Мишель Пейвер

Брат мой Волк



От автора

Если б вы могли вернуться в прошлое, в те времена, когда жил Торак, то его мир показался бы вам, с одной стороны, удивительно знакомым, а с другой – совершенно неведомым. Ведь этот мир существовал шесть тысяч лет назад, и всю Северо-Западную Европу покрывали тогда сплошные леса. Прошло уже несколько тысячелетий с тех пор, как завершился ледниковый период, уже исчезли мамонты и саблезубые тигры, а деревья, травы и животные были почти такими же, как теперь, хотя копытные, обитавшие в лесах, были гораздо крупнее нынешних, и вы, вероятно, были бы потрясены, впервые увидев зубра – громадного дикого быка с грозно торчащими рогами, рост которого в холке достигал двух метров.

А вот люди, населявшие мир Торака, выглядели в точности как вы да я: тело такое же, руки-ноги тоже и мозг развит примерно так же. В общем, инопланетянином вы бы среди них себя не чувствовали – при том условии, естественно, что знали бы их язык, одевались бы, как они, а также имели бы соответствующую племенную татуировку.

Однако их привычки и обычаи показались бы вам совершенно отличными от наших. Будучи охотниками и собирателями, они жили небольшими группами, без конца передвигаясь с места на место. Иногда стоянка устраивалась всего на два-три дня, как, например, это делали Торак и его отец – люди из племени Волка, а иногда группа жила на одном месте целый месяц или даже целое лето, подобно людям из племени Ворона или Кабана. Земледелия они еще не знали, оно пришло к ним несколько позже, с Востока, и письменности у них тоже не было; не знали они и колеса, и металл обрабатывать не умели. Впрочем, колесо и металл были им не особенно и нужны. Они и без них отлично умели выживать в любых условиях. Они знали о животных, деревьях, травах, камнях и лесах почти все, что можно о них знать, и отлично представляли себе, где и как можно найти или сделать то, что им нужно.

На мой взгляд, определение «охотники и собиратели» не совсем точное, поскольку навязывает образ людей, которые просто скитаются по той или иной местности, подбирая все, что им удастся случайно найти. На самом же деле этим племенам доподлинно было известно, когда то или иное растение начинает плодоносить, когда созревают орехи или нужные им травы и цветы, где они растут, в какое время года кора деревьев наиболее пригодна для плетения веревок или корзин, когда и в каких реках лосось идет к верховьям на нерест, когда олени сбрасывают рога, а также многое другое.

Если вам интересно, откуда об этом узнала я, то признаюсь: многое я почерпнула из археологии – науки, изучающей следы, которые оставили эти племена в своих лесах, их оружие, остатки их пищи, одежды и жилищ. Но это еще далеко не все. Каковы были мысли этих людей? Во что они верили? Как воспринимали жизнь и смерть и откуда пришли в эти леса? Чтобы это узнать, я изучала жизнь более близких нам по времени племен, и поныне занимающихся охотой и собирательством, например некоторых индейских племен Америки, а также инуитов (или эскимосов), живущего в Южной Африке народа сан и японских айнов.

Однако для меня по-прежнему нерешенным оставался вопрос: что же это такое – жить в лесах? Какова на вкус еловая смола? Или оленье сердце? Или вяленая лосятина? Можно ли спать в открытом с одной стороны шалаше, как это делают люди племени Ворона?

К счастью, это оказалось вполне постижимым – до определенной степени, разумеется, – потому что значительная часть тех великих лесов сохранилась и до сих пор. Я там не раз бывала, и порой мне хватало трех секунд, чтобы вернуться на шесть тысяч лет назад. Когда в полночь слышишь рев благородного оленя, или вдруг видишь, что твой след преспокойно пересекает след волка, или приходится объяснять весьма сердитому на вид медведю, что ты не представляешь для него опасности, но и охотиться на тебя тоже не стоит… Вот тогда и чувствуешь, что вокруг – мир Торака.

Завершая свое вступительное слово, я хотела бы поблагодарить тех, кто очень помог мне: Йорму Патосалми, которая была моей провожатой в лесах Северной Финляндии, позволила мне подудеть в берестяную дудку, показала, как сохранить огонь в клочке тлеющего мха, и дала множество других уроков охоты и выживания в этих диких лесах; и мистера Деррика Койла, старшего смотрителя воронов Тауэра, который познакомил меня с некоторыми поистине августейшими птичьими особами. Что же касается волков, то тут я в неоплатном долгу перед работами Дэвида Мека, Майкла Фокса, Луиса Крайслера и Шона Эллиса. И наконец, я очень благодарна своему агенту Питеру Коксу и своему издателю Фионе Кеннеди за поддержку и неиссякаемый энтузиазм.

Мишель Пейвер, 2004

Глава 1



Торак вздрогнул и проснулся, хотя спать, вообще-то, не собирался.

Костер почти догорел. Свернувшись клубком в хрупкой раковине исходившего от угольев света, Торак вглядывался в грозную тьму Леса. Но так ничего и не разглядел. И слышно тоже ничего не было. А что, если зверь вернулся? Что, если он следит за ним из темноты своими горящими глазами убийцы?

Торак замерз, внутри была какая-то странная пустота. Он понимал, что надо поесть, что у него болит рука, что глаза щиплет от усталости и бессонной ночи, но все это, в общем, было ему безразлично. Всю ночь он прятался под развалинами шалаша, сделанного из еловых лап, и бессильно смотрел, как его отец истекает кровью. Неужели все это происходит с ними?

Ведь всего лишь вчера – подумать только, вчера! – они строили шалаш в осенних голубых сумерках и Торак шутил, а отец смеялся его шуткам. И вдруг Лес словно взорвался. Послышались крики воронов. Затрещали сосны. И из мрака, уже лежавшего под деревьями, возник совершенно черный сгусток тьмы – огромное свирепое существо в обличье медведя.

Смерть вдруг оказалась совсем рядом. Страшные острые когти. Леденящее кровь рычание дикого зверя, такое громкое, что из ушей текла кровь. Одним ударом лапы чудовище разметало их шалаш, набросилось на отца Торака, страшно распоров ему бок, и тут же исчезло, растворилось в Лесу, точно безмолвный туман.

Но что это за медведь такой, если он подкрадывается к людям, а потом вдруг исчезает, так никого и не убив? Что это за медведь такой, если он играет со своей жертвой, как кошка с мышью?

И где он сейчас, этот медведь?

За пределами освещенного костром круга Торак ничего не мог разглядеть, но знал, что вся поляна завалена сломанными молодыми деревцами и растоптанными листьями папоротников. Он чувствовал запах сосновой смолы и взрытой когтями земли. Шагах в тридцати негромко и печально бормотал ручей. Тот медведь мог притаиться где угодно.

Рядом застонал отец. Он медленно открыл глаза и посмотрел на Торака, словно не узнавая его.

У мальчика сжалось сердце.

– Это я, – прошептал он. – Тебе очень больно?

На смуглом худом лице отца гримаса страдания. Щеки слегка подкрашены серой глиной, чтобы лучше было видно племенную татуировку на скулах. Длинные темные волосы слиплись от пота.

Рана была такой глубокой, что когда Торак слегка обтер ее края мхом, то увидел, как в свете костра поблескивают внутренности. Он даже зубами скрипнул, сдерживая подкатившую тошноту и надеясь, что отец не заметил, как он испугался. Но отец, разумеется, заметил – он был охотником и замечал все.

– Торак… – выдохнул он и, протянув руку, сжал ладонь сына горячими пальцами.

У Торака перехватило горло. Обычно маленькие сыновья вот так цепляются за отцовскую руку, а не наоборот.

«Что ж, – подумал он, – придется теперь мне быть мужчиной. Нужно постараться мыслить трезво».

– Тут у нас еще немного сухого тысячелистника осталось, – сказал он отцу, свободной рукой роясь в мешочке с целебными травами. – Я думаю, это поможет остановить…

– Оставь тысячелистник себе. Ты тоже весь в крови.

– Но мне совсем не больно! – соврал Торак.

Медведь швырнул его прямо на березу, и он сильно ободрал бок, да и на левой руке была глубокая рана.

– Торак… уходи. Прямо сейчас. Пока он не вернулся.

Торак уставился на отца, открыл было рот, но так и не смог произнести ни слова.

– Ты должен, – настаивал отец.

– Нет. Нет, я не могу…

– Торак… я умираю. На заре я умру.

Торак стиснул пальцами мешочек с целебными травами. В ушах стоял оглушительный рев.

– Отец…

– Дай мне… все то, что необходимо для путешествия в Страну Мертвых, а потом собери свои вещи и уходи.

Торак покачнулся: «Страна Мертвых! Нет! Нет!»

Но взгляд отца оставался непреклонным.

– Мой лук, – приказал он. – Три стрелы. Остальные возьми себе. Там, куда я иду… охотиться очень легко.

Торак заметил, что на колене у него, обтянутом штанами из оленьей шкуры, образовалась небольшая дыра, и изо всех сил вонзил в обнажившуюся плоть ноготь большого пальца. Старался сделать себе как можно больнее и сосредоточиться на этой боли.

– Еду не забудь, – задыхаясь, продолжал отец. – Вяленое мясо… Возьми все себе.

Торак уже до крови расцарапал себе колено, но продолжал терзать его ногтем, чтобы не думать о том, как отец отправится в Страну Мертвых. Тораку было всего двенадцать лет. Как же он выживет в Лесу один? Он этого просто еще не умеет!

– Торак! Уходи!

Старательно моргая, чтобы не заплакать, Торак достал отцовский лук и положил его рядом с умирающим. Потом разделил оставшиеся стрелы, раня дрожащие пальцы об острые кремневые наконечники. Закинул за плечо лук и колчан со стрелами и стал рыться в груде еловых веток в поисках своего топорика из черного базальта. Заплечную корзину из веток орешника медведь изломал вдрызг, так что остальные пожитки Тораку пришлось сунуть за пазуху или привязать к поясу.

Затем он скатал свой спальный мешок из оленьей шкуры.

– Возьми лучше мой, – услышал он шепот отца. – Свой ты так и не… починил. И нож мой тоже возьми, а мне оставь свой.

Торак пришел в ужас:

– Нет, нож твой я ни за что не возьму! Он тебе самому понадобится!

– Тебе он понадобится больше. А мне… приятно будет иметь что-то твое, когда я отправлюсь в Страну Мертвых.

– Отец, пожалуйста… Пожалуйста, не надо…

Где-то хрустнула ветка.

Торак мгновенно вскочил и обернулся.

Тьма вокруг была совершенно непроницаемой. Но куда бы он ни посмотрел, ему всюду мерещился силуэт огромного медведя.

В Лесу ни ветерка.

И птицы тоже молчали.

Торак слышал лишь потрескивание костра и стук собственного сердца. Казалось, Лес прислушивается к чему-то, затаив дыхание.

Отец слизнул с губ капельки пота и сказал:

– Нет, пока еще его здесь нет. Но скоро… скоро он придет за мной… Торопись. Не забудь: ножи.

Тораку совсем не хотелось меняться с отцом ножами. Ведь это означало бы конец. Но отец внимательно следил за ним, и глаза его смотрели строго: отказаться было нельзя.

До боли стиснув зубы, Торак вложил свой нож в отцовскую руку. Потом отвязал у него от пояса ножны с охотничьим ножом. Нож у отца был красивый и очень опасный; он был вырублен из голубой слюдяной пластины и по форме напоминал ивовый лист, а рукоять, сделанную из рога благородного оленя, отец обмотал лосиными жилами, и держать ее было очень удобно. Но стоило Тораку взять этот нож в руки, как его пронзила мысль о том, что это конец, что теперь ему придется жить без отца, что он уже начинает готовиться к этой жизни…

– Я не уйду! Я не оставлю тебя! – закричал он. – Я буду с ним сражаться и…

– Нет! Этого медведя никому не одолеть!

С ветвей ближних деревьев, хлопая крыльями, сорвались вороны.

У Торака перехватило дыхание.

– Слушай, что я скажу тебе, – со свистом прошептал отец. – Медведь – любой медведь – самый сильный охотник в Лесу. И ты прекрасно это знаешь. Но тот медведь… он намного сильнее…

По спине у Торака бегали мурашки. Он, не отрываясь, смотрел отцу в глаза и видел крошечные красные жилки, сеткой покрывшие белки, и бездонную глубину зрачков.

– Что значит – намного? – тоже шепотом спросил он. – Разве…

– Этот медведь… одержим злыми духами. – Лицо отца стало таким мрачным, что уже почти ничем не напоминало его прежнее живое и веселое лицо. – В нем поселился… какой-то… злой дух из Иного Мира; из-за него этот зверь стал таким свирепым.

Затрещали угли в костре. Темные деревья склонились ниже, точно прислушивались.

– Злой дух? – шепотом переспросил Торак.

Отец прикрыл глаза, собираясь с силами.

– Теперь он существует только для того, чтобы убивать, – с трудом выговорил он. – Убьет – и сила его сразу возрастает. И он будет убивать все живое вокруг. Любое животное. Любого человека. Погибнет всё. И Лес тоже… – Голос у него сорвался. – Еще один месяц – и будет поздно. Этот злой дух… слишком силен…

– Всего один месяц? Но что…

– Подумай, Торак! Ты же знаешь: ночи, когда красный глаз бывает в зените, страшнее всего; тогда злые духи обретают наибольшую силу. И тогда этот медведь станет… неуязвим. – Отец с трудом перевел дыхание, в свете костра было видно, как мучительно и слабо бьется жилка у него на шее – вот-вот совсем затихнет. – Я хочу, чтобы ты кое в чем мне поклялся, – сказал отец.

– Поклянусь в чем угодно!

Отец сказал:

– Ступай на север. Идти придется много дней. Отыщи… Священную Гору… Там обитает Великий Дух.

Торак непонимающе смотрел на отца: глаза его были открыты и устремлены куда-то вдаль, сквозь ветви у него над головой; он словно видел нечто такое, что другим видеть не дано.

– Найди ее, – повторил он. – Это единственная надежда…

– Но… ведь никто никогда не мог найти Священную Гору. Никто!

– Ты сможешь.

– Но как? Я не…

– Тебе поможет… провожатый.

Торак был потрясен. Так отец никогда с ним прежде не говорил! Отец был человеком действия, настоящим охотником.

– Ничего не понимаю! – выкрикнул Торак. – Какой провожатый? Почему я должен искать эту Гору? Я буду там в безопасности, да? Ты поэтому меня туда посылаешь? Чтобы я спасся от этого медведя?

Отец с трудом оторвал взгляд от темного неба и посмотрел на сына. И смотрел он, словно прикидывая, сколько еще горя сможет вынести этот мальчик. Потом вдруг гримаса боли исказила его лицо, и он прошептал:

– Ах, как ты юн, Торак… я надеялся, что у меня еще есть время. Я ведь так много не успел тебе рассказать. Ты… постарайся не возненавидеть меня за это… потом.

Торак в ужасе смотрел на него. Потом вскочил.

– Нам нужна помощь. Я пойду и…

– Нет! – Это короткое слово прозвучало с удивительной силой. – С первого дня твоей жизни я старался держать тебя… в стороне ото всех, даже от твоего родного племени Волка. Держись от людей подальше, Торак! Если они узнают, на что ты способен…

– Я не понимаю, что ты…

– Нет времени объяснять, – оборвал отец. – Дай мне слово. Поклянись моим ножом… поклянись, что найдешь Священную Гору или умрешь, пытаясь ее отыскать.

Торак до боли закусил губу. Небо на востоке за деревьями уже начинало сереть. «Еще не пора! – в ужасе думал он. – Нет, пожалуйста, ведь еще не пора!»

– Клянись! – прохрипел отец.

Торак опустился на колени и взял в руки отцовский нож. Это был нож взрослого мужчины, слишком большой и тяжелый для двенадцатилетнего мальчика. Торак неловко прикоснулся лезвием к ране у себя на предплечье, затем – к плечу, где на куртку у него был нашит клочок волчьей шкуры, знак племени Волка. И дрожащим голосом произнес клятву:

– Кровью своей, что на этом ноже, и душами своими, всеми тремя, клянусь, что найду Священную Гору. Или умру, пытаясь ее отыскать.

– Хорошо, – выдохнул отец. – Хорошо. Теперь все. Только нанеси мне на лицо знаки Смерти и поторопись. Медведь… уже близко.

Торак почувствовал на губах соленые слезы и сердито смахнул их рукой.

– У меня охры нет, – пробормотал он.

– Возьми мою.

Как в тумане, Торак отыскал маленький резной флакон из рога оленя, некогда принадлежавший его матери, вытряхнул на ладонь черную дубовую затычку, высыпал немного порошка красной охры и… вдруг замер.

– Я не могу, – признался он.

– Можешь. Ради меня.

Сдерживая рыдания, Торак смочил порошок слюной, прямо на ладони замешал густую кашицу – влажная охра была похожа на темно-красную кровь земли – и нарисовал на коже отца маленькие красные кружки; эти кружки должны помочь душам узнать друг друга и остаться вместе после смерти тела.

Вначале он очень осторожно снял с отца башмаки из шкуры бобра и на каждой его пятке нарисовал по кружку, пометив его телесную душу. Затем поставил кружок над сердцем, обозначив душу племени. Сделать это оказалось непросто – мешал старый шрам, так что на груди у отца получился не кружок, а кривоватый овал. Но Торак надеялся, что сойдет и этот.

И наконец он сделал самую важную отметину: кружок на лбу, обозначавший Нануак отца, его внешнюю душу. К этому времени Торак был уже не в силах сдерживать слезы, ручьем побежавшие по щекам.

– Теперь мне лучше, – прошептал отец, но Торак заметил – и ужас сжал ему сердце, – что пульсирующая жилка на шее у отца бьется все слабее.

– Ты не можешь умереть! – вскричал он. – Не можешь!

Отец посмотрел на него долгим тоскливым взглядом.

– Я не оставлю тебя, отец, я…

– Торак. Ты дал клятву. – Отец помолчал. – Все. Возьми себе… рожок с охрой. Мне он больше не нужен. А теперь принеси воды из ручья и сразу же уходи.

Торак пошарил среди веток, но бурдюк для воды оказался разорванным в клочья. «Ничего, – решил он, – я сорву листок конского щавеля покрупней и принесу отцу напиться. А плакать больше ни за что не буду». И, словно приказывая себе не плакать, больно надавил на глаза кулаками.

Он встал, собираясь бежать к ручью, и тут услышал, как отец снова прошептал его имя.

– Что, отец? – обернулся к нему Торак.

– Помни. Когда охотишься, всегда смотри, что у тебя сзади. Я… всегда напоминал тебе об этом. – Слабая улыбка тронула губы отца. – А ты всегда… об этом забывал. Охотник должен знать, что у него за спиной. Ты понял?

Торак кивнул. И тоже попытался улыбнуться. А потом опрометью бросился сквозь мокрые папоротники к ручью.

Светлело. В чистом воздухе разливались утренние ароматы. И повсюду вокруг кровоточили израненные медведем деревья, роняя на землю свою золотистую кровь-смолу. А духи покалеченных деревьев тихонько стонали от боли под утренним ветерком.

Торак подбежал к ручью. Над густыми папоротниками плыл туман; ивы макали в темную холодную воду свои длинные пальцы. Быстро оглядевшись, Торак сорвал самый крупный лист конского щавеля и шагнул к воде, тут же увязнув в мягкой красной глине.

И вдруг замер.

Возле правой ноги он увидел отпечаток передней лапы медведя. Чудовищный след был раза в два больше головы Торака и совсем свежий; были видны даже глубокие ямки, где страшные длинные когти глубоко вошли в землю.

ОГЛЯНИСЬ, ТОРАК!

Он резко обернулся.

Ивы. Ольха. Ели.

И никакого медведя.

Сердце глухо ударило в груди.

С соседней ветки слетел на землю ворон – мальчик даже подпрыгнул от неожиданности. Ворон, сложив жесткие черные крылья, внимательно посмотрел на Торака глазами-бусинами, тряхнул головой, коротко каркнул и полетел прочь.

Торак быстро повернулся в ту сторону, куда, как ему показалось, указывал ворон.

Темные стволы тисов. Обвисшие еловые лапы. Густая, непроходимая чаща.

Но в глубине этой чащи – в десяти шагах от него, не более, – ветки едва заметно шевельнулись. Там явно кто-то был! Кто-то огромный…

Торак попытался вздохнуть свободнее, сдержать разбегавшиеся в панике мысли, но разум отказывался ему повиноваться.

Отец всегда внушал ему, что главное в медведе – его способность двигаться совершенно бесшумно. Медведь может следить за тобой, находясь от тебя в десяти шагах, но ты об этом никогда не догадаешься. От медведя нет защиты. Ты не можешь бежать быстрее, чем он. Не можешь взобраться на дерево выше, чем он. В одиночку с ним ни за что не справиться. Но можно, говорил отец, изучить его повадки и попытаться убедить его, что ты для него – не угроза и не добыча.

Торак заставил себя стоять совершенно неподвижно. «Только не беги, – твердил он себе. – Не беги. Возможно, он и не знает, что ты здесь».

Тихий шорох. Снова шевельнулись ветви.

Торак затаил дыхание. И услышал, что жуткая тварь осторожно двинулась в сторону их шалаша. Туда, где отец!

Александр Ципко

Торак, застыв как изваяние, ждал, когда зверь отойдет подальше. «Трус! – звенело у него в ушах. – Ты дал ему уйти, ты даже не попытался преградить ему путь и спасти отца!»

Восток — Запад. Свой путь: от Константина Леонтьева — к Виталию Третьякову

«Но разве ты смог бы остановить его?» – возразил в душе какой-то тихий голосок. Видимо, Торак еще не совсем утратил способность мыслить разумно. «Отец знал, что так и будет. Именно поэтому он и послал тебя за водой. Он чувствовал, что медведь близко, что он уже идет за ним…»

– Торак! – донесся до него дикий крик отца. – Беги!

Эти заметки спровоцировал Виталий Третьяков своим неожиданным по содержанию, по крайней мере для меня, выступлением на одноименной секции XII Санкт-Петербургского экономического форума.
С деревьев разом сорвалось несколько воронов. Чаща наполнилась страшным ревом; рев повторялся, становясь все громче, и Тораку казалось, что от этого рева голова у него раскалывается…

Я действительно не ожидал услышать из уст Виталия Третьякова, интеллектуала, который сыграл заметную роль в становлении свободной российской прессы, утверждение, что никому не \"удастся привить русскому человеку западное понимание свободы\", что нам не нужны западные, \"заемные социальные и экономические ориентиры\". И совсем уж экзотическим было заявление Виталия Третьякова, что нам не нужно выращивать средний класс, ибо это равносильно формированию \"бюргера, обывателя, мещанина. А это не русский идеал\". Я отдаю дань мужеству Виталия Третьякова, который рискнул снова стать «несогласным» с теми, кто идет в ногу с властью, которая сегодня делает ставку на расширение нашего все еще тощего среднего класса. Но никак не могу понять, что можно предложить современной России, кроме президентских, но одновременно «заемных» \"четырех И\", кроме ставки на рост производительности труда, на эффективность, на снижение все еще советской, затратной энергоемкости и материалоемкости производимых нами изделий. Найдите мне хоть одно понятие в русском языке, которое не было бы «заемным» продуктом европейской христианской культуры!

– Отец! – пронзительно вскрикнул он.

Конечно, Виталий Третьяков далеко не первый, кто в новой, некоммунистической России взял на вооружение идеи позднего, как было принято говорить в дореволюционной России, «реакционного» славянофильства. К воззрениям русского консерватора 80-х годов XIX века Константина Леонтьева обращались за помощью многие публицисты и политики перестроечной и постперестроечной России. Но мысль Константина Леонтьева, что даже крепостной, неграмотный русский крестьянин стоит в духовном отношении выше западного бюргера с его \"подлыми идеалами пользы… мелочного труда и позорной прозы\", в новой России до сих пор, как правило, грела душу и давала надежду прежде всего интеллектуалам и политикам левого толка. Им всем Кон стантин Леонтьев был близок своей яростной антибуржуазностью. Им, к примеру, и Александру Проханову, а позже Геннадию Зюганову охранительство Константина Леонтьева от Запада и от либерализма необходимо было для защиты советского строя. Александр Проханов еще в апреле 1987 года обвинил Горбачева в том, что он своими идеями гласности и эффективности, всеми этими разговорами, что \"советские нивы скуднее западных\", что \"советские больницы лечат хуже, чем западные\", самой выдвинутой им задачей — \"догнать Запад\" — лишает нас, русских, советских, главного. \"Лишает нас суверенного (читай — русского. — А.Ц.) пути, порождает комплекс неполноценности, предлагает уникальному обществу, выбравшему социализм, тривиальные пути и схемы, обрекающие нас на унижение\".

Понятно, легко объяснимо, почему понадобилась антибуржуазность Константина Леонтьева коммунисту Геннадию Зюганову. Позднее славянофильство с его верой в уникальность России и русской души была и является последним идеальным убежищем большевизма. И марксистская идея коммунизма, и идея особой, «нетривиальной» русской цивилизации близки своей антибуржуазной, антикапиталистической направленностью, своей верой, что можно построить альтернативный капиталистическому Западу мир, где не будет «тривиальность» расчета, торгашества, «мелочного», обыденного груда. Позднее славянофильство близко марксизму и своим отрицанием \"буржуазного права\", и своим отрицанием идеалов европейского парламентаризма, и демократией, и своим отрицанием так называемой «буржуазной» морали. Интересно, что точно так, как Константин Леонтьев оправдывал зверства российского крепостничества ссылкой на его государственнические результаты, так и Геннадий Зюганов оправдывает самогеноцид эпохи социалистического строительства. Хотите \"великой России\", говорил Константин Леонтьев, но тогда и принимайте русское крепостничество, российское неравенство. Хотите сталинскую индустриализацию, хотите победу над фашистской Германией, говорит Геннадий Зюганов, тогда принимайте как должное и \"красный террор\" и репрессии 30-х.

– Беги!

Все это понятно. Славянофильская идея особой русской коллективистской души и особых русских, незаемных целей понадобилась лидерам КПРФ для спасения авторитета Октября и его вождей. Хотя сама эта трансформация российского большевизма в российское реакционное славянофильство несла и несет в себе уйму противоречий. Во-первых, и Проханов, и Зюганов не учитывают, что сама идея социализма, сами идеалы социализма были не русскими, а «заемными», европейскими, в этом смысле «тривиальным» результатом так ненавистного им европейского либерализма. Во-вторых, наши новые славянофилы, новые «леонтьевцы» не учитывают, что, отрицая Европу как христианскую Европу, как христианское учение о самоценности каждой человеческой жизни, они тем самым лишают себя самого главного «оружия» критики и современного капитализма, и современной капиталистической России. Нельзя одновременно скорбеть о \"человеческих жизнях, загубленных гайдаровскими реформами\" и славить революционный террор Ленина и репрессии Сталина.

И снова Лес содрогнулся. И снова раздался крик отца. И вдруг оборвался…

Но ведь с куда более кричащими противоречиями сталкиваются такие в прошлом демократы, как Виталий Третьяков, при переходе на позиции антиевропейского славянофильства. Во-первых, если вы полагаете сейчас, что Россия по природе своей чужда идее свободы, что посягательство на авторитет Сталина равносильно отказу от своей национальной истории (об этом Виталий Третьяков также говорил в своих выступлениях на форуме), то тогда надо каяться, надо признать, что вся ваша жизнь, вся ваша деятельность, направленная на победу «свободного», \"независимого\" слова, все ваши призывы \"жить не по лжи\" были ошибкой, что жизнь была потрачена впустую. Ведь Александр Проханов был прав, когда утверждал, что «нетривиальная» советская система больше всего соответствует мифу об особом, «протестном» русском сознании.

Торак сунул в рот кулак.

Мне вообще кажется, что те наши интеллектуалы, в прошлом люди либеральных убеждений, которые идут сегодня по стопам Александра Проханова и Геннадия Зюганова, не отдают себе отчет о тех моральных, духовных потерях, с которыми связан их окончательный переход на позиции антизападного славянофильства. Ведь надо знать, что за леонтьевской проповедью особых, «незаемных» русских идеалов стоял социальный расизм, его убеждение, что все эти простые люди, народные массы всего лишь навоз истории, при помощи которого создается «красота» сословного общества. Сама идея, что Россия может строиться и побеждать только при тотальной мобилизации, при той или иной форме крепостничества, означает на самом деле, что мы не только жестокая, но и ненормальная страна. Не думаю, что наши интеллектуалы, которые в последнее время увлеклись славянофильством Константина Леонтьева, готовы расстаться и с национальной гордостью, и с совестью, и с тем, что принято называть способностью к моральным суждениям,

Он видел сквозь деревья, как над развалинами их шалаша мелькнула огромная темная тень.

Мне вообще иногда кажется, что когда, к примеру, Виталий Третьяков говорит, что нам и России не нужен средний класс, ибо связанное со средним классом мещанство вступят в противоречие с \"русскими идеалами\", то он не отдает себе отчет не только в том, что он говорит, но и не отдает себе отчет о возможных последствиях реализации его \"русского проекта\". Не создавать средний класс в России — означает сохранить процесс бомжевания и деградации России, сохранить бедность, неустроенность миллионов и миллионов людей. О каком особом пути и особых идеалах можно говорить в стране, где только половина населения живет в ветхом жилье, где нет хороших дорог, где люди продолжают умирать от отсутствия элементарных лекарств.

Потом повернулся и побежал.

Неужели не понятно, что альтернативой так ненавистного нам бюргерства с его так ненавистным нам «комфортом» могут быть или койки в лагерных бараках, или в лучшем случае комнатки в коммуналках? Я не думаю, что все нынешние интеллектуалы, страдающие от утраты особого русского пути, готовы расстаться со своим собственным, сугубо «мещанским», \"бюргерским\" образом жизни и жить «нетривиальным», \"монашеским\" бытом.

В том образе «нетривиальной», \"немещанской\" России, который обрисовал в своем выступлении Виталий Третьяков, заключены еще более кричащие противоречия, чем в родственной нашим новым «леонтьевцам» идеологии КПРФ. Да, верно. С этим согласны все патриоты. Фундаментальная особенность России как государства состоит в том, что она всегда была независимой, по крайней мере в последние полтысячи лет. Хотя старая Англия является независимой почти на пятьсот лет больше, со времен последнего нормандского завоевания. Но как вы сохраните свою независимость и свой суверенитет, если не будете использовать тривиальные западные технологии, если не будете использовать те западные рыночные механизмы, которые порождают конкурентоспособную продукцию.

Глава 2

Далее. Верна мысль Виталия Третьякова, что Россия имела и имеет смысл как центр культурного и цивилизационного притяжения. Но на что мы можем рассчитывать в культурном и цивилизационном отношении, как мы сможем снова притянуть к себе, к примеру Украину, если будем, как Виталий Третьяков, настаивать, что не было преступлений Сталина, а были только необходимые предпосылки для ускоренной коллективизации и индустриализации. Смешно. Неужели не понятно, что нынешняя хула на перестройку и соответственно попытки реабилитации Сталина, всего большевизма ведут к дискредитации авторитета России не только на Западе, но и в бывших странах социалистического лагеря.



Мне могут сказать, что все эти рецидивы антизападного славянофильства порождены идеологией суверенной демократии, что, мол, если мы в идеологии стали делать акцент на суверенитете, то тогда надо идти до конца, на суверенитет не только во внешней политике, но и в системе ценностей, в системе целей, в образе жизни. Но, на мой взгляд, и это легко доказать, философия суверенной демократии, по крайней мере в той форме, в какой она изложена в статье Владислава Суркова \"Национализация будущего\", от начала до конца утверждает примат западных ценностей свободы, материального благополучия, примат идеологии сбережения народа. Она всем своим острием направлена против славянофильства леонтьевского типа, против прежней практики, в том числе и сталинской, практике \"разорительного и беспощадного огосударствления\".

С трудом пробившись сквозь заросли ольхи, Торак упал на колени в какой-то болотистой низинке. Над ним шептались встревоженные его стремительным бегством березы, и он молча молил их не выдавать его медведю.

Идеология \"суверенной демократии\" вся выстроена на европейском гуманизме, она была направлена против нашей российской привычки \"сорить людьми (у Бога людей много), изводить друг друга без счета и смысла, против привычки, которая коренится глубоко в прошлом\". По духу, по моральному пафосу тексты о суверенной демократии были всем своим острием против нынешних, ставших модными рассуждений о том, что у нас нет права осуждать преступления Сталина, что моральная оценка прошлого равносильна капитуляции. Сурков не побоялся сказать, что Россия теряла в страшных войнах больше солдат, чем любой ее союзник или враг, что \"освоение космоса и атомной энергии добыто жестоким упорством советского крепостничества\".

Рваную рану на руке жгло как огнем, да и поврежденные ударом о дерево ребра сильно болели, но передохнуть Торак не посмел. Ведь в Лесу полно глаз. Он только представил себе, как этот медведь гонится за ним, и тут же побежал еще быстрее.

Да. Есть все основания говорить, что нынешние массовые рецидивы крепостнического, аморального славянофильства, вся эта антизападная истерия являются свидетельством какого-то нового сдвига в общественном сознании. Все эти модные разговоры об особой русской миссии, об особом проектном сознании идут не столько от любви к России, сколько от незнания, что делать, как вести себя. Отсюда и соблазн сказать, что мы живем не хуже, а по-своему. Появившиеся в последние месяцы как грибы после дождя многочисленные русские «проекты» и русские доктрины просто кишат всеми призывами отказаться от европейского комфорта и европейского благополучия во имя наших русских идеалов аскетизма. Наша новая и прежде всего либеральная элита, наверное, уже не верит, что можно преодолеть и прогрессирующую русскую бедность, и прогрессирующую технологическую отсталость, а потому успокаивает убогую и нищую Россию старыми славянофильскими мифами о нашей избранности, об особом русском счастье, которое состоит в свободе надрывно жить и работать, в свободе умирать во имя очередного русского проекта.

И невольно вспугнул молодого кабана, искавшего земляные каштаны. Торак на ходу пробормотал извинения, желая предупредить возможную атаку, и кабан, раздраженно хрюкнув, дал ему пройти.

Росомаха злобно оскалилась, словно приказывая мальчишке держаться подальше, и Торак тоже оскалился в ответ с самым свирепым видом – ведь росомахи понимают только язык угроз. Эта, во всяком случае, действительно решила, что он ей угрожает, и залезла повыше на дерево.

Прийти к славянофильскому патриотизму, российской уникальности легче, чем к либеральному патриотизму. Для первого достаточно просто любви к стране. Для второго нужна еще работа ума, умение увидеть всю драму российской судьбы, признать ошибки собственного народа, отделить подлинные победы духа от мнимых. Наверное, трудно еще примириться с тем, что на самом деле, несмотря на ту страшную пену, которую мы заплатили за сталинскую индустриализацию, в цивилизационном отношении, в области культуры быта, производства всего того, что нужно для жизни, мы так же далеки от Запада, как и в 1917 году. Отсюда, от трусости, от неспособности смириться с нашей отсталостью и идут призывы сворачивать наращивание среднего класса.

Небо на востоке стало серым, как волчья шкура. Вдали слышалось ворчание грома. На фоне грозовой тучи зелень деревьев казалась совершенно изумрудной. «А в горах-то ливень, – мимоходом подумал Торак. – Надо опасаться оползней и наводнений».

Наверное, существуют и другие, не названные мной причины, побуждающие наших интеллектуалов уклоняться от требований и вызовов современной цивилизации, побуждающие их идеализировать традиционную российскую отсталость. Но несомненно, что мы так и не преодолели старое советское мышление, основанное на идее избранничества, особости выбранного нами в 1917 году пути.

Он заставлял себя думать об этой опасности, чтобы отогнать страх, что владел его душой. Но ничего не помогало; он снова бросился бежать.

Наконец голод вынудил его остановиться. Мешком свалившись на землю у корней большого дуба, он поискал узелок с едой – и застонал от огорчения. Еды-то он не захватил! А теперь слишком поздно было вспоминать об аккуратной связке вяленого мяса, забытой им у разоренного шалаша.

Не могу не сказать и то, что все же грешно выступать с проповедью аскетизма, выступать с критикой идеалов комфорта и благополучной жизни в стране, которая все семьдесят советских лет мучилась сначала от голода, а потом от тотального дефицита. Грешно выступать против идеалов устроенной, благополучной жизни в стране, в которой мало кто из работающих в состоянии улучшить свое жилье, в стране, где ускоренными темпами идет маргинализация целого ряда слоев, и прежде всего крестьянства. Господа! Побойтесь бога. О каких особых русских идеалах можно говорить в стране, которая впереди всей Европы по детской смертности, по количеству самоубийств, совершенных преступлений и т. д. С мифами, надо кончать. Если мы действительно всерьез будем воспринимать все эти красивые мифы об особых \"русских идеалах\", если мы откажемся от «западных», \"заемных\" целей эффективности, свободы, благополучия, то мы просто окончательно захиреем и погибнем.

«Ну и дурак же ты, Торак! – ругал он себя. – Надо же было натворить столько глупостей в первый же день своей самостоятельной жизни! И своего одиночества…»

Нет! Это просто невозможно! Разве мог отец бросить его? Уйти навсегда?

Торак поднял голову и посмотрел на трепещущую под ветром темно-зеленую листву дуба. Листья шептались о своих тайнах, не желая посвящать в них какого-то мальчишку.

Впервые в жизни Торак остался совершенно один. Он больше не чувствовал себя частью Леса. Ему казалось, будто его внешняя душа разорвала ту нить, что связывала ее с душами всех прочих живых существ: деревьев и птиц, охотников и дичи, реки и скал. Никто во всем свете не знал, что он, Торак, сейчас чувствует. И никто не хотел этого знать.

Боль в раненой руке заставила его отвлечься от горьких мыслей. Из мешочка с целебными травами и кореньями он вытащил последний кусок бересты и наложил на предплечье жесткую повязку. Потом заставил себя встать, оттолкнуться от ствола дуба и оглядеться.

Он вырос в этой части Леса. Здесь ему были знакомы каждый холм, каждая поляна. Чуть западнее, в долине, протекала Красная Вода, слишком мелкая, чтобы плыть по ней на лодке, но ловить в ней рыбу, особенно весной, когда лосось шел в Море на нерест, было одно удовольствие. На восток, вплоть до самой границы с Темной Чащей, простирались залитые солнцем рощи с полянами, где было полно орехов и ягод, а осенью нагуливала жирок дичь. А на юге раскинулись болотистые пустоши, заросшие мхом, где зимой паслись северные олени.

Отец говорил, что самое лучшее в здешних местах – это безлюдье. Действительно, здесь редко бывали охотники из других племен. Разве что порой забредали люди из племени Ивы, обитавшего на западе, у Моря, или из южного племени Гадюки, но ни те ни другие никогда надолго в их краях не задерживались. Они просто шли своим путем, охотясь свободно, как и все в Лесу, и даже не подозревая, что и Торак с отцом тоже охотятся неподалеку.

До сих пор Торак никогда не задавался вопросом, почему это так. Ведь они так жили всегда: вдвоем с отцом, вдали от других племен. Но теперь, впервые в жизни, ему вдруг страстно захотелось оказаться среди людей. Захотелось крикнуть, позвать на помощь…

Но отец предупредил, что ему следует держаться от людей подальше.

И, кроме того, крики могут привлечь внимание медведя.

Того медведя…

Тораку стало вдруг так страшно, что перехватило горло. Он несколько раз глубоко вздохнул и снова побежал, но теперь более размеренно и спокойно, направляясь к северу.

На бегу он подмечал следы возможной добычи. Вот прошел лось. А это помет зубра. А там сквозь заросли папоротника с шумом продирается олень. Да, пока что медведю не удалось распугать всех обитателей Леса! Но только пока.

А что, если отец ошибался? Вдруг все, что он говорил, было предсмертным бредом?

«Твой отец сумасшедший!» – дразнили Торака ребятишки, когда лет пять назад они с отцом ходили к Морю на ежегодный Совет племен. Ничего хорошего это путешествие им не принесло, и отец больше никогда не брал Торака на такие собрания.