгольски «всадника, скачущего впереди». На языке совремённого боевого устава это соответствует Головной Походной Заставе (ГПЗ). Слово взято у монголов, вошло в языки слившихся с ними в единую орду тюрков, стало звучать где «Гейдар», где «Хайдар», и отца великого индийского полководца, сражавшегося с англичанами — Типу-султана или Типо-саиба — звали Хайдар-Али, а секретарь ЦК Азербайджана носит имя Гейдар Алиев. Но ведь память о монгольском иге, в установлении и поддерживании которого сыграли некую роль и удалые «гайдары» из туменов Джебе и Субудая, Батыя и Тохтамыша, жива до сих пор, а перед войной как раз стала вновь оживляться сверху, из почти что полного небытия извлекаться. Но хоть немало идиотов и мерзавцев упражняло свои мозги над измышлением обвинений в адрес Гайдара, а псевдонима его они не касались. Потому что уже существовала народная Монголия Сухэ-батора и Чойбалсана, потому что в совместных боях с врагом побратался Аркадий Голиков с монгольскими воинами и запомнил боевой термин «гайдар», ставший его псевдонимом. Спасибо монгольским братьям — самим фактом своего существования спасли они Гайдара от лишнего ядовитого укуса.

А слово «командосы», как писал Кассиль в своей книге, «вело начало от летучих бурских отрядов периода Англо-Бурской войны и от бесстрашных десантников английской армии, прославившихся своими налётами на оккупированные гитлеровцами берега Франции и Норвегии. Интересно, что англичане не стали морщить нос, давая своим десантникам имя, носившееся сорока годами ранее врагами англичан. Для них это слово было олицетворением идеи летучей войны, молниеносных налётов и ударов, прыжка через смерть, олицетворением групп отборнейших и тренированнейших храбрецов — и большего они не требовали. А для нас Англия в те годы была союзницей в борьбе с фашизмом, так что тот факт, что ребята из посёлка волжских рыбаков и судоремонтников именно так назвали себя, имел и интернациональный смысл».

— Крысы… — произнес Джек, глядя на Джоан.

— Они съедят веревку и…

«И»… а какой ещё? Какой первый, главный смысл? «Гайдар» скачет впереди войска, первый встречает врага, а «командосы» первыми идут в бой. Именно в бой идут, а не просто пионерами-первопроходцами являются. Как ниханги у сикхов, «рыцари смерти», первыми кидавшиеся на врага и телами своими проламывавшие родному войску путь к победе. Есть легенда от ниханге, которому отрубили голову, но он и без неё продолжал рубить врагов. Интересно — знай пионеры Рыбачьего Затона о нихангах — взяли бы они себе это имя? Пожалуй, всё же не взяли бы — советские дети были приучены к мысли о победе в первую очередь, а о смерти во имя победы — уже во вторую. Но термин «командосы» им очень подходил, больше, чем термин «пионеры», тоже иностранный, от американских колонистов идущий, связанный с истреблением индейцев и разрушением девственной природы целого материка, но в нашей стране получившей иной смысл и официально признанный. Вспомним слова Капки Бутырёва в «Дорогих моих мальчишках: „Арсенний Петрович что говорил? Что мы прежде всего пионеры и даже всех других пионеров попионеристее“. Вот в этом всё дело. Как в „Клятве Тимура“ — стоило легализовать тимуровскую команду — и стала она для одних источником рабочей силы, а для других галочкой в отчёте о мероприятиях. Пока ношение красного галстука было высокой и не для каждого доступной честью, пока шла борьба со скаутами в городах и с кулачатами и их подпевалами в деревнях, пока решался в масштабах страны вопрос „кто — кого?“ — было у пионеров дело, была перспектива, было стремление стать пионером и быть им. Но — „подёрнулась тиной советская мешанина… и вылезло мурло мещанина“ — везде, в том числе и в пионерской организации. Это понимал один из руководителей Затонского дома пионеров Арсений Гай. Он видел, что понятие „пионер“ перестало быть синонимом слова „гвардеец“, что достигшего определённого возраста ребёнка, если он не имеет двоек и родители его не репрессированы, автоматически украшают галстуком и называют пионером — вроде как православные попы крестили мордву в былые времена, всех чохом.

Эта практика жива и по сей день, так и в комсомол принимают во множестве мест, и ведёт эта практика своё начало от мартовского толкования членства в партии — того толкования, которое стало началом меньшевизма.

Омар саркастически улыбнулся Джоан, наслаждаясь безвыходностью ее положения. Он нагнулся к полу, раскидал ногой гравий и сдвинул деревянную крышку. Джоан посмотрела вниз и увидела под собой черную зияющую пропасть. Затаив дыхание, она следила за Омаром, который поднял камень и бросил его в яму. Все ждали, когда он упадет, ждали целую минуту, а камень все летел. Джоан посмотрела на Джека, который по-прежнему вел себя так, словно ему на все наплевать. Он хмыкнул, выражая таким образом свое явное пренебрежение.

Состоять, числиться, называться — а работать необязательно… И Гай подсказал ребятам идею, а потом и сам принял участие в создании тайной, овеянной легендой, а потому крайне привлекательной для ребячьих сердец организации „мастеров“ — тех, кто других пионеров попионеристее. Это было перед войной, а когда она началась и когда лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ (социальный) сменился лозунгом „Смерть немецким оккупантам!“ (этническим), когда произошло отступление с позиций интернациональных на позиции национальные, но в то же время выяснилось, что у нас есть в этой войне и союзники за рубежом, — то в лексиконе этих союзников Арсений Гай и нашёл для своих питомцев выразительный и крепкий термин — „командосы“.

…Не только из-за ребячьей любви к тайне была тайной организация комАндосов — ой, не только из-за этого! Гай был пережитком социализма в стране, пережившей „термидор“, и знал это. Ведь мог бы он во избежание неминуемых будущих недоразумений предупредить педагогическое начальство о существовании такой организации, указать вожаков и договориться, чтобы его преемники, не подавая вида, что знают о существовании „командосов“, взяли организацию под своё покровительство и ненавязчивое руководство? Не только мог — должен был — при условии, что верил в разум преемника своего. Но не сделал. Почему?

— О, Джек… — горько вздохнула Джоан.

Ушёл Гай на фронт, где найдёт его осколок фашистской бомбы, а на его место прислали Ангелину Никитичну. „Я здесь человек новый, до меня тут товарищ Гай работал, видимо большой фантазёр, я теперь многое вынуждена искоренять…“ А искоренять, сигнализировать, изымать — и притом сюсюкать голосом подманивающей „теремковско-маршаковского“ петуха лисы, что-де я всё делаю для вашего же блага — это стихия её и таких, как она.

— Не волнуйся, — бодро ответил Джек, — я приземлюсь на ноги.

Среди щедринских героев ей подобны „ретивый начальник“, да ещё тот Топтыгин, который „стал корни и нити разыскивать, а под конец целый лес основ выворотил“. Любопытна эта мысль Щедрина: начинается с пустячных нитей, а кончается искоренением до основания. Страшен этот Топтыгин в юбке. Она ещё до дома пионеров отличалась — в школе, о чём можно прочесть в дневнике Валерки Черепашкина: „Будьте же благоразумны, дети, — так говорила нам сегодня Ангелина Никитична. — Берите пример с природы. Видели ли вы, дети, как лошадка сама подставляет кузнецу своё копыто, чтобы её подковали, как ветка дикой яблони послушно тянется к садовнику, чтобы он сделал ей прививку?“ Нет, мы этого не видали, потому что так в жизни, по-моему, не бывает».

— Ну что вы, господин Коултон, вы будете не один. Сейчас Рашид установит банку с кислотой, которая будет медленно капать на веревку мисс Уайлдер.

…«Будьте благоразумны…» Вспомним Маяковского: «Надеюсь, верую, вовеки не придёт ко мне позорное благоразумие!» Но именно эту идейную родственницу дамсоцвосовцев из «Педагогической поэмы» — Брегель и «товарища Зои» — поставили некие умники (или мерзавцы?)на место Арсения Гая, хотя ей вообще в педагогике не место, ей бы складом тары заведовать в лучшем случае. Но её именно к детям суют! Кто они — Брегель и компания?

Вспомним главу «У подошвы Олимпа» в «Педагогической поэме»: «теоретики… решили, что „сознательная дисциплина“ никуда не годится, если она возникает вследствие влияния старших. Это уже не дисциплина по-настоящему сознательная, а натаскивание и, в сущности, насилие над паром души.

— Только больной человек с извращенным воображением мог додуматься до этого, Омар. Почему бы тебе просто не застрелить нас?

— Джек… — прервала его Джоан. Но Джек не мог остановиться.

Нужна не сознательная дисциплина, а „самодисциплина“. Точно так же не нужна и опасна какая бы то ни было организация детей, а необходима „самоорганизация“». И вспомним, как в дни революции 1905 года меньшевики говорили, что нельзя призывать рабочий класс к вооружению, а нужно воспитывать в нём жгучую потребность в самовооружении. И в голодные тяжкие дни 1918 года, когда большевики призвали рабочий класс в «крестовый поход за хлебом» — в продотряды, то есть призвали его организоваться и вступить в бой, Мартов протестовал против этого, видя в этой мере лишь попытку «придушить здоровый протест рабочего класса» против тех условий, в которые он был поставлен во время пребывания большевиков у власти, а значит — вследствие происков этих нехороших большевиков. Можно ли не увидеть абсолютной тождественности между позицией «теоретиков-олимпийцев», педологов, и — меньшевиков? Но ведь именно «олимпийцы» устроили судилище над Антоном Макаренко и объявили его метод воспитания «несоветским», а присутствовавшие в зале чекисты — явные союзники Макаренко, доверившие ему коммуну имени Дзержинского, ушли с этого судилища, не сказав ни слова. Зато «судьи» говорили много. И спрашивали у Макаренко, знает ли он, что говорил Ленин. Они — начётчики, они любого заклюют. А потом, уже после выхода в свет «Педагогической поэмы» и осуждения педологов, та же Брегель орала на ученика Макаренко — Семёна Калабалина (в «Пед. поэме» — Карабанова), что «мы не позволим вам искажать идеи Макаренко» (см. трилогию Ф.Вигдоровой о Калабалине). Вот так-то. Народное образование ещё до 1937 года оказалось в значительной степени в руках явных меньшевиков, а после страшной резни большевистских кадров, устроенной Сталиным, засилье меньшевиков не могло не возрасти в ещё большей степени. Вспомним — Берия и Вышинский тоже были бывшими меньшевиками. А тут — война. И недобитые большевики уходят на фронт, а школа успела потерять сверх репрессированных кадров ещё изъятие в армейские политорганы свыше 20-ти тысяч лучших учителей ещё до войны. Из них почти никто не вернулся вообще, а в школы просто никто не вернулся… Гай тоже уходит на фронт. А на его место — Ангелина Никитична… Вот ещё одна издержка войны: у нас хватило для отпора врагу и победы отважных, знающих и верных людей даже после резни кадров в 1935–1940 годах, но образовавшийся вакуум заполнялся более чем часто либо благонамеренными «услужливыми медведями», либо откровенными мерзавцами. Более чем часто… Это ещё не стало правилом — станет несколько позже, но отнюдь не было и редким исключением, причём всё более учащалось с каждым «оборотом маховика». Общий уровень руководства и его морали упал во всех областях нашей жизни, и это расчистило дорогу для второй волны репрессий в 1948–1952 годах, когда уже не отдельные люди или организации, а целые слои общества, целые города, республики, народы подвергались расправе. Это уже не «термидор» и не «прериальские казни», это «репрессии эпохи консульства и империи», несравнимо более, чем было это в послереволюционной Франции, масштабные, с большим размахом, с большими возможностями для палачей.

— Каким же нужно быть законченным психопатом, чтобы придумать это?

Пожалуй, образ Ангелины Никитичны — первый в советской литературе образ врага на «детском фронте» из числа врагов доморощенных. Серия персонажей из произведений Макаренко и Николай Антоныч Татаринов из каверинских «Двух капитанов» — это пережитки прошлого, втёршиеся до поры до времени в нашу систему, но после разоблачения долженствующие быть изгнанными. Ангелина Никитична — другой враг. Она — продукт предвоенных лет, она не инородный вирус, вторгшийся в организм, а результат переналадки этим вирусом механизма воспроизводства, она — уже порождение самого организма. Нужды нет, что она — тот же самый вирус; тот, да не тот. Её не изгонишь, она сама любого изгонит, ибо её анкета в порядке. И ещё нужно понять, что она — враг, а поняв — доказать другим… Будет написана Прилежаевой «Юность Маши Строговой», будут книги Германа Матвеева, Любови Кабо, Бременера, многих других, но первый выстрел по этому новому врагу сделал Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, брат расстрелянного в 1937 году редактора газеты в городе Энгельсе — столице Автономной Республики Немцев Поволжья (бывшего Оськи из «Кондуита и Швамбрании»).

Лицо Омара расплылось в злобной усмешке. Он театрально кивнул в сторону Джоан.

Так вот — первую атаку на слово «командосы» повела именно Ангелина Никитична: «Я не понимаю, неужели нельзя какое-нибудь русское слово найти и укоренить?» От собственного порождения писатель, конечно, отбился бы. Однако после начала «холодной войны» действительно немодным стало слово «командосы». И то сказать — за истекшие десятилетия «командос» Англии, ЮАР и Израиля совершили немало грязных дел (как и американские «рейнджеры», как спецназовцы иных государств). Но с другой стороны — свыше миллиарда людей знакомы ныне с понятиями «коммунизм, коммуна» лишь по их марксистскому варианту, успевшему порядком сталинизироваться и маоизироваться. Так не отказаться ли нам по этому случаю от этих терминов, а, Ангелина Никитична? Тем более, что слова эти тоже не русские…

Она вздохнула и умоляюще посмотрела на Джека.

В итоге в последующих изданиях «Дорогих моих мальчишек» «укоренилось русское слово» — «синегорцы». Взято оно из кое-как сляпанной сказочки о стране Синегории — самого слабого места в книге. Впрочем, сочиняли-то мальчишки, а с них взятки гладки. «Алькина сказка» о Мальчише-Кибальчише известна нам не со слов малыша Альки — у него не могло быть таких слов и такого чувства ритма, а со слов уже пересказывавшей сказку Натки, у которой получилось, по словам Альки, лучше, чем у него самого. И получился поистине эпос для малолетних, который, как показало время, может быть поставлен вровень с «Илиадой», «Калевалой» или «Манасом». Да, бывают эпосы не только национальные или социальные, но и возрастные тоже. Пример — «Три мушкетёра», в какой-то мере являющиеся эпосом для подростков.

Поэт Валентин Сидоров в «Стихах о мушкетёрах» (журнал «Молодая гвардия», 1969, N 1, стр. 13–15) пишет, что «и книга та не просто книгой, а нашей библией была», а до него Юрий Нагибин в опубликованном в сборнике «Зимний дуб» автобиографическом рассказе «Нас было четверо» подробно описывает такое же воздействие этой книги Дюма на мальчишек определённого возраста…

— «Жесткий секрет»… — Джоан чуть не плакала от мучивших ее угрызений совести. Она кляла себя не только за то, что они оказались здесь, но и за то, что сама придумала когда-то этот способ убийства. — Мой бестселлер.

Но что удалось у Гайдара — не вышло у Кассиля. А может, и не хотел, чтобы вышло, а хотел показать именно наивный образец ребячьего творчества, где главное — не форма, а содержание. Оно, кстати, тоже не блещет.

Ее слова заставили Джека содрогнуться.

Слишком схематична борьба добра и зла, интервентов-ветров вкупе с королём и народа, подлости и уродства с благородством и красотой. У Гайдара и охват шире, и идеи объёмнее. Тот же Плохиш, одним ударом разрушивший фронт мальчишей, вроде бы совершил подвиг — за эту диверсию и даже за попытку её совершить он вполне мог поплатиться головой. Но подвиг возможен лишь для прогрессивного дела, в данном случае для революции, причём не только в стране Мальчиша, но и в Высоком Буржуинстве, Равнинном Королевстве, Снежном Царстве и Знойном Государстве, а самое отчаянное дело в пользу врага — измена и ничего более. У Кассиля мы видим упрощение идеи, как в фадеевской «Молодой гвардии» так же упрощены понятия Радика Юркина о задачах комсомола — «бить немецко-фашистских захватчиков, пока их не останется ни одного». Но упрощение идей — зеркальное отражение упрощения общества, СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА — запомним это… Но если у Кассиля сказочка вообще в повести лишь привесок, архитектурное излишество, возможно — камуфляж для защиты от реальных Ангелин Никитичен и их покровителей-производителей, если «Синегория» к тому же всего лишь географический термин в этой сказочке и «быть синегорцами» означало то же, что «быть русскими», а отнюдь не «советскими», то нелепо было ребячьей гвардии Затона брать себе имя «синегорцы», лишённое смысловой нагрузки, или даже показывающее деградацию её. «Мы — люди из сказки, мы не от мира сего»? Чушь! Такая же, кстати, как название «Облако в штанах» вместо «Тринадцатого апостола». За того «апостола», как намекнули Маяковскому, полагалась каторга, и он умышленно взял первое же попавшееся словосочетание, воистину не соответствовавшее смыслу всех четырёх яростно отрицающих, ниспровергающих частей поэмы. А Маяковский был прямым учителем Кассиля, и могло быть сходное побуждение при выборе эрзац-термина вместо смыслонесущего в конце сороковых годов.

— Ну и что, они оба остались живы? Джоан отвела взгляд.

Между прочим, была испорчена и боевая песня «командосов» — был искалечен ритм и вместо боевого напева получилось распевание. Натиск штурмующих небо боевых колонн сменился этаким раскачиванием на качелях:



  …впе — рёд, то — ва — ри-щи, дру — зья впе — рёд…



— Только она.

вместо бывшего изначально



  …вперёд, командосы, командосы вперёд…



Наклонив сосуд над веревкой Джоан, Рашид закончил выполнение своей страшной миссии, слез с площадки и встал рядом с Омаром. У Джоан перехватило дыхание от ужаса перед бездной, зиявшей у ног. Они так и не услышали звука упавшего камня. Ей хотелось надеяться, что он зацепился за какой-нибудь выступ. Она, не отрываясь, смотрела в черную дыру, когда Омар заговорил:

Но только этими потерями и отделался в данном случае Кассиль. Гайдару пришлось куда хуже. Ведь он, начиная повесть «Дункан и его команда», имел неосторожность показать наброски Ангелинам Никитичнам из Детгиза.

Подробности читайте в книге Камова «Гайдар» в ЖЗЛ. Видимо, заряд, вкладываемый Гайдаром в Дункана, был на пару порядков выше, чем оказался в Тимуре, — такую бурную деятельность развили эти неведомые нам, к сожалению, деятели. Жаль, что неведомые — если живы, то заслуживают возмездия. Тут сроков давности нет, как и в отношении гитлеровцев… В итоге их закулисной деятельности Гайдару пришлось менять не только замысел, но и жанр. Сперва появился сценарий фильма «Тимур и его команда», а потом по сценарию была написана повесть. Для Гайдара, о состоянии здоровья которого сказано выше, доведение в этих условиях до конца хотя бы «тимуровского варианта» было подвигом вдвойне. Но чего мы лишились с нерождённым Дунканом! Да будут прокляты Ангелины Никитичны всех рангов и во все времена и да будут они подвергаться во все времена именно физическому уничтожению — о необходимости таких акций будет сказано особо.

— Еще никому не удалось услышать звук удара камня о дно этого колодца.

Но пока что оставим их в покое. Рассмотрим лучше схему затонской организации «командосов». Сначала в пионерском лагере Гай затеял игру в пионеров-мастеров. Слово «мастер» в стране рабочих и крестьян было уважаемым. Тамара Григорьевна Габбе в 1943 году написала живущую и поныне пьесу «Город мастеров или сказка о двух горбунах», так что Кассиль вполне мог от этого факта отталкиваться, начиная замысел Гая с этого сугубо мирного и творческого термина. Каждый участник игры должен был отличиться в каком-либо полезном деле. Звание мастера после многих увлекательных испытаний и таинственных приключений, которые нарочно подстраивал Гай, давалось самым верным, храбрейшим и искуснейшим. Потом, когда готовились к общелагерному костру, придумали легенду… Потом, уже в доме пионеров, в игру вовлекались и другие пионеры. Каждому отводилось соответственно его вкусам и наклонностям место в Синегории. То хорошее, что делал пионер в жизни, по-своему определяло его роль и положение у Лазоревых гор; новую, тайную биографию его придумывали сообща у костра.

Рашид закивал головой.

И славные, добрые, полезные дела, которые совершал каждый участник игры в жизни, заносились в летописи Синегории соответствующим образом и сказочным шифром… И всегда в их делах побеждали отвага, верность и труд.

Это стало девизом «командосов», их паролем при встрече: «Отвага и верность» — «Труд и победа»… В тайное братство «командосов» принимали и сборщиков металлолома, и тимуровцев, и юннатов, и музыкантов, и шахматистов — это был куда более широкий охват, чем у Гайдара.

— Это будет ваше последнее приключение. Прощайте. Мой народ ждет меня.

И все они — вместе, и все помогают друг другу, сограждане страны, где люди в ту пору рождались, «чтоб сказку сделать былью». Это не производственное и не возрастное, а территориальное деление. Они мысленно создали целую страну — идею страны — и их организация кажется им материальным отражением этой идеи, хотя фактически является отражением славной действительности. Пока ещё действительно славной…. Но не только! Она ещё и «зеркало Амальгамы», делающее людей красивее, добрее, отважнее.

Омар развернулся, чтобы уйти; послышалось шуршание, и раздался шелест белого шелка и золота его одеяний.

Это развитие мечты маленького Лёльки Кассиля о стране, где «у всех сахар, мускулы — во! и вшей нет», уточнённое чекистом, к которому попали братишки Кассили со своими «тайными швамбранскими документами»: «надо самим эту страну строить, а мечта — для сверки достигнутого с желаемым».

— Омар.., подожди! — крикнул Джек, но Омар не остановился.

Создатель философской системы идеализма Платон счёл бы их, возможно, своими учениками, но он ошибся бы. Рост количества приводит к скачку в качестве. Рано повзрослел Капка Бутырёв, фамилия которого идёт от понятия «бутырь», «живущий наособицу», а из таких «бутырей» именно вожди, атаманы, коноводы выходили. На него свалилась максимальная в сравнении с товарищами нагрузка, но, отойдя от игры, чуть было не уйдя с поста командора, он яростно обрывает Валерку, заикнувшегося было, что «мы так играем»: «Это, может быть, ты играешь, а я, например, лично не играю, а действую так». Вот это и есть великое кассилевское открытие, развивающее идею Гайдара, — подобно тому, как на славной стройке Ферганского канала было развито Кенджибаевым и Хасановым Дусматовское движение (очень советую прочесть роман Бирюкова «Воды Нарына» об этих событиях). Ведь охватывающая изначально целый возрастной слой и всё время пополняемая подрастающими ребятишками, охватывающая данный населённый пункт и имеющая связь с коллегами в соседних селениях, втягивающая в себя элиту подрастающего поколения и подтягивающая к себе всех остальных, энергично гасящая зло во всех его видах и на всех фронтах данного селения, активно излучающая добро организация может при определённых условиях сделать данное селение коммуной в полном смысле слова. А если бы движение «командосов» распространилось по всей стране? Тогда это было бы возрождением вырубленной под корень советской дубравы за счёт молодой поросли, возрождением советского этноса, претерпевшего надлом в дни «термидора», понесшего невозвратимые потери в дни войны и почти добитого в 1948–1952 годах. Но на это сейчас, в начале 1980-х годов, можно надеяться. А тогда оно не распространилось — не дали. В 1948–1952 годах не до того было гайдаровцам и тимуровцам, кассилевцам и «командосам». Кассиля очень хотелось кое-кому отправить вслед за братом Оськой — из арестованных пытались выколотить компромат на него, но люди выстояли и он уцелел. Все позднейшие книги Кассиля — не КОМИССАРСКИЕ. Он писал о Володе Дубинине и Коле Дмитриеве, писал «Ход белой королевы», «Чашу гладиатора», «Про жизнь совсем хорошую», «Будьте готовы, ваше высочество!» и кое-что ещё, вёл огромную литературную и общественную работу, но проблемы детской организации уже не разрабатывал — не потому, что не нужно было, а потому, что не давали и было ясно, что и не дадут. А что он видел беду, с которой кому-то придётся схватиться, — сомнений нет. Достаточно прочесть в его посмертно опубликованных в журнале «Знамя» (1972, N 3–4) дневниках под 1962 годом такие строки:

— Обвенчай нас! — потребовал Джек.

«…Детская наша литература сейчас будет своим звучанием и образно-тоновой структурой всё более расходиться с литературой общей, литературой для взрослых. И это плохо для той, и для другой. Дело в том, что ясность, новизна и сила идеалов, в чём-то уже достижимых, питали долгие годы всю нашу литературу. В лучших книгах, романах, поэмах — от Неверова до Катаева, от Серафимовича до Фадеева, от А.Толстого до Бабеля, от Маяковского до Маршака и Гайдара жила эта священная, не боявшаяся прямолинейности ясность. Эпос (а он присутствовал почти во всех лучших вещах революционной литературы) создавал и укреплял единство детской и „взрослой“ литератур. А сейчас уже у читающей молодёжи и у ребят вкусы, требования, интересы заметно расходятся. Первым подавай Ю.Казакова, Кафку, Хикмета, театр „Современник“, „Иваново детство“, А вторым ещё (! — Я.Ц.) интересен Гайдар… Подтекста ребята почти не улавливают, если только не обыгрывать его, скажем, в диалоге, как словесную увёртку, а в авторской речи, допустим, вводить, как иронический намёк. А у молодёжи ныне неудержимая тяга к осложнённому подтексту в искусстве, неприязнь ко всему громогласному… впрямую сказанному. Ирония, умолчание, неясность ассоциаций, остранение, диковинный раккурс, авторская позиция впотай, странности ситуации — вот к чему влечёт сегодня молодёжь…» (№ 4, стр. 188).

Потрясенная Джоан открыла рот. Никогда еще она не была так взволнована. Она не могла сдержать слез, оплакивая их союз, заключенный перед смертью. Ей было жаль себя, своей молодости, своей житейской неопытности. Она мечтала о свадьбе с белым платьем и цветами. А еще хотелось испечь свой лучший творожно-тыквенный торт для Джека, заняться аэробикой, написать не меньше шестидесяти новых книг; ей хотелось иметь ребенка, а может быть, двоих; она хотела увидеть, как Джек будет учить их кататься на лыжах; ей хотелось прожить долгую жизнь с Джеком.., до глубокой старости.

Имеющий голову — да соображает, какие причины сделали такой нашу молодёжь, почему целое поколение перестало верить словам, а стало верить намёкам, иной раз столь неясным, что и автор, видимо, сам не объяснит, что он хотел сказать, — например, зачем Тарковскому при экранизации богомоловского «Иванова детства» потребовалось показывать лошадей, разгрызающих выброшенные морем на берег яблоки…

Джек смотрел на свою любимую, на рыдающую Джоан. Она могла ничего не говорить, потому что и так ясно, что творится у нее на душе. Он знал, что она любит его. Ему следовало давно понять, что в вопросах любви она была такой же старомодной, как и он. Будучи романтической натурой, Джоан никогда бы не сделала первого шага. Ему следовало быть более решительным и давно сделать ей предложение. Он ждал хоть какого-нибудь намека с ее стороны, а она — с его. Если бы он вовремя сказал подобающие в таких случаях слова, они бы избежали всех этих мучений. Он чувствовал, что Джоан ругала себя за то, что они оказались в такой страшной ситуации, но был уверен, что ее вины в том нет. Виноват он. Если бы он до конца был откровенен с ней и с самим собой, он не довел бы Джоан до необходимости бросить его. Джоан была сто раз права, когда ушла — ему следовало дать хорошую встряску.

С тех пор надолго исчезли КОМИССАРЫ в детской литературе. Были книги, отмечавшие нарастание отрицательных явлений в нашей школе, в лагерях, в пионерских и комсомольских организациях, вообще в мире детей. Были в тех книгах положительные герои, отважно боровшиеся со злом и даже иной раз заставлявшие его отступить не на шаг, а даже за кулисы. Имею в виду не столько ДЕТСКУЮ литературу, сколько литературу О ДЕТЯХ, хотя бы изданную в Детгизе. Но был анализ яда, а рецептов противоядия не было. Мало того, целый ряд таких книг выходил с запозданием и был маханием кулаками после драки — к примеру, великолепная книга Любови Рафаиловны Кабо «В трудном походе» (М.1957), которую, как рассказал мне заместитель ректора МГУ Бухвалов, даже использовали в пединститутах как учебное пособие, ставя, следовательно, в один ряд с «Педагогической поэмой». Но — уже задним числом обрушивалась она на раздельное обучение и словесное воспитание, во-первых, а во-вторых главного героя её, доказавшего в райкоме партии свою правоту и — очковтирательство, ничтожность, вредность для дела воспитания молодого поколения директора школы и инспектора РОНО, — хотя и удостоили многих хороших слов, но из школы убрали, а тех — оставили. Всё же — лучше поздно, чем никогда, дабы впредь не оставались непонятыми Чечевичные и Чулковы, вполне достойные разборов на уроках педагогики в институтах наряду с Брегелями и «товарищами Зоями», Шариными и Чайкиными, Ангелинами Никитичнами и Николаями Антонычами Татариновыми. Надо сверх того учесть, что их дела оставили чёрный след, ибо искалеченные ими умственно и морально люди сами стали калечить других, а для борьбы с последствиями надо знать в полную меру причины этих последствий, длительность влияния этих причин и степень их исчезновения или отступления в укрытие. Деятельность упомянутых персонажей и их выучеников отнюдь не прекратилась — как и всякие вирусы, они обладают огромной приспособляемостью. Если гоголевские чиновники из «Мёртвых душ» сумели в мгновение ока стать такими страшными гонителями неправды, что в кратчайший срок у каждого образовалось по нескольку тысяч капиталу, если, как уже отмечалось, Варвара Викторовна Брегель стала наставлять ученика затравленного ею Макаренко, как должно выглядеть учение Макаренко с её вельможной точки зрения, то взамен с трудом ликвидированного раздельного обучения и словесного воспитания «бессмертные» из АПН преподнесли советскому народу «Всеобуч» в нынешней его форме, «кабинетную систему», постоянную ломку программ, кастрацию учебников истории и многое другое — во всех абсолютно гранях кристалла обучения и воспитания подрастающих поколений. Очень стоит прочитать и рассмотреть с данной точки зрения трилогию М. Ланского «Приключение без путешествий» — «Когда в сердце тревога» — «Трудный поиск», дилогию Г. Матвеева «Семнадцатилетние» — «Новый директор», роман В. М. Мухиной-Петринской «Корабли Санди» (М., Детская литература,1966) или сборник В.Тендрякова «Расплата». Я уже объяснял, чем художественное произведение предпочтительнее и доказательнее газетной статьи…

Джек повернулся к уходящему Омару.

Но выводы выводами, а КОМИССАРОВ всё не было. Были прекрасные книги для детей и о детях, но не было в них сказано полной правды о том, что именно творится в детском и подростковом мире и как бороться с наступающим злом, становящимся всё более становящимся смертельной угрозой всему нашему обществу, делу коммунизма на всей планете, следовательно. Ой, да неужто так страшно?! Злом ли? Да!

— Пусть Алмаз обвенчает нас! — крикнул он в темноту.

Стоит сравнить детей из книг писавшего в сороковых годах Юрия Сотника с детьми писавшего десятилетием позже Юрия Носова, чтобы увидеть деградацию наших детей в целом. Очень милы носовские Витя Малеев и его сверстники Вовки, Мишки и прочие, но насколько же стали мельче их интересы и насколько стали они сами беспомощнее в сравнении с героями Гайдара и Кассиля и даже Сотника, тоже писавшего о «Райкиных пленниках» или о попавших под удары редколлегии «Крокодилёнка» не очень-то добродушно! И не их вина — время такое, среда вокруг них такова. И самое страшное, что сам Юрий Носов этого не видел, не понимал. Он и впрямь думал, что главное для Вити Малеева — исправить двойку по математике. И не случайно в стране созданных его фантазией человечков-коротышек весь конфликт заключается в ошибках и промахах Незнайки, коему противопоставлены Знайка и прочие «умейки». А в остальном, прекрасная маркиза, всё у Носова хорошо…

Звуки шагов Омара неожиданно стихли. Джек почти не различал в темноте его белую фигуру. Омар шагнул на пространство, освещенное светом факела, но видна была только его голова и отвратительная циничная улыбка.

И вот появился в детской литературе ещё один писатель — Владислав Петрович Крапивин, ныне живущий в Свердловске и помимо литературных занятий руководящий детским яхт-клубом «Каравелла» — он же морской корреспондентский отряд журнала «Пионер». Появился ТРЕТИЙ КОМИССАР. Правда, надо отметить, что в отличие от первых двух, создавших далеко направленные стратегические планы, он вынужден пока что организовывать отпор ворвавшемуся в нашу крепость и занявшему ряд важнейших её пунктов врагу.

— Но ведь вы вот-вот умрете, и вы хотите обвенчаться?

Что задачи его пока что сугубо тактические. Но что ещё можно сделать сейчас? Как полагал Леонид Соболев в одном из рассказов, вошедших в сборник «Морская душа», сначала надо разбить белых на острове «Малый пуп», а уж потом составлять план блокады Филиппинских островов. Последовательность вполне резонная. Крапивин делает сейчас дело важнейшее. В историю коммунистического детского движения его имя уже сейчас вписано навечно. Ему не повезло — он родился в такой год (в один со мной, кстати), что смог вступить в бой в дни поражения. Но тем больше чести для него, что он сам так сражается и всё больше ребят за собою ведёт, а к тому же всё большее внимание взрослых к своему делу привлекает. Насколько мне известно, никто ещё не рассматривал его творчество всерьёз — не в порядке комплиментарном или разносном, а в полную меру. Смогу ли я это сделать — не знаю, но постараюсь. Поэтому произведения его будут рассмотрены подробнейшим образом и я не буду стесняться слишком длинных цитат. Белинский их тоже не стеснялся.

Джек посмотрел на Джоан, отметая последние сомнения.

Владислав Крапивин — третий, поныне живущий комиссар детской литературы

— Если она согласна.

Я не уверен, что мне удалось прочесть все его произведения к моменту написания этой работы. Во всяком случае прочёл всё, что было в фондах московского Дома Детской Книги. Полагаю, что для суждения о его творчестве прочитанных мною работ вполне достаточно. Вот их список:

Джоан не отрываясь смотрела на Джека. Даже при этом слабом свете в его голубых глазах читались любовь и искренность. Сколько раз она смотрела ему в лицо и видела это, но его напускное нежелание связывать себя узами брака, его слова, произнесенные тоном человека, пресыщенного жизнью, вводили ее в заблуждение. Сердце подсказывало ей, что он любит ее, может быть, даже больше, чем она его; но ум — та часть, что мыслила о мире с позиций бесстрастной науки, — убеждал, что Джек никогда не захочет жениться. У него была натура холостяка, он избегал каких-либо обязательств и ответственности, а ей нужен был совершенно другой человек. Неужели теперь он сказал это — перед лицом смерти?

Лицо Джека покрылось лихорадочным потом, пока он упрашивал Омара.

— Ради Бога.., пусть Алмаз обвенчает нас. Какая тебе разница?

Омар медлил, обдумывая слова Джека. Он посмотрел на дымящуюся веревку, разъедаемую кислотой. Пенька быстро разрушалась. Он громко отдал приказание Рашиду, после чего тот скрылся в темноте. Омар снова повернулся к Джеку и Джоан.

— Достойный конец для мисс Уайлдер. Сожалею, что не смогу лично присутствовать и передать невесту жениху.


1. Владислав Крапивин «Рейс „Ориона“». Свердловское книжное издательство. 1962.
СОДЕРЖАНИЕ: Восьмая звезда………………..1
Костёр……………………….2
Крылья……………………….3
Минное заграждение…………….4
Рейс «Ориона»…………………5
Настоящее…………………….6
Снежная обсерватория…………..7
Самый младший…………………8
Трое с барабаном………………9
Почему такое имя?…………….10
Айсберги проплывают рядом……..11
Минута солнца………………..12
Рубикон……………………..13
2. Владислав Крапивин «Брат, которому семь». Свердловское книжное издательство. 1963…………………….14
3. Владислав Крапивин «Палочки для Васькиного барабана». Свердловск. 1965
СОДЕРЖАНИЕ: Палочки для Васькиного барабана..15
Крепость в переулке………….16
Подкова……………………..17
Звёзды пахнут полынью…………18
Львы выходят на дорогу………..19
Капитаны не смотрят назад……..20
Белый щенок ищет хозяина………21
4. Владислав Крапивин «Звёзды под дождём». М. Детская литература. 1965
СОДЕРЖАНИЕ: Та сторона, где ветер (ч.1)……22
Звёзды под дождём…………….23
5. Владислав Крапивин «Оруженосец Кашка». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1966…………24
6. Владислав Крапивин «Валькины друзья и паруса». М. Детская литература. 1967…………………………….25
7. Владислав Крапивин «Путешественники не плачут». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск.1968
СОДЕРЖАНИЕ: Белый щенок ищет хозяина
Почему такое имя?
Айсберги проплывают рядом
Минута солнца
Рубикон
Подкова
Звёзды пахнут полынью
Крылья
Палочки для Васькиного барабана
Львы приходят на дорогу
Путешественники не плачут……..26
8. Владислав Крапивин «Та сторона, где ветер». М. Детская литература. 1968
СОДЕРЖАНИЕ: ч. 1 Август (см….22) ч. 2 Люди с фрегата «Африка»……27
9. Владислав Крапивин «Валькины друзья и паруса». Уральская детская библиотека, Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1969
СОДЕРЖАНИЕ: Валькины друзья и паруса
Тень каравеллы……………….28
10. Владислав Крапивин «Далёкие горнисты». Свердловск. 1971
СОДЕРЖАНИЕ: Флаг отхода………………….29
Далёкие горнисты……………..30
Старый дом…………………..31
Я иду встречать брата…………32
Баркентина с именем звезды…….33
11. Владислав Крапивин «Посмотри на эту звезду». М. Детская литература.1972
СОДЕРЖАНИЕ: Красный кливер……………….34
Сигнал горниста………………35
Алые перья стрел……………..36
Гвозди………………………37
Флаг отхода………………….38
Штурман Коноплёв……………..39
Альфа Большой Медведицы……….40
12. Владислав Крапивин «Тень каравеллы». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1973
СОДЕРЖАНИЕ: Тень каравеллы (часть 1)
По колено в траве (часть 2)……41
13. Владислав Крапивин «Баркентина с именем звезды». Пермское книжное издательство. 1973
СОДЕРЖАНИЕ: Баркентина с именем звезды
Капитаны не смотрят назад
Звёзды под дождём
Лерка……………………….42
Палочки для Васькиного барабана
Старый дом
14. Владислав Крапивин «Бегство рогатых викингов». Пермское книжное издательство. 1975
СОДЕРЖАНИЕ: Бегство рогатых викингов (впервые отпечатано в 1971 году)….43
Белый щенок ищет хозяина
Брат, которому семь
15. Владислав Крапивин «Всадники со станции Роса» М. Детская литература. 1975
СОДЕРЖАНИЕ: Всадники со станции Роса
(1-я часть трилогии)……..44
Такая была планета……………45
Далёкие горнисты
Старый дом
Бегство рогатых викингов
Баркентина с именем звезды
16. Владислав Крапивин «Мальчик со шпагой». М. Детская литература. 1976
СОДЕРЖАНИЕ: Звёздный час Серёжи Каховского
(2-я часть трилогии)……..46
Флаг-капитаны
(3-я часть трилогии)……..47
ВСЕ ТРИ ЧАСТИ ТРИЛОГИИ В ОДНОМ ПЕРЕПЛЁТЕ ИЗДАНЫ В «ЗОЛОТОЙ БИБЛИОТЕКЕ» В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», М. 1981, в книге Владислав Крапивин «Мальчик со шпагой»
17. Сергей Крапивин, Владислав Крапивин «Вершинины старший и младший».
Свердловск. 1977
СОДЕРЖАНИЕ: Алые перья стрел (ч.1)
Каникулы Вершинина младшего (ч.2)
…………..48
18. Владислав Крапивин «Летящие сказки». М. Детская литература. 1978
СОДЕРЖАНИЕ: Лётчик для особых поручений……49
Ковёр-самолёт………………..50
19. Владислав Крапивин «Мушкетёр и фея». М. Детская литература. 1979
СОДЕРЖАНИЕ: Болтик………………………51
ТРИ ПОВЕСТИ О ДЖОННИ ВОРОБЬЁВЕ:
1. Бегство рогатых викингов
2. След крокодила (напечатан в «Пионерской правде» в 1975)….52
3. Мушкетёр и фея (напечатан в журнале «Пионер» в 1978, N 3–4)…………………….53
20. Владислав Крапивин «В ночь большого прилива». Свердловск. 1979
СОДЕРЖАНИЕ: Я иду встречать брата
Старый дом
Баркентина с именем звезды
ТРИЛОГИЯ «ДАЛЁКИЕ ГОРНИСТЫ»:
Далёкие горнисты
В ночь большого прилива……….54
Вечный жемчуг………………..55
21. Владислав Крапивин «Колыбельная для брата» (журнал «Пионер», 1979. N 1–5. Вышло вскоре отдельным изданием, но не было ничего добавлено)…………………………..56
22. Владислав Крапивин «Эхо Колыбельной» («Пионер». 1979. N 12)……….57
23. Владислав Крапивин «Трое с площади карронад» («Пионерская правда», 1979. N 59–63,65,67,68,70–72,74-79,81,83,85,86,88, 91,92,94)…………………………………..58
24. ХОЧУ И НАДО — пересказ Владиславом Крапивиным стихийной дискуссии в свердловском отряде «Каравелла» («Пионер», 1980, N 1) ……….59
25. Владислав Крапивин «Остров привидений» («Пионерская правда», N 24–29 за 1981)…………………….60
26. Владислав Крапивин «Шлем витязя» (4-я повесть о Джонни Воробьёве. «Пионер», N 7–8. 1981)……………..61
27. Владислав Крапивин «Трое с площади карронад». Средне-Уральское книжное издательство. Свердловск. 1981
СОДЕРЖАНИЕ: Трое с площади карронад (полностью)……………..62
Гвозди
Звёзды под дождём
Штурман Коноплёв
Воробьиная ночь………………63
Лерка
Победители…………………..64
Флаг отхода
Мальчик и солнце……………..65
Альфа Большой Медведицы
След каравеллы……………….66
28. ЧТО ТАКОЕ ТВОРЧЕСКАЯ ПРОФЕССИЯ? (Пресс-конференция в отряде «Каравелла» и разговор после неё. «Пионер», 1981, N 10) ……….67
29. Владислав Крапивин «Журавлёнок и молнии» (роман для детей и взрослых). Журнал «Пионер», 1982. N 1–3 и 9-11,1983. N 1–4…..68.
30. Владислав Крапивин «Возвращение клипера „Кречет“» (третья «Летящая сказка», альманах «Аврора». 1984. N 8-10)…………………………………..69
31. Владислав Крапивин «Вечерние игры» («Пионер». 1984. N 5) ………..70
32. Владислав Крапивин «Тайна пирамиды» (5-я повесть о Джонни Воробьёве. Журнал «Пионер», 1985. N 2–4)..71


Он поклонился им.

Это была последняя повесть о Джонни Воробьёве, Интересно, что в журнальном (массовом то есть) варианте осторожный цензор выкинул два абзаца, посвящённые реакции школьников на острижку Джонни наголо под нажимом учительницы, что вызвало в учительской тихую панику. Это было не в этой повести, а в «Мушкетёре и фее», но в пущенных по рукам машинописных экземплярах «Трёх комиссаров» я по ошибке поставил слова об осторожном цензоре против «Колыбельной для брата». Нет, та повесть была напечатана целиком. Её потом изувечат — при экранизации, о чём будет ещё сказано ниже.

— Омар благословляет вас. — Он злобно улыбнулся и ушел.

К моменту окончания данной работы это было всё, что я сумел прочесть. Мне некогда было ждать выхода книг, приходилось использовать сокращённые газетные и — слава тогдашнему главному редактору Станиславу Фурину, по некоторым данным доведённому в конце концов тогдашним выродившимся руководством ЦК ВЛКСМ до самоубийства, — более полные, чем даже выходившие позже книги, журнальные варианты.