— Чччееерт, — прорычал сквозь зубы Васнецов. Он вдруг почувствовал, как потакающие искушению желания безвозвратно провалились в бездну, и на их место встала твердая уверенность в том, что лучше всего убраться отсюда как можно скорее, вернуться к Старшине и убедить своих товарищей в том, что надо выжечь этот отвратительный легион ядерным ударом единственной бомбы. Хрен с ним, с ХАРПом. Может статься, что ему хватит пары гранат. А тут все надо испарить миллионоградусным огнем ядреного заряда.
Забавный, конечно, ответ на тот конкретный вопрос, но в голове у Роба он застрял. Потому что он понял, что это ведь тоже отчасти правда. В следующие несколько месяцев он постоянно повторяет это в интервью в ответ на вопросы о сложностях и противоречиях его работы и его чувств по отношению к ней. Он будет объяснять, что пришел к осознанию того, что та уверенность, на появление которой он так надеялся, уверенность, которой, как люди из аудитории ошибочно представляют, у него в избытке, может так и не прийти. Но также он осознает, что давным-давно уже он нашел, чем прикрыть отсутствие уверенности и продолжать делать свое дело. И немного запоздало его осенило, что слово, которым можно описать это, описать ресурс, на который он полагается в отсутствие уверенности, — это, возможно, и есть та самая «храбрость».
Грохот торжественного марша, вырвавшийся из спрятанных в стенах динамиков, заглушил толпу. Люди вдруг перестали орать и взмахивать руками. Все приняли строевую стойку. Только та девушка, продолжала медленно качаться…
* * *
Марш стих, когда распахнулся бархатный занавес и на трибуне появился человек. И вдруг вся толпа буквально взорвалась истеричными воплями. У кого-то даже появились слезы. Но все испытывали восторг и истошно визжали, протягивая руки к этому человеку.
Он был уже не молод. Бледен. Невысок. Темноволос. Из под массивных надбровных дуг, смотрела пара немигающих глаз. Это Титос, и Николай в этом не сомневался.
Апрель 2007 — июнь 2008 года
Тиран медленно поднял руку, провел ею перед собой и вся толпа мгновенно замолкла. Воцарилась гробовая тишина. Титос окинул всех пристальным взглядом, глядя надменно, поверх голов.
— Вчера я говорил с одним старцем, — начал он вещать тихо и хрипло. Говорил он тихо, чтобы толпа прислушивалась. Это очевидно. Николай заметил как они, открыв рты, выжидающе и преданно смотрели на своего лидера. Все кроме той девушки… Казалось что ее вообще тут нет. Что ее только видит Николай, как некий, воспринимаемый лишь его воображением фантом. Более того, он вдруг стал отчетливо слышать далекий но нарастающий скрип качелей… Как давно он их не слышал…
Через пару недель по возвращении из рехаба Роб написал Айде сообщение: хотел бы увидеться. Заметил, что пришел в себя. Потом несколько раз писал сообщения о переносе времени, и в конце концов встречу отменил вовсе. Один друг — который уже больше не друг — сказал ему, что будет ошибкой «возвращаться туда». Роб теперь подозревает: а не хотел ли этот друг просто устранить помехи, которые мешают парням отрываться вместе?
— Славный старик, — продолжал размеренно и негромко говорить Титос, — Достойный экспонат нашего бесславного прошлого. Прошлого без будущего. Которое было для нас общим. Общим для нас. Прошлое, которое мы вынуждены были делить с недочеловеками и мразью. Старец спросил меня — отчего мы проклинаем свое прошлое? Отчего проклинаем ту страну и отреклись от своих имен? Отчего? — спросил он. Дети мои. Неужели среди вас есть еще люди, для которых ответ не очевиден? Неужели вы не чувствуете своим сердцем истину? Неужели не несем мы печать позора, оставленную этими безмозглыми пращурами? Каждый из нас чувствует боль за прошлое. Огромная страна, опоясанная смрадом, выдыхаемым бездарным и неполноценным населением. Страна вечных рабов, из поколения в поколение сменяющих своих хозяев-угнетателей, с благоговением смотрящих на своих насильников. Страна, в которой они были мусором. Расходным материалом бесконечных войн и интриг власть имущих. Где им, недочеловекам мнящим себя по дикому недоразумению великим народом, не принадлежало ничего. Это был их лес? Их реки? Их ресурсы? Их земля? Долго ли, безгранично ли они всем этим могли пользоваться? Всегда и все решала, всем распоряжалась группа сильных, пред которыми миллионы склоняли головы в покорности. Против которых тихо роптали, но которым громко рукоплескали. По прихоти которых, шли на смерть, гробили здоровье непосильным трудом за гроши. Их жизнями распоряжались немногие, как один пастух распоряжается шерстью и мясом стада овец. У них забирали все. Здоровье, свободу, личное время, жизни. И они послушно все отдавали. А взамен получали сказки о какой-то великой истории, в которой они достигали великих побед, поливая их всходы обильными реками крови своих предков. Они, погрязшие в никчемности, невежестве и пьянстве, мнили себя иными. Непохожими на других. Что у них свой, особенный путь и всю жизнь противостояли всему миру. Прогрессу. Свободе. Развитию. ВЫ!!! — заорал вдруг он, поразив контрастом между тихим размеренным монологом и эти воплем, — Вы другие! Вы новые! Вы — первое поколение сверхлюдей! Первый шаг миллионокилометровго пути в бесконечность! Разве вы не хотите растереть каблуком кованых сапог легионера эту грязь, что была якобы вашей историей?! Разве вы хотите носить имена недочеловеков и рабов?! Я НЕ СЛЫШУ!!!
В тот вечер, когда он ее окончательно, можно сказать, послал, он сказал, что сильно устал и надо лечь уже, а на следующий день на работе Айда увидела в блоге Переса Хилтона <светского блогера> фото: той ночью, гораздо позже их обмена сообщениями, Роб выходит из одного клуба с некой блондинкой.
— Не-е-ет!!! — заорала толпа в один голос.
— Не-е-ет!!! — Вторил толпе Титос, — Вы иные! Избранные! Анафема лжи и раболепию! Они мусор! Их история — помои! Даже сейчас, те из них, кто выжил подобно крысам, жаждут тирана, ибо неспособны они быть свободными! И преклоняются они в своем мазохистском безволии тирану Старшине! И так было всегда! От начала их времен, когда они — дикие варвары, неспособны были ни к чему созидательному, не способны были к стремлению получить свободу и демократию! Неспособны были к культуре! Они призвали княжить над ними заморских нордических разбойников! Тех, кто даже в своем варварстве тех времен превосходили этих рабов! Так к чему нам нужна их история и их имена!..
И даже при этом, когда три недели спустя Айда и ее мама засобирались в гости к людям, которые совершенно случайно жили прям напротив поместья Роба, она решила, что надо бы его предупредить. На всякий случай, чтоб он ничего такого не подумал. А он ей предложил заскочить. Они поболтали, он показал ей новую тату LOVE на правом кулаке. Постепенно все устаканилось, стало как раньше, и они снова сошлись — на три месяца.
Титос неистовствовал. Он уже не говорил спокойно, а орал как одержимый, обильно жестикулируя и то и дело, закидывая голову. Толпа, которую казалось уже невозможно взвинтить еще больше, продолжала заводиться. Васнецову было страшно. Он не чувствовал угрозы от людей, предпочитая думать что он один может сам представлять для них угрозу, но он боялся абсурдности их мышления. Ему было страшно от их безумия. От их предательства своей крови и наследия предков. От того как они растоптали своих родителей и свою родину. От того что они все охотно превратились в дикую биомассу, слепо принимающую на веру все то безумие и чудовищное лицемерие, которое вещал им этот дьявол в человеческом обличии. Пугал их фанатизм. Их наркотический экстаз от всего того извращения, которое представляло их общество и их идеология. Но почему вся эта толпа слепо верит всему, что говорит этот безумец?…
Потом однажды в начале июня, когда она собиралась на одну встречу, он попросил ее перед уходом обняться покрепче. После этого она не получала от него вестей три недели. А вся ее одежда уже находилась в его доме, и когда она в конце концов попросила разрешения забрать вещи, он отправил их уложенными в мешки для мусора, со своими охранниками.
Тем временем Титос взмахом руки снова заставил ликующую и визжащую толпу заткнуться.
«Мне кажется, мы расходились три раза», — говорит Роб.
— Мы знаем пример, — снова тихо заговорил он. — Каких-то тридцать километров и там, — он вытянул руку, — За этой рекой, царство мрака и варварство. Псевдореспублика Старшины. Сборище рабов и мутантов. Недочеловеков недовымерсшей расы плебеев. У них еще живы предрассудки моногамности и архаичных семейных ценностей. Они не позволяют своим мужчинам сеять семя всюду, где возможно зарождение жизни. Они не позволяют принять женским организмам, предназначенным для плодоношения, принимать в свои недра как можно больше генетического материала. Они сублимируют инстинкт к выживанию и возрождению жизни в каторжный физический труд. Мы можем лишь радоваться этому, ибо они не достойны для продолжения рода. Их гены грязны, их семя порочно. НО ВЫ!!! — он снова заорал и распростер над толпой руки, — Вы обязаны во имя будущего нести в мир совершенные чада! Плоды естественного отбора избранных! Новую расу! Вы зарождатели высшей расы! Вы — высшая раса!!! — еще громче стал орать Титос, — Высшая раса!!! — истерично завопил он!!! — ВЫСШАЯ РАСА!!!
Всегда по твоей инициативе?
Николай осматривал толпу. Это было страшное зрелище. Они орали как безумные, повторяя слова главного Титораса. Они плакали, закатывали восторженные истерики. Некоторые легионеры вдруг набрасывались на ближайших женщин и те охотно отдавались… Иные женщины кидались на легионеров и нервными нетерпеливыми движениями срывали с них мундиры… Охранники, которые привели его, как-то странно дергались и плакали от счастья, раскрыв рты из которых кажется текли слюни. Где-то в толпе в эпилептическом припадке дергался Ежов, на которого эта «профилактика» возымела действие. Только та странная шатающаяся девушка, которой, кажется, на самом деле тут не было, не принимала участия во всеобщем безумии. И он, Николай, был единственным тут вменяемым человеком. Что же это происходит?… И почему все сильней и сильней скрипят несуществующие качели, звук которых слышит только он один?…
— Господи, — пробормотал Васнецов, осознав одну простую и жуткую вещ, — Да ведь он…
«По моей, ага».
И Титос вздрогнул. Это было хорошо видно. Он вздрогнул и принялся судорожно водить взглядом по безумной толпе. Он уловил нарушение в общем психическом поле обезумевших человеческих существ. Он почувствовал присутствие совсем другого существа — Николая. Титос ощутил присутствие себе подобного!
И их взгляды встретились, словно убийственные лучи направленные друг в друга, они погрузились в души двух отличных от остальных существ…
А в чем причина?
— МОРЛОК! — выдохнул Васнецов, заглянув в бездну взгляда Титоса.
В это мгновение время остановилось. Замерли сотни людей собравшихся в этом ангаре. Запрокинувшая в предвкушении немыслимой оргии девушка застыла в своей позе, и повисли в воздухе ее взмывшие волосы. Застыли безумцы орущие, рвущие одежды, подбрасывающие непривычного вида каски, которые так же зависли в воздухе. Наступила тишина. Зловещая и неестественная. И Николай смотрел в глаза Титосу, а Титос смотрел в глаза Николаю и на лице этого чудовища на трибуне прорисовался ужас от осознания того, что здесь еще один морлок. Невосприимчивый к дурману его речей. Тот, кто равен ему был по силам, а значит и способный его уничтожить. И Титос в своем страхе от такой неожиданности дал слабину. И БЛАЖЕННЫЙ Николай смог прочитать в его черной, покрытой ядерной копотью душе ВСЕ. Он увидел его прошлое. Он увидел, ЧТО сделал Титос в прошлом…
«Ну, я просто не мог находиться в отношениях. Эта женщина меня сильно любила, а я думал, что это и есть сумасшествие. Она была вся такая целовательная, обнимательная, ласкательная — это сейчас прекрасным кажется — и если б она смогла пробраться внутрь меня — она б пробралась, вот так она была в меня влюблена. А тут такое… „ой, отвали“».
Шатающаяся девушка резко развернулась. Это было единственное движение в застывшем мире обезумевших людей. А ведь можно было догадаться. Это была она, Рана. На ее лице застыл ужас, она вытаращила на Николая глаза и, набрав полную грудь воздуха, закричала с невероятной силой сотен децибел:
* * *
— БЕГИ!!!
Кричала словно вся планета и вопль этот был во сто крат сильнее того шума, который издавала до этого толпа и умноженный динамиками голос морлока на трибуне.
Васнецов рванулся к двери, и тут же все пришло в движение. Время снова начало свой естественный ход.
В августе 2007, примерно месяца через два с половиной после их второго расставания, они встретились на дне рождения общего друга. После этого Роб снова стал ей посылать сообщения и звонить, и каким-то образом те силы, которые связывали их, возобладали над поводами, которые Роб выискивал, чтобы им не быть вместе. На сей раз отношения продлились девять месяцев. От этого времени остались фото, глядя на которые можно подумать, что у Роба и Айды начинается настоящая любовь надолго. Они вместе съездили в Египет, потом во Францию, Голландию, Мексику. В Мексике арендовали яхту. Роб говорит, что на яхте с Айдой и их друзьями ему вдруг пришла в голову мысль, в которой он был уверен на все сто.
— МУТАНТ!!! — завизжал Титос, вытянув руку в сторону Николая.
Это не то, что вы подумали. Не та, которая должна была бы возникнуть по вашему представлению.
Одурманенные, как и вся толпа, охранники не сразу сообразили что происходит. Николай уже мчался по коридору. Он буквально прорвался сквозь двух легионеров, охранявших подступы к залу профилактики, пока те вскидывали оружие, еще не до конца понимая, что происходит. Васнецов свернул в другой коридор. Краем глаза ловя, так запавшие в память плакаты, он вспоминал обратный путь. «Девушка должна, женщина обязана…», кажется, он бежал правильно. Позади уже слышались крики, щелчки затворов и топот кованых сапог.
— Черт! — воскликнул Васнецов, увидев, как дальше коридор перегородил легионер с иностранным пулеметом M249 в руках.
«К концу этих каникул я понял, что буду с ней заканчивать отношения», — говорит он.
— Ложись! — заорал легионер, и Васнецов распластался на полу.
М249 затрещал, поливая преследователей Николая свинцовой смертью. Дав длинную очередь и убив пятерых Гау, он сорвал с плеча G36 с оптическим прицелом и, всучив его недоумевающему Николаю рявкнул:
Почему же? Не собирался быть с кем-либо вообще?
— За мной! Быстро!
«Именно. С кем-то определенным не хотел быть вместе. Не судьба мне серьезные отношения. Настолько не судьба, что я подумал сделать вазэктомию».
— Ты? Вейнард? — Васнецов только сейчас узнал его.
Что, прям серьезно об этом думал?
— Заткнись и беги за мной!
«Ага. Думал такой: могу и вазэктомию сделать, детей-то нет, а залетов не хочется. Ну и реализация этой идеи была прям на подходе, так сказать».
Они выскочили на улицу. В холод и предрассветную темноту. У входа прислонившись к стене, сидело три неподвижных солдата Гау. Похоже, они были уже мертвы. И очевидно по вине капрала. А еще их ждал снегоход.
Я возражаю: у любого человека есть два конкретных способа упасть в твоих глазах. Один: любить тебя. Другой: не любить тебя.
— Садись! — Вейнард прыгнул за руль. Взревел двигатель и снегоход рванулся вперед.
«Ага. И я совершенно мог упустить тот факт, что основа нашей дружбы прекрасна… ну, упускал, пока не перестал».
— Почему ты мне помогаешь?! — воскликнул Николай, перекрикивая двигатель и раздавшиеся позади звуки сирены и выстрелы. Темноту разрубили лучи прожекторов, скользящих между строений и по снежной глади.
— Мне приказано присматривать за тобой и обеспечить твое бегство! Даже ценой собственной жизни! — ответил капрал.
Васнецов опешил…
— Мне не нужна такая цена! Зачем тебе жертвовать собой?!
Он понимает, насколько близко все было к тому, чтоб вообще не случиться, и что он мог бы и не сделать того, что сделал. Он знает, что уже стоял в опасной близости к другой жизни, совсем не той, которою он жил последние десять лет.
— Заткнись! Мне виднее!
— Ты шпион Старшинистов?
— Я легионер Гау, давно и добровольно сотрудничающий с разведкой Старшины!
— Но почему?!
Вспышка, которая ясно высветила все это, озарила его в лос-анджелесском отеле Chateau Marmont. На дворе — вторая половина июня 2008 года. Роб, снова мужчина свободный — с Айдой они окончательно расстались две недели назад — отправился потусоваться вечером. В патио он увидел сидящих за столиком и беседующих Кемерон Диас и Дрю Берримор. Он туда пошел не затем, чтоб с ними встретиться, но, поскольку знал обеих хорошо, присел к ним поболтать. «И я только сказал, — вспоминает он, — что вот собираюсь расстаться с девушкой, что это ужасно… и начал говорить о том, какая Айда хорошая. Я о ней говорил так восторженно, с такой любовью, что Камерон Диас заметила: „мне кажется, ничего у вас там не закончилось“». И да, наступил тот самый момент. После всего, что происходило до того, вот так все повернулось.
— Почему?! Потому что давным-давно, моя пятнадцатилетняя дочь пошла в службу быта и размножения! Никто ее не принуждал! Добровольно! Потому что тут так воспитывают! Потому что моя жена, не желал знать других мужчин кроме меня, своего законного мужа! И ее обвинили в симпатиях к псвевоморали Старшины! И ее отправили на принудительные работы в солдатский бордель! Но она предпочла смерть бесчестию! Потому что я настолько был убит горем, и это так оглушило мой разум, что я стал невосприимчив к гипнозу это ублюдка Титоса! — яростно орал Вейнард ведя машину.
— Прости!
— А тебе не за что просить у меня прощения! Слушай! У них много топлива! Ведь это вам нужно?! Тут большие запасы в подземных резервуаров! Они делали аэродром подскока для оккупантов еще перед войной! И топливо собрали очень много! Сотни тонн! Даже больше! Я знаю! Я все знаю! Мне уже сказали про ХАРП! Мне сказали уже! Парень, сделай это! Во имя тех, кто еще жив! Во имя всех дочерей земли, что еще не стали жертвами нашего дикого времени! Заклинаю тебя!
— Да… — сердце Николая сжалось от этих слов.
«Тут у меня настал момент ясности, — говорит он. — Страшноватый момент, но ясность пришла: я должен привести эту девушку обратно к себе и относиться к ней хорошо. Так что мои ноги сами понесли меня от Chateau в дом Айды, где она лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она сильно похудела и выглядела больной».
— Ты умеешь обращаться с этой машиной?!
— Да вроде ничего сложного! Видел как-то! А что?!
— Скоро я сойду и дальше ты сам!
— Зачем?!
После расставания с Робом оказалось, что Айде негде жить — ее мама Гвен сдала тот дом, где жила Айда. Роб тогда предложил ей поселиться в отеле — она это предложение отвергла. Переехала к маме, даже постель с ней делила.
— Мне надо их задержать! Иначе мы от погони не уйдем!
— Но ты погибнешь!
«Я вошел в комнату, увидел, как она похудела, и подумал: ну черт возьми. Она типа лежала в кровати, явно совершенно убитая, сжалась вся, больно ей, в мыслях — как же все так с ней получилось?»
— Я давно умер! С последним вздохом моей супруги! А тебе надо сделать то, что ты должен!
Он домчал до старой деревянной изгороди, торчащей из снега, и остановился. Выскочил из седла и приготовил свой пулемет.
Она сразу обрадовалась, увидав тебя?
— Вон река перед тобой! — крикнул Вейнард. — Все! Проваливай! На той стороне Старшина!
Позади слышался шум моторов, и мелькали фары. Преследовать беглецов было не трудно по четким следам на снегу.
«Да. А потом я сделал то, на что, как мне казалось, не способен. Но вот я был тут у нее».
Николай вдруг схватил капрала за руку.
— Прошу тебя! Уйдем вместе! Не надо!
Попросил прощения?
— Убирайся! — рявкнул капрал.
— Я прошу! Хватит уже жертв! Можно ведь обойтись! Мы выжили, чтобы жить!!!
«Не помню. Но определенно понял: нельзя этого человека ни в коем случае еще раз наебать».
— Никто не выживет, если не ты!!! — он ударил Николая прикладом пулемета. — Проваливай!!!
— Прощай, — простонал Вансецов и нажал на газ. Снегоход помчался по равнине замерзшей реки. Сзади заговорил пулемет капрала. Завязался недолгий бой. Вейнард был обречен.
Снегоход мчался прочь от этой жуткой «свободы» Гау к понятной и видимо, обоснованной в этом мире тирании Старшины. Николай оплакивал капрала, даже лица которого так и не сумел разглядеть. Слезы растекались по лицу, мгновенно превращаясь в лед, а он продолжал плакать.
— Почему, господи. Почему так… Почему! Почему все так!!!
Недолгая фора, полученная ценой самопожертвования капрала, растворилась в шуме нагоняющих снегоходов Гау. Позади раздавались одиночные выстрелы. Поле замерзшей реки казалось бесконечным. Он понимал, что до Новой республики ему не добраться. И это стало еще более очевидно, когда в корпусе лязгнула пуля и, двигатель снегохода завыл, словно от боли. Скорость падала. Все. Конец погони…
Если б Айда не придерживалась своей линии, как ты думаешь, ты бы снова оказался в том месте?
Васнецов развернул машину боком и заглушил двигатель. Выскочил из седла и, укрывшись за снегоходом, приготовил G36.
«В отношениях? Нет, наверное».
А что если среди преследователей есть такие, как Вейнард? Что тогда? Как быть? Что делать? Что? — забеспокоила его мысль. — Как быть…
— Просто люди не должны убивать людей, — пробормотал он.
А, по-твоему, другая жизнь какой была бы?
А преследователи были все ближе. Уже слепили глаза их фары.
— Люди не должны убивать людей! — повторил он громко и поднялся во весь рост. — Люди не должны убивать людей!!! — заорал Васнецов навстречу врагам, — Мы выжили, чтобы жить!!!
«Без руля и ветрил. Думал бы „а смысл?“ почти про все. Сейчас есть путь, и он всему придает смысл. Грустно думать, что я бы в 43 года был бы без детей и отношений. Кто знает, что по ходу дела происходило бы, но я бы мог выбрать другую дорожку, которая сейчас привела бы меня к одиночеству».
— Идиот! — воскликнул кто-то сзади и навалился на него, опрокидывая в снег, — Ты что делаешь!
И люди стали убивать людей. Как всегда.
* * *
Предупрежденная Вейнардом разведгруппа гвардейцев Старшины ждала Николая, чтобы прикрыть отход. Они открыли шквальный огонь из пулеметов по приближающемуся врагу. Кромсали их снегоходы и тела. Убивали.
— Вейнард, бедный Вейнард, я даже имени твоего настоящего не знаю, — бормотал Николай, уткнувшись лицом в снег.
— Ты чего там бубнишь? — спросил опрокинувший его в сугроб гвардеец.
Август 2016 года
— Я видел Титоса Гау. Я знаю кто он. — Тихо ответил Николай. — У него была частная строительная фирма. Только определенные предприятия могли проводить работы в Московском метро. Но он смог попасть в этот список. Деньги могут все. Могли вернее все. Он купил, кого надо и, получил возможность работать в метро… Я знаю. Я прочел в его глазах… Это он… Его люди заложили фугасы… Он морлок… суперморлок… сука он…
Пришла беда — отворяй ворота. Менеджер Роба Дэвид Энтховен заболел уже некоторое время назад, но предполагалось, что у него сейчас рецидив гепатита С — такое с ним часто бывало. Сейчас же Робу сообщили, что у Дэвида неизлечимый рак. А для Роба Дэвид был гораздо больше, чем просто менеджер. Он, который сам поборол очень серьезные наркозависимости, помог Робу решить его проблемы и вообще за ним приглядывал. Долгое время он был именно тем человеком, которому Роб скорее всего позвонит первым делом, когда какая-то проблема, дилемма или нужно сложное решение. Человек, чье мнение Роб уважал и чьим советам следовал.
Роб сидит на террасе своего лос-анджелесского дома, пытаясь все это осмыслить. Он только что разговаривал с Дэвидом, который сейчас в Лондоне. Дэвид, как обычно, в приподнятом настроении, все советы дает. У Роба запланировано полететь в Лондон примерно через неделю. Там они и увидятся.
«Эта штука проникает всюду и сжирает все, — говорит Роб. — Я раньше просто не знал».
57. ЛЕНА
— Ты урюк пафосный! — Людоед был готов разорвать комиссара, но ему помешали два гвардейца. Один из них ткнул стволом карабина Илье в живот.
Они с Айдой сидят и болтают о всяком-разном. Чтобы отвлечься, он пробегает песни на компьютере. Одну из них — медленную и мощную — они с Гаем написали в прошлом году. Спорная: он сам не понял, нравится она ему или не очень. Называется «Last Song Ever», а странные вирши — про мораль и страх, а также про упущенные моменты. Он тогда беспокоился, что она слишком уж мрачна, — даже переписать ее пытался. Но сегодня-то она воспринимается совсем по-другому.
— Убери! — рявкнул Крест, — Я знаешь, куда твою пушку тебе засуну?!
Гвардеец повернул голову и взглянул на Николая Андреевича.
«Не подержишь ли за руку меня, пока я не перестал дышать?
— Оставьте, — поморщившись, махнул рукой комиссар, и охрана отошла в сторону. — Чего вы кипятитесь так, Илья?
— Вы чуть парня не угробили! Он там погибнуть мог! — присоединился к негодованию Ильи Варяг.
Я помню, что обещал не уходить без тебя.»
— Когда на кону стоят сотни, а то и тысячи жизней, можно ли заплатить цену в одну? — развел руками Андреич.
— Только если это не твоя собственная жизнь, да? — усмехнулся Крест.
«Тебе бы назвать ее „Песня Дэвида“», — предлагает Айда.
— Если дело дойдет до того, что надо будет и мне пожертвовать собой, я это сделаю.
— Но ты постараешься, чтобы до этого дело не дошло. За счет чужих жизней. Так? — покачал головой Яхонтов.
Он так и сделал.
Васнецов, молча, стоял в стороне и смотрел в дощатый пол. Он еще не пришел в себя до конца после того что произошло ночью. После жуткого открытия личности Титоса Гау и экскурсии в потаенные уголки его души.
В кабинет, наконец, вошел Старшина, и гвардейцы вытянулись по стойке «смирно».
* * *
— Можете идти, — тихо сказал им Старшина и уселся на свое место за столом. Охрана удалилась. — Господа хорошие, вы так орете тут, что за рекой слышно, наверное, — проворчал лидер Новой республики в адрес гостей. — Присаживайтесь уже. — Он принялся набивать свою трубку.
Все расселись за стол по другую сторону от Старшины.
На следующее утро — годовщина Роба и Айды.
— Послушайте, — начал говорить лидер, сделав первую затяжку, — Мы на кон поставили не только жизнь молодого человека. Мы все на кон поставили. Таково положение. Уж прошу простить, но посвятить в наши дела мы вас не могли. Вы бы просто постарались бы помешать нам. Не из-за вашей позиции в вопросе противостоянии нас и легиона. А просто чисто по-человечески, из-за страха потерять друга на чужой войне и ради чужих, не ваших идеалов. Сумбур получился бы. Так что еще тысячу раз прошу прощения, но так надо было. Это единственная возможность выкурить легион практически в полном составе и спровоцировать их атаку на нас. А вообще акция превзошла все наши ожидания. Знали бы, какие у Васнецова способности, то…
— А в ваших ожиданиях, какая судьба была уготована Вейнарду? — с болью в голосе проговорил Николай.
«Мама с папой поженились 6 лет назад в этот день», — говорит Роб Тедди, сходя по лестнице в футболке Tommy Cooper. «Привет, моя маленькая копия», — обращается он к Чарли. Появляется Айда и показывает детям видео, которое они выгрузили в интернет: смонтированные фото свадьбы под саундтрек песни «It Had To Be You». «Вот лучший день в моей жизни», — говорит она детям.
Старшина посмотрел на Васнецова, а потом устремил вопросительный взгляд на комиссара.
— Это наш агент, который занимался им, — пояснил Андреич.
Роб с Айдой обмениваются подарками: рисунок Кита Харринга — как визитная карточка Робу, для Айды — принт Дэвида Хокни «Красный стул», на котором балкон, где они общались с художником.
— Ах, вот оно что, — вздохнул лидер, — Он ведь погиб. Так?
— Да, — кивнул комиссар.
«Чудесно», — реакция Айды, но в мнениях наметился раскол.
— Как его звали? — спросил Николай.
— Вейнард, — пожал плечами комиссар, — По нашей линии разведки он проходил как агент Крот.
«Нет! — кричит Тедди. — Я хотела чтоб принцесса! Вы принцессу не поставили!» И тут же меняет тактику: она-де хочет быть большой и сидеть на взрослых креслах.
«Для вырасти у тебя еще много-много времени, — увещевает папа. — Наслаждайся, что ты маленькая».
— Вы даже имени его настоящего не знаете. А оно у него было. У него жизнь была.
После чего Роб и Айда делают то, что удается им крайне редко и по особым случаям. Они отправляются провести вечер вместе без детей и охраны. На ранчо к северу от города. По дороге домой им сваливается очень плохая новость: Дэвиду неожиданно стало намного хуже, счет уже идет на дни.
— А может, Колян, если бы ты дурака не валял, а остался бы тут, или не стал бы сразу бежать, то он жив сейчас был бы? — Тихо произнес Вячеслав.
Роб разрывается: и остаться хочет здесь, где спокойно и дети его, и там быть. Он покупает билет на ночной рейс и на следующий день уже сидит у кровати Дэвида. Три дня спустя Дэвид умер.
Васнецов замолк и повесил голову. Он ведь совершенно не думал о таком варианте. Но теперь выходило, что его действия стали причиной гибели капрала.
* * *
— Оставьте парня, — хмуро вздохнул Старшина. — Все это следствие задуманной нами комбинации. Нам надо было убедить Гау в нависшей над ними смертельно опасности. И тут одним Ежовым дело бы не обошлось. Нами развернута в легионе агентурная сеть. Не сомневаюсь, что таковая сеть шпионов-легионеров есть и у нас. Но беда в том, что мы потеряли много агентов из-за способностей Титоса. Он способен не только воздействовать на умы людей, на их мировоззрение. Но и способен чувствовать тех, кто не принимает его влияния. Все эти измерения черепа, лишь видимая и ничего не значащая вершина айсберга. Это брошенная людям кость, потворствующая идее о высшей расе и опасности мутантов. Главное там, это гипноз Титоса. Однако, все люди разные, и они по разному воспринимают, или не воспринимают, его гипноз. Соответственно, остались в легионе те, кто не подвержен выявлению. Погибший был из таких. Но как я понял из вашего повествования, молодой человек наделен схожими с главным Гау способностями. До вашего появления, природа способностей ихнего главаря нм была непонятна. Но теперь многое прояснилось. Все это конечно интересно и в высшей степени необычно. Я много слышал о пси-оружии и различных экспериментах. Но в другие времена и при других обстоятельствах не поверил бы конечно. Но, то в другие времена. Тогда и в возможность ядерной войны мало кому верилось. Титос должен был почувствовать подобного себе псионика. Причем он должен был понять, что этот псионик — враг. Враг, который оказался совсем рядом. Несмотря на их систему безопасности и прочее. Сможет ли он теперь заснуть, зная, что у нас есть псионик и атомная бомба? Нет. Нам уже доложили агенты, что там идет мобилизация. Ускоренные приготовления. Но все произошло очень быстро. Я имею в виду случай с вами, молодой человек. Вы пробыли там очень немного времени и подняли настоящий переполох. Ваших способностей мы недооценили. Несколько агентов присматривали за вами на всякий случай, а Вейнард должен был обеспечить ваш отход. Бегство. Он самый отчаянный из наших агентов. Ему нечего было терять…
— Кроме жизни, — буркнул Николай.
На следующей неделе Роб снова отправляется в студию с Джонни Макдейдом. Они думают, что делать с той песней, которую написали пару месяцев назад — ту, с жестким речитативом в куплетах и припевом «Я люблю свою жизнь» — Роб не может представить, как споет эту фразу. Роб знает, что чтобы эта песня зажила настоящей жизнью, ей нужен другой куплет, но дальше он ничего придумать не может. «В этом припеве, — делится он, — меня что-то пугало, пугало, что я не смогу ему соответствовать. Мы слишком уж боялись браться за нее — вдруг она свой потенциал не раскроет». Последний раз такая ситуация, когда у Роба написалась песня, в которой он точно почувствовал большой хит, но которую все никак не мог закончить, сложилась с Rock DJ. Довести ее до ума заняло бог знает сколько времени.
Старшина развел руками.
— Увы.
— А когда тут появился этот Титос? — спросил Николай.
Но с благословения Роба Джонни с другом-соавтором Гери Гоу набросал новые музыкальные фразы для куплета, и они все втроем встречаются в студии. Внезапно проявляется сильный мелодический куплет. И внезапно Роб видит, как наполнить эту песню смыслом. Он придумал способ одновременно и петь, и не петь эти доверительные стихи. Это будет песня-послание его детям, в ней он выразит все надежды на них, а припев — где слова, которые ему самому себе петь очень некомфортно — как бы поют ему его повзрослевшие дети. Все объясняется в куплете:
— Да он постоянно тут бывал. Он сын предателя-полковника. У нас с ним личные счеты. У него ко мне из-за отца. У меня к нему из-за моей Родины, которую они продали. В общем, он проводил тут немало времени. Но жил в Москве. У него был большой бизнес. Строительство и бензоколонки. Тут он появился года через три после ядерных ударов. Их люди уже сформировали свой легион. Тогда все, правда, было несколько иначе. Но готовились они задолго до начала войны. Тайные склады с амуницией и оружием. Боеприпасы. Огромные запасы топлива. Подготовленные люди. Потом они все ждали своих благодетелей из-за кордона. Наводили тут в округе свои порядки. Да вот незадача. Старшина… — лидер Новой республики усмехнулся. Поначалу мы были как партизаны. Тут все действительно напоминало оккупированную зону. Но пошли потоки беженцев. Наше число росло. Мало кто хотел идти к врагу. К тем, кто их предал. И мы стали давить эту погань. И задавили бы. Но появился Титос. Его эти негодяи знали хорошо. Он возглавил их. И он стал другим. У него появились эти способности. И все стало сложней. И нам тут пришлось создавать особое общество. Тоталитарное, если вам будет угодна такая формулировка. Просто в данных обстоятельствах не было иной альтернативы.
Tether your soul to me
I will never let go completely
One day your hands will be
Strong enough to hold me
I might not be there for all your battles
But you’ll win them eventually
I’ll pray that I’m giving you all that matters
So one day you’ll say to me:
‘I love my life…’
— Так он в метро морлоком стал? — Сквернослов уставился на Николая. — Что он там делал, если сам закладывал фугасы?
(Привяжи свою душу ко мне.
Никогда тебя не отпущу совсем.
И однажды твои руки станут такими сильными,
Что смогут поддержать меня.
Я, может, и не поддержу тебя во всех твоих битвах,
Но в конце концов ты выйдешь из них победителем.
Молюсь, чтоб дать тебе все важное,
Чтоб однажды ты сказал мне:
«Люблю свою жизнь…»)
— Я ведь не в метро оморлочился, — вздохнул Васнецов.
И наконец все тут обретает смысл. Такое он спеть — может. Забавно, говорит Джонни, что на этом этапе они с Гари Гоу думают: а может, спеть «люблю свою жизнь» — это уже чересчур? Боятся, что неправильно поймут.
— Ты еще не оморлочился, — усмехнулся Людоед, — Это ты себе льстишь. Ну, или наговариваешь на себя.
Но Роб на этот раз абсолютно уверен. Он сказал, «вот именно это я хочу чтоб мои дети сказали мне, я хочу, чтоб они получили этот дар — я хочу, чтоб они это сказали без страха, и я сам скажу это не боясь».
— Погодите, — досадливо поморщился Варяг, — не о том сейчас речь. Теперь, когда они знают про бомбу… Что дальше?
Через пару дней после написания этой песни я приезжаю к Робу в Лос-Анджелес, и он ведет меня через заднюю дверь, на двор, где он обычно сидит курит, и открывает компьютер. Обычно когда он кому-то хочет поставить новую песню — он спрашивает, даже если вопрос немой. Но на этот раз — нет.
— Они будут атаковать, — ответил Старшина. — Сегодня днем. Ночью это делать сложно. У многих машин уже давно нет фар. Да и ждать им уже нельзя. Промедление в данном случае для них смерти подобно. Массированная атака с применением всей техники. Момент истины. Крест, — он обратился к Людоеду. — Вы профессиональный диверсант. Мастер подрывного дела. Я просил вас проинспектировать закладку взрывчатки на дамбе. Что скажете?
Он просто анонсирует как факт. «Тут вон хит получился», — говорит он.
— Скажу что толковых минеров у вас мало. Проделанные во льду минные камеры изначально никуда не годились. Лед куда толще, чем думалось. Глубину закладки увеличили вдвое. По всей ширине заложено зарядов общей сложностью восемь тонн. Плюс проделаны пустые штольни на разрыв. Я не знаю качества и свойств производимого вами взрывчатого вещества. Но подозреваю что оно ниже, чем у тротила. Однако уверен, что при синхронном подрыве будет однозначная подвижка основного массива льда на дамбе. А дальше давление воды сделает свое дело. Так же по моей рекомендации все заряды соединены детонирующим шнуром от установки разминирования. Хотя протестовали ваши. Дескать все оставшиеся шнуры на это извел. Но тут мелочиться нельзя. Это подстраховка, поскольку в работоспособности электродетонатора и в состоянии кабеля я уверен быть не могу. Людей было задействовано много на работах. Заминировать реку за ночь дело не шуточное. Во избежание утечки информации я рекомендовал коменданту временно ограничить свободу перемещения этих людей по вашей республике и внимательно за ними следить. Я понимаю что в данной обстановке легиону лучше ударить напрямик. Но если они узнают о минировании дамбы, то все впустую.
И включает.
— А как вы общаетесь с вашей агентурой? — спросил Варяг.
— Импульсные передатчики. Спасибо Николаю Андреевичу, — Старшина кивнул на комиссара. — ФСБшные игрушки. Правда годы сказываются и все больше проблем с источниками питания. Но еще работают. Они компактны и могут выглядеть как угодно. Найти или запеленговать их нельзя. Прямого сеанса нет. Есть кратковременный импульс.
«Как странно, — размышляет он, — что она появилась самой последней».
— А ретрансляционные антенны замаскированы под деревья, — ухмыльнулся Крест, — Знаю такие штуки. Можете быть уверены, у Гау такие есть. Но скорее всего иностранного производства. Лет за десять до войны мы обнаружили передатчик, который сканировал выход из бухты, где стояли атомные подлодки. Фиксировал радиационный фон и по шуму класс лодки. Сканер и сборщик информации в пне на берегу. Антенна в дереве рядом. Так что это не только ФСБшные игрушки, уверяю вас.
* * *
— Увы, — вздохнул Старшина. — Но вернемся к ситуации. Илья, как оцениваете последствия взрыва дамбы? — он развернул на столе самодельную схему местности с отмеченными высотами и территорией республики, легиона и дамбы. Так же там имелись свежие метки, одной из которых была стоянка самолета Ил-76.
В следующие месяцы из-за песни David’s Song многие интервьюеры будут спрашивать его про Дэвида Энтховена. И Роб будет очень просто объяснять.
— Значит так, — Людоед хмуро взглянул на схему. — Оптимальный для нас вариант, прямой удар. Для них он тоже оптимальный из-за вероятности ядерной атаки. Вот кратчайший путь. Развернутым строем они едва ли будут атаковать. Это распыление сил и всего лишь пощечина для нас. В данной ситуации нужен концентрированный и мощный удар. Классическим клином или «свиньей». Они сходу прорывают оборонительный рубеж Новой республики и вливают в разрыв все свои силы. Начинается бойня. Но! Это в том случае, если они дойдут до рубежа. Следовательно, когда основная масса боевых сил легиона будет на льду, то должен быть подрыв дамбы. Вот тут наикротчайший путь между вами и легионом. Однако это не самое узкое место реки на отрезке в тридцать километров. При этом тут небольшая низина. От дамбы тут около семи километров. По моим прикидкам волна воды после подрыва будет тут достигать от одного до трех метров. Как повезет. Но следует учесть, что, даже не убив легионеров волной, мы обречем их на смерть. Вода ледяная. Пять минут в такой воде — смертный приговор. Вот здесь пограничные рубежи ваши. Волна может достичь и их. Рекомендую передислоцировать их на склоны. Это буквально в пятидесяти метрах от постов. А там оставьте мобильные силы. Постреляют и по команде начнут отступать. Дайте им быстрый транспорт. Вот на этих высотках по берегу надо поставить артиллерийские и минометные батареи. Тут пулеметные гнезда. Вам надо мобилизовать все резервы. Всю технику. Удар будет мощным. Но их нельзя пустить на берег. Помните, преждевременный подрыв дамбы уничтожит только двадцать процентов неприятельских сил. Или чуть больше. Остальные успеют отойти на свой берег. И тогда следующий удар будет где угодно и более продуманный. Тут наш единственный шанс. Их надо запустить как можно глубже на реку и ближе к нам. Тогда я думаю можно гарантировать уничтожение семидесяти процентов неприятельских сил. При таком раскладе вам потом останется лишь зачистить их базу и все.
— Стойте, стойте, стойте! — воскликнул Васнецов, который до сего момента лишь отрешенно слушал. — Двадцать процентов… семьдесят… Хватит! Неужели без этого никак нельзя?! Люди не должны убивать людей, как вы не понимаете! Илья! Вспомни Москву! Вавилон! Екатеринбург! Неужели тебе все это не осточертело?!
«Он много раз спасал меня. Он был настоящим мудрецом. Лучшие советы давал. Духовный отец мой. И еще — друг дражайший. Я обожал его компанию, просто быть с ним рядом — я тогда чувствовал себя спокойным, защищенным. Он сам был когда-то наркоманом — и героиновым, и много каким еще — но излечился, очистился, причем вытащил себя по книге — он все понял, проникся и жил с тех пор в соответствии с правилами. И вот поэтому он несколько раз спасал мне жизнь. Потому что моя наркомания уже меня привела на край могилы практически, а он меня вытащил и поставил на нормальный путь. Он занимался моей карьерой и следил за моим здоровьем с большой любовью. Без него в моей жизни навсегда останется огромная пустота. Сам Дэвид был очень храбрым, мужественным. И если он чего и хотел от меня и от людей, с которыми я работаю, так это — храбрости. Всегда идти вперед с добром и смехом, вообще смеяться сколько можешь. Вообще чему я от него научился до того, как он покинул эту планету — это вот тому, что мы все должны быть храбрыми, добрыми, бесконечно смеяться и дело делать».
Людоед как-то странно посмотрел на него, затем вздохнул и произнес.
— Ладно. Предлагаю другой план. Развесим на берегу красочные транспортны и встретим Гау оркестром и теплыми объятиями. То-то хорошо будет.
Старшина тихо засмеялся.
Потеря близкого человека еще и тем страшна, что невозможно предвидеть, какую форму она примет в будущем. Она может стать настолько гигантской, что ты и сам не заметишь, как оказался полностью в плену, но при этом скорбь может и миллионом разных других путей находить к тебе путь. В местах и моментах, о которых бы ты никогда не подумал. Два месяца спустя Роб давал первый концерт после смерти Дэвида, и там произошла краткая паническая ситуация — пропал лэптоп Роба. Но тут кто-то понял, куда и почему он запропастился. Дело в том, что обычно, когда Роб выходил на сцену, компьютер он оставлял в гримерке. И они все поняли, почему: Дэвид его забирал.
— Молодой человек, — проговорил он, пыхнув трубкой, — Что вы хотите конкретно?
— Я и Крест, вдвоем, можем достать Титоса. Мы убьем его и все. Он не сможет больше влиять на умы людей. Илья! Мы ведь можем!
И вот такие напоминания, от крошечных до крупных, — они будут постоянно возникать тут и там.
— Мы много чего можем, блаженный. Но мы не в силах изменить людей. По-твоему со смертью Титоса они перестанут быть теми самыми людьми? Это ничего не даст. У них есть своя идея. У них есть свои взгляды на жизнь. Своя правда и свои устремления. Так ли уж важен тут этот морлок? Вон, Гитлер, когда еще преставился, но дело его и поныне живо. Ты разве не помнишь Москву, которую мне тут напоминал? Да разве кто-то помнит сейчас про этого Гитлера? Но его суть жива в людях. Да, в каждом человеке живет бог и дьявол. Но вот кого там больше… За это несет ответственность не один лишь Титос. Все люди. Каждый. А Титос лишь ветер, который раздувает огонь. Перестанет дуть ветер, и огонь не погаснет все равно. Затуши огонь, Коля. Затуши его холодными водами.
«Когда это происходит и ты пытаешься с этим справиться, то каждый раз когда задумываешься об этом или заговариваешь, возникает странная тишина, — говорит он. — Ответа нет, и слов соответствующих не найти».
***
Где-то на улице гудели двигатели еще работоспособных машин. Приготовления к отражению атаки шли полным ходом. Николай еще раз окунул ложку в алюминиевую миску с чем-то отдаленно напоминающим кашу. Пища не пахла. Не имела вкуса. Просто выглядела неприятно. Но Лена сказала, что этот концентрат весьма полезен. Особенно перед боем на холоде. Лена… Он украдкой взглянул в ее сторону. Она сидела в дальнем углу столовой рядом с Людоедом, который сосредоточенно водил точильным камнем по лезвию катаны.
* * *
Николай всегда был наделен хорошим слухом. Но с тех пор, как он стал морлоком, он чувствовал, что слух этот стал еще острее. Да, несложно расслышать, о чем они тихо говорят…
— Ведь тебя ждет кто-то?
Через тринадцать дней после смерти с Дэвидом прощаются в церкви Святого Луки в Челси. Церковь заполнили скорбящие — он был щедрым, добрым. После прочувствованной речи Тима Кларка, которая завершается словами «Я уверен, что его доброта, смех и чувство ответственности не пропадут, а теперь обнимемся покрепче», Роб запевает прощальную песню. На нем розовый костюм — как он объяснит, «совершенно подходящий для этого парня и его негасимой энергии». Песня, которую он поет с тихой болью под аккомпанемент отрешенной гитары Гая, — это «Moon River».
— Да, — Людоед медленно кивнул.
— Счастливая, — Лена отвернула голову в сторону и посмотрела на непрозрачное окно из толстых стеклоблоков.
«Думаю, если б я спел до выступления Тима, то у меня получилось бы хорошо, — скажет он позже. — Но вот увидеть такую глыбу, как Тим, расстроенным — это меня выбило из колеи. Я с трудом допел. Глаза опустил, ни на кого не смотрел. Я чувствовал, что слова мои вот-вот закончатся — сил не хватало их выговаривать».
— Ну почему же она счастливая? Человек, которого она любит, ушел. Ушел в неизвестность. И вернется ли он когда-либо? — он продолжал точить меч.
— Счастливая, потому что ей есть, кого ждать. Пусть и придется ждать всю жизнь.
— Женщины не способны ждать. Это противоречит биологической сути. — Угрюмо ответил Илья.
Но — выговорил, и из-за хрупкости слова эти получились еще более нежными и болезненными. Некоторое время кто-то прислал Робу запись, которую тот никогда не слышал — оригинальное демо «Moon River» Генри Манчини. «В мире столько дерьма происходит, а эта прекрасная запись напомнила мне, что вообще-то люди — прекрасные создания, способные на многое. Я запись переслал Дэвиду, он мне ответил по мейлу: „Я весь в слезах, парень, эх как ты меня пробил-то“».
— Биологической? — она с удивлением и каким-то разочарованием посмотрела на Илью, — А что насчет человеческой сути? Как насчет души? Сердца?
— Сердце гоняет кровь по организму. А душа, это лишь те мысли, с которыми человек не в силах совладать. Что же до человеческой сути, то очень скоро ты сможешь ее увидеть на берегу вашей реки.
После службы люди общаются на лужайке и тропинках. Даже здесь, в такой ситуации, кто-то хочет завладеть вниманием Роба, так что он настораживается, когда к нему подходит и здоровается некий небольшого роста старичок. Старичок объясняет, что с Дэвидом учился в школе — тут Роб слегка смягчается — а зовут его Майк Д’Або и он написал песни «Handbags and Gladrags» и «Build Me Up Buttercup». Он рассказывает, что в детстве Дэвид был эдаким другом-храбрецом, который подбивал на всякое, на что он сам бы не отважился, даже если поначалу это всякое означало кидаться камешками в уток.
— Только очень ожесточенный человек может говорить такие вещи.
— Да нет, — Людоед пожал плечами, — Я не ожесточенный. Я рассудительный.
Д’Або удаляется. Подходит другой человек, говорит: «Он очень любил тебя».
— У тебя есть мысли, с которыми ты не в силах совладать?
— Уже лет двадцать как нет.
«Знаю, — голос Роба дрогнул. — А я как его любил…»
— Значит, и души нет?
— Разумеется.
«Ты обогатил его жизнь».
— Ты это нарочно говоришь.
Илья усмехнулся.
«А он мою спас».
— Тебе конечно виднее.
— Выходит, ты не любишь ту, которая тебя ждет. — Лена покачала головой.
— Она умна. Она сильна и бесстрашна. Она честна. Она последовательна. Я люблю такие качества.
— Качества? Это не любовь.
— Я знаю.
Лена задумчиво посмотрела на меч.
— Как звали ту, другую?
Людоед перестал водить камнем по лезвию и посмотрел на женщину, видимо удивившись ее проницательности.
— Лена. — Ответил он, не сводя с собеседницы глаз.
Лена? Васнецов удивился. Какая еще Лена. Ее ведь звали Ирина. Ирина Листопад…
Женщина улыбнулась.
— Уж не имя ли тебя так отталкивает?
— Нет. — Он снова принялся точить меч.
Глава 3
Она провела по его руке и осторожно коснулась кончиками пальцев лезвия.
Сентябрь 2016 года
— Острый… Ты ее убил… Вот этим самым мечом… Я права?
Он вернулся в Лондон и готов к очередной круговерти. Газета The Sun возьмет у него интервью, публикация которого откроет и его новую кампанию по продвижению, и его новую стадию публичной жизни. Вчера он, лежа на кровати в сьюте отеля, то ли случайно, то ли чтоб подбодрить себя, пересмотрел показания Хью Гранта и Стива Кугана по запросу Левсона.
Людоед не отреагировал никак. Хотя нет. У него дернулась губа. Николай это заметил. А вот женщине, сидящей с боку, этого видно не было.
— Я права, — произнесла она утвердительно и вздохнула, — Вот кого ты любишь. И меч этот для тебя, частичка любимой…
— Да нет, — Крест мотнул головой, — Все банальней и прозаичней. Он помогает мне экономить патроны, когда я херачу всяких ублюдков.
В ожидании журналиста Роб вспоминает свое самое первое интервью «Сану» — он еще тогда был членом группы Take That. Им всем посоветовали в ответах «быть уклончивыми». «Мы шли на это интервью чуть ли не в штаны наложив. Сейчас мне 42 года, и я уже в штаны наложил — вдруг скажу что-то не так, как надо? Хотя как надо там сделать, в любом случае не получится».
— Не выражайся, пожалуйста, — Лена поморщилась и даже как-то отстранилась.
От The Sun пришла Джеки Свифт. Она — личность энергичная, взволнованная, дружелюбная. Они начинают беседовать, и более всего ей, по-видимому, комфортно, когда они делятся историями о тревогах. Не очень понятно — это у нее такая тактика, желание отличиться или просто она сама такая. Роб вежливо перечисляет весь свой широкий спектр тревог и страхов, и говорит: «А вот сейчас я нервничаю? Не в этот конкретный момент. Но сейчас без четверти час только. Еще не вечер».
— Пардон.
— Слушай, почему ты сегодня такой? Ты вчера другим был. Я тебя чем-то обидела?
— Вовсе нет. Просто самая большая глупость, которую может допустить хорошая женщина, это влюбится в меня.
И затем в первый раз — их будет много в следующие месяцы — он произносит строчку, которую придумал с Дэвидом Хокни: «Мой уровень самооценки или мой уровень реальной уверенности всегда был хронически низок, но в карьере мне все же удавалось продвигаться далеко. Я вот сейчас оглядываюсь и думаю: нет, не был я уверенным, но был я, сука, чертовски отважным! За это я себя могу по спинке похлопать».
Лена снова поморщилась, взглянула на Людоеда и как-то зло и раздраженно захохотала.