— Да вот хочу с Хьюго сходить к Симоне.

— Хьюго не нравится Джошуа.

— Нравится.

— Нет, не нравится. Джошуа его щиплет. Верно, Хьюго?

— Джошуа ведь не щиплет тебя, да, дорогой?

— Щиплет.

— А ты скажи Джошуа, что никто не смеет прикасаться к тебе без твоего разрешения.

— Черт возьми, Рози, ты что вообще гонишь?

— Пойдем, детка. Надевай курточку.

— Да, Хьюго, иди. И если Джошуа обидит тебя, скажи, что твоя мама подаст на него в суд. Скажи ему, что твоя мама всегда так делает.

Это ее сломало.

Вывело из себя.

И она бросилась на него.



Позже, когда все было кончено и он выскочил из дома, направляясь в паб, а она, обессиленная, дрожащая, раздавленная, лежала на кровати, ее поразило то, что они напрочь забыли о существовании Хьюго. Они ругались так же ожесточенно, как в ту пору, когда они еще не были родителями. Ее ужаснула реакция Хьюго на скандал. Он не заплакал, не выразил страха, не закатил истерику, требуя к себе внимания, а просто удалился в гостиную, включил телевизор, сел перед самым экраном, поставил звук на всю громкость. Только когда они ругались, он не стремился быть центром вселенной, их вселенной. Во время их ссор он никогда не напоминал о себе. Как это отразится на нем? Будет он уклоняться от конфликтов? Пойдет по ее стопам? Или вырастет таким, как Гэри? Склочником, скандалистом, которому лишь бы поругаться? Но об этом она задумалась позже, когда, дрожа, лежала на кровати, а Хьюго, лежа рядом, сосал ее грудь, и это успокаивало их обоих. Обо всем этом она задумалась позже. А сначала был скандал.

Она много не требовала. Ей просто нужна была его поддержка. А он отвернулся от нее, и это было невыносимо. Она понимала, что он нервничает перед судом, боится позора. Она разделяла его беспокойство. Хотела, чтобы в оставшиеся недели до суда они вместе придумали какой-то план, выработали линию поведения, вместе надеялись. Поэтому она вспылила, послала его к черту. И пошло-поехало. Два оскорбительных слова, слетевших с ее языка, и он завелся. Это ты втянула нас в это. Несправедливость его обвинения резанула ее будто ножом по сердцу. Конфликт разгорелся из-за того, что совершенно чужой им человек, животное, ударил ее ребенка. Гэри это знал, и она была уверена, что он оскорблен так же глубоко, как и она сама. Она так гордилась им на барбекю, когда он набросился на подонка, мгновенно, не раздумывая, встал на защиту Хьюго. И позже он был полностью на ее стороне, когда она сказала, что им следует обратиться в полицию. Хьюго был безутешен, ей никак не удавалось его убаюкать. Он не отпускал ее, цеплялся за нее, как раненая перепуганная зверушка. Тот урод травмировал психику их ребенка, потому они и дали ход делу. Гэри был спокоен, согласен с ней, убежден, что они поступают правильно. Что ублюдок, обидевший их сына, должен получить по заслугам. Она была ему благодарна, так как знала, что жизнь научила Гэри не доверять полиции. Но, несмотря на свой печальный опыт, он позвонил в полицию, и она им гордилась. Я не жалею о том, что мы сделали, заявила она. Как ты не понимаешь, что виноваты не мы, что это он заварил кашу? И тогда Гэри заорал, заорал во всю глотку, так что вся улица, наверно, слышала. Нет, это ты кашу заварила. Ты все устроила. Не нужно было звонить в полицию. Она не ответила, попыталась протиснуться мимо него и продолжить резать овощи для супа. Он не дал ей пройти. Ведь это ты вызвал полицию, заметила она. Ты меня заставила, прошипел он в ответ. Она попыталась урезонить его. Это была ошибка. Он уже разозлился, слушать ничего не хотел. Потерпи еще несколько недель, Гэри, и потом все будет кончено. Все уже кончено, крикнул он, или должно было кончиться. Это уже произошло, Хьюго забыл про тот случай. Ничего он не забыл, он все помнит. Только потому, что ты напоминаешь ему каждый божий день. Это ты не можешь забыть. Он взмолился: «Брось ты все это, Рози, отступись». В ней вновь всколыхнулся гнев. Как тут можно отступиться? Ты хочешь, чтобы ему это сошло с рук? Какой же ты после этого отец? Он схватил бумажник, вытащил последние несколько купюр. Она попыталась отнять у него деньги, он ударил ее по руке. Выскочил в коридор. Он шел в паб, собирался пробыть там всю ночь. Она попыталась задержать его в дверях, он грубо отпихнул ее к стене. Я тебя ненавижу. Не крикнул, не прорычал, произнес спокойно. Три слова. И это были не пустые слова. Потом он ушел, и дом заполонила тишина. Она осталась одна.



Нет, не одна. С Хьюго. Со своим Хьюго, со своим любимым чадом. Он залез к ней на кровать, погладил ее по лицу, потрепал по голове, как собачонку. Все хорошо, мамочка, все хорошо. При Хьюго она могла поплакать, при Хьюго ей не надо было сдерживать слезы. Мальчик прильнул к ней, и, лежа вместе с сыном, она постепенно успокоилась.

Она смотрела, как он спит. Его глаза, бледно-голубые, как у матери, были закрыты, и сейчас она видела в нем только Гэри. Он унаследовал подбородок Гэри, цвет его кожи, его большие скособоченные уши. Он был настолько ребенком ее мужа, что, узнавая в нем черты Гэри, она невольно задумалась о дедушках и бабушках сына. Можно ли защитить Хьюго от плохой наследственности? Все только и говорят, что предрасположенность к психическим расстройствам, алкоголизму, наркомании в человеке заложена на генном уровне. Как ей защитить свое чадо от микроскопических частиц его биологической судьбы? Ее отец был не врожденным алкоголиком, в роду у него пьяниц не было. Он стал пить под давлением обстоятельств: потерял работу, дом, жену и, в конце концов, детей. Зато у Гэри алкоголизм был в крови. Отец его пил. Мать пила. Пили родители его родителей. Наверно, в его роду пили все от самых первых переселенцев, отправленных в Австралию преступников. Рози едва не рассмеялась. Ее муж прямо-таки образцовый австралиец. Ей вспомнилась одна застольная беседа, случившаяся лет десять назад, когда Гектор высказал мысль, что в Австралии употребление спиртных напитков явление особое. В отличие от представителей других культур, австралийцы не знают меры и предпочитают пить не в веселой компании, ни за обеденным столом, а за барной стойкой. Она покраснела тогда, как краснела каждый раз, вспоминая тот разговор. Просто поразительно, как Гектору удавалось, без злобы и неприязни в голосе, вкладывать в слово «австралийцы» столько презрения.

Рози (продолжение)

Она была в шоке, когда первый раз увидела своего будущего свекра. Ему только что исполнилось пятьдесят, но его кожа, тело, осанка выдавали в нем умирающего старика. Печень у него ни к черту, предупредил ее Гэри, но она и сама сразу это поняла. Кожа его имела трупный серый оттенок, руки покрывали багровые синяки. Он дышал с присвистом, когда говорил, и каждые несколько минут его тело сотрясал мучительный кашель, после чего он сплевывал на пол или в салфетку густой комок мокроты. И все равно он не выпускал изо рта сигареты. Рози тотчас же бросила курить. Вот что делают с человеком курение и алкоголь. Они убивают. Организм мстит за то, что ты его травишь. Тебя ждет недостойная смерть. Мать Гэри, в ту пору сорокавосьмилетняя женщина, страдала от избыточного веса. У нее был нос картошкой — разбух от пьянства, — иссеченный тоненькими красными капиллярами; вокруг рта пролегли глубокие морщины. Была еще сестра Гэри — вечно с сигаретой в одной руке, с банкой пива — в другой.

Рози пришла в ужас от родных Гэри. Два дня, что она провела в их кругу, казалось, никогда не закончатся. Его семья жила в крошечном домике — это было дешевое жилье — на краю одного из западных пригородов Сиднея — не в деревне, но и не совсем в городе. Ходить там было некуда, смотреть нечего; единственный центр развлечений — местный паб неподалеку. Они ужинали там оба вечера, и тогда впервые она увидела Гэри по-настоящему пьяным, в стельку, так что он себя не помнил. Обе ночи, лежа рядом с ним в постели, она не могла заснуть, так как со всех сторон до нее доносились храп, пердеж и тяжелое с присвистом дыхание. Все это ее жутко напугало, и по возвращении в Мельбурн она впервые задалась вопросом, а следует ли ей выходить замуж за Гэри.



Их роман развивался стремительно. Они не встречались еще и месяца, когда он сделал ей предложение и она ответила ему согласием. Одним из сокровищ, что унаследует Хьюго, был автопортрет Гэри, написанный на крошечном холсте размером с фото. На его лице черной тушью по трафарету была сделана надпись: ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ?

Незадолго до их знакомства она вернулась из Лондона. Как и многие австралийцы, она потратила там впустую восемь лет своей жизни, постоянно меняя работу, посещая вечеринки, отрываясь под музыку «хаус», техно и рейв, влюбляясь в женатых мужчин зрелого возраста. Она называла это любовью, хотя ее чувства к Эрику нельзя было назвать страстью. С ним они никогда не испытывала подлинного восторга, никогда не страдала. Они оба прекрасно понимали, что удерживает их вместе, почему он готов нарушать супружескую верность, почему ее вполне устраивает роль любовницы. У Эрика была красивая девушка для плотских утех; она получила крышу над головой — роскошную квартиру с видом на Вестминстер, которую он снимал для них. Он покупал ей красивые наряды, платил за марихуану, «экстези» и кокаин. Они великолепно смотрелись вместе, были стильной, изысканной парой: Эрик, вне сомнения, умел носить костюмы. Он был хорошим любовником, с готовностью исполнял любые ее фантазии; ей нравилось, что он зрелый мужчина и всегда рад угодить ей. Он водил ее на премьеру спектакля по пьесе Дэвида Хэйра «Скачущий демон» и на «Girlie Show» Мадонны в Уэмбли, где у них были самые лучшие места. И что самое важное — в этом нужно отдать должное Эрику, — он ни разу не заикнулся ей о том, что ради нее оставит жену, не давал ей лживых обещаний. Была еще одна причина, побуждавшая ее так долго оставаться с Эриком: ей хотелось досадить матери. Но она была уверена, что в конце концов вернется домой, вернется к своим друзьям. И она так и так вернулась бы, даже если б Эдди не позвонил: Рози, папа умер. Повесился. Мне очень жаль.

Она плакала, прощаясь с Эриком, но они оба знали, что ее слезы вызваны не расставанием, что они оба до конца доиграли свои роли в «мыльной опере» двадцатого века. Они наскучили друг другу. Эрик, джентльмен до мозга костей, купил ей билет, помог упаковать вещи, отвез в аэропорт и, целуя ее на прощание, вложил в ладонь валиум — успокаивающее средство, которое помогло бы ей легче перенести длинный перелет домой.

Похороны состоялись на следующий день после ее прибытия в Перт. Мать на погребении не присутствовала, и, желая позлить ее, Рози целую неделю прожила у Эдди, мирясь с разбросанными тут и там коробками от пиццы, грязным туалетом и покрытой плесенью ванной. Потом арендовала автомобиль и отправилась в Мельбурн. Она хотела вновь почувствовать Австралию, погрузиться в необъятную ширь неба, пустыни и земли. Ехала она по десять часов, по пути не видя ничего, кроме иссушенных солнцем кустарников и бескрайней синевы над головой, делая остановки на затерянных в пустыне одиноких бензозаправочных станциях, заставляя себя спать во время короткого отдыха, несмотря на леденящий холод окружающей ее пустоты. К тому времени, когда она добралась до Порт-Огасты[94] и, избегая убийственных взглядов аборигенов, села перекусить гамбургерами из черствого хлеба в дешевом кафе, у нее уже было такое чувство, что она стерла с себя налет Европы, что проведенные там восемь лет испарились.

В Мельбурне она поначалу остановилась у Айши с Гектором, научилась менять подгузники новорожденной Мелиссе, устроилась на работу приемщицей в ателье по пошиву модной одежды в Фицрое и нашла квартиру в Коллингвуде[95]. Спустя два месяца на одном из вернисажей в Ричмонде она познакомилась с Гэри. Он был единственным из посетителей, у кого хватило смелости раскритиковать безнадежно устарелый постмодернистский бриколаж автора. На выставку Гэри пришел в деловом костюме из серой шерсти, тонком черном галстуке и светло-малиновых подтяжках, купленных в одном из комиссионных магазинов в Футскрее[96]. Она заметила его сразу же, еще до того, как он начал оскорблять художника, потому что из всех мужчин на выставке он один был одет так же элегантно, как Эрик. Но, в отличие от Эрика, Гэри не воспитывался в атмосфере изысканности. Вкус у него был от природы, он исповедовал свой собственный стиль. Он был не так красив, как Эрик, но это не имело значения. Черты у него были выразительные, необычные: заостренный подбородок, резко очерченные скулы, жгучие глаза. Честность он почитал, как Господа Бога. Ей он показался волнующим, опасным. Эрик такого впечатления не оставлял. Да, он был обаятельным и обходительным. Но ее отец тоже был обаятельным, а мать — обходительной, однако эти их достоинства были атрибутами лицемерия.

Она решительно подошла к Гэри и заявила, что он несправедлив к художнику, что на выставке принято хвалить, а не критиковать творчество автора. Он поднял ее на смех — не тогда ли он впервые обвинил ее в мещанстве? — но они оба улыбались. Он попросил у нее телефон и на следующий день позвонил. В пятницу вечером они пошли в ресторан, и за ужином он эпатировал ее разговорами о музыке, о кино, об искусстве и психологических аспектах эволюции философии феминизма. Ей нравилось, что он много читает, хотя в университете он никогда не учился, школу бросил в шестнадцать лет, занимался столярным делом, которое тоже бросил, перебрался на Кингз-Кросс[97] в Сиднее и стал вести богемный образ жизни, окончательно избавившись от остатков своего прежнего существования. Он ничего от нее не утаил. Он был проституткой, сутенером, три года сидел на героине, сбежал из Сиднея, оставив после себя долги на тысячи долларов. Сама она за весь вечер и двух слов не сказала, только слушала его раскрыв рот, очарованная его даром рассказчика, его самоуверенностью, силой его обаяния. Она уже была во власти его чар, готова была лечь с ним в постель в тот же вечер, но не пригласила его к себе. На следующий день он снова позвонил, и они половину воскресенья провели на берегу Ярры. В ту ночь он остался у нее, а на следующее утро, после того, как он ушел, она, собираясь на работу, позвонила Айше и сказала: «Я влюбилась».

С ее друзьями Гэри с самого начала держался настороженно, вызывающе. Айшу он считал неприветливой, Анук — высокомерной, но больше всего ему претили попытки Гектора завязать с ним приятельские отношения. На его взгляд, все они были заносчивы, и Рози, когда они встречались с ее друзьями, замечала, что сама она болтает без умолку, стремясь на корню погасить любые возможные конфликты. Типичные мещане, со скуки с ними подохнешь, вопил Гэри, когда они возвращались к ней домой, как ты их выносишь? Она защищала своих друзей, но в душе, как ни странно, радовалась, что Гэри столь низкого о них мнения. Когда она смотрела на своих друзей глазами Гэри, они уже не казались ей столь успешными, столь уверенными в себе, столь идеальными. Она мало что рассказала Айше о родных Гэри по возвращении из Сиднея. Умолчала о своих сомнениях. Она выйдет за него замуж. Она любит его. И пошли они все куда подальше со своим неодобрением. В итоге ее друзья доказали ей свою верность. Анук присутствовала на свадьбе, а Айша с Гектором и вовсе были у них свидетелями.



Она нежно поцеловала сына в щеку. От него пахло карамелью и детством. Хьюго шевельнулся, хныкнул, потом повернулся на другой бок. Как это ни ужасно, но она была рада, что оба его деда умерли. Один — быстро, сам наложил на себя руки; второго, медленно, убил грог. Обе его бабушки тоже все равно что умерли. Одна спилась, вторая — отказывалась любить внука. Были только она, Гэри и Хьюго. И ее друзья. Только это и имело значение. Это была семья. Все будет хорошо, милый, прошептала она, все устроится.

На следующее утро она нашла Гэри спящим на газоне. Они не словом не упомянули о ссоре. Она приготовила омлет для себя и мужа, сандвичи — для Хьюго. Они вместе сели смотреть «В поисках Немо». Гэри смешил сына, беззвучно проговаривая слова Дори.

Последние недели перед слушанием тянулись нестерпимо медленно, хотя дни пролетали один за другим. Рози ни на секунду не забывала о предстоящем разбирательстве. Ей отчаянно хотелось защитить Хьюго от происходящего. Она полностью посвятила себя дому, устроив генеральную уборку — отдраила плиту, вымела паутину изо всех углов в комнатах, навела порядок в кухонных шкафах. Она расписывала на неделю меню, ходила на рынок, через день ходила с Хьюго по магазинам на Смит-стрит. Приспосабливалась к переменам в настроении Гэри. Если он возвращался с работы не в духе, она не заговаривала с ним, пока он не расслаблялся, выпив первую бутылку пива. Она изводила Маргарет телефонными звонками, пока та не назначила ей еще одну встречу в своем офисе в юридической консультации. И хотя адвокат не могла сказать ничего нового и лишь посоветовала сохранять спокойствие, слова Маргарет приободрили ее. Та повторила, что Рози и Гэри поступают правильно, что жестокое обращение с ребенком не останется безнаказанным. Рози предпочла бы, чтобы Гэри был менее подозрителен к молодой женщине. Тот называл Маргарет неопытным юристом, был уверен, что, как женщина, она не будет пользоваться авторитетом на суде. Однако свои услуги Маргарет предоставила им бесплатно, и Рози считала, что за это они должны быть ей благодарны.

Она была глубоко признательна Конни и Ричи, много помогавшим ей в те недели. Они присматривали за Хьюго вместе или по очереди, что давало ей возможность ходить в бассейн, на занятия йогой, предаваться мечтам. Хоть Маргарет и объяснила ей скучную бюрократическую процедуру судебного разбирательства, Рози не отказывала себе в удовольствии пофантазировать. Она представляла, как стоит на свидетельской трибуне и страстно, убедительно описывает во всех подробностях преступление, совершенное против ее сына. Погруженная в такие мысли, она обычно двадцать пять раз кряду проплывала туда-обратно по дорожке в бассейне.

Шамира тоже проявила себя верной подругой. Она звонила ей каждый день, в те дни, когда не работала в видеосалоне, приводила своих детей поиграть с Хьюго. Однажды Шамира пригласила ее в парк в Норткоте, где часто собирались матери детей, ходивших в одну школу с Ибби. Женщины вместе наблюдали, как играют их чада. Рози оценила старания подруги отвлечь ее от тревожных мыслей, но эта прогулка утомила ее. Все женщины, не считая Шамиры, были урожденными мусульманками, выросшими в арабских или турецких семьях. Они были приветливы, учтивы, но Рози чувствовала, что между ними и ею стоит невидимая стена. Не религия создавала этот барьер: лишь несколько женщин были укутаны в покрывала. Но их не интересовали ее жизнь, ее брак, ее мир. Они непринужденно общались между собой, подшучивали друг над другом и над своими родителями, равнодушные к ее проблемам, и это ее раздражало. Интересно, Шамира хотя бы чуть-чуть чувствует эту отчужденность? Понимает, что она всегда будет «австралийкой» в глазах этих уверенных в себе горластых куриц? Что она всегда будет для них чужой, независимо от того, сколько раз в день она молится? Рози смотрела, как Хьюго пытается играть в футбол с другими мальчиками. На их фоне он казался таким светленьким, таким белым. Она замолчала, наблюдая за сыном. Он отказался от игры в футбол и в одиночку играл на детской площадке, развлекая сам себя. Шамира, заметив это, повелительно крикнула Ибби, чтобы Хьюго приняли в игру.

Не надо, зачем ты? — с горечью думала Рози. Не унижай моего сына. Она встала, сказала с улыбкой:

— Рада была пообщаться с вами, но нам пора домой.

Шамира тоже хотела пойти с ней, но Рози ее остановила:

— Не волнуйся, мы сами прекрасно дойдем, заодно прогуляемся.

Но самое главное: ей ужасно не хватало Айши. Ее душила обида, она негодовала как ребенок. В этот самый тяжелый, самый ответственный момент ее жизни подруга должна бы быть рядом. Сейчас она особенно в ней нуждалась. Рози понимала, что она несправедлива к подруге. Айша, да и Анук тоже всячески поддерживали ее, когда разводились ее родители, когда их семья осталась без дома. Они помогли ей обосноваться в Мельбурне. Они были рядом с ней, когда она вернулась из Лондона, когда ее отец покончил жизнь самоубийством. Айша приехала на похороны. Да, она была несправедлива к ней, но так она чувствовала. Шамира — добрая женщина, но с ней у нее нет общего прошлого. Конни — великодушная девочка, помогает ей, но она всего лишь подросток. Я одинока, думала Рози, вместе с сыном переходя через Хейдельберг-роуд. С тех пор как родился Хьюго, вся ее жизнь сосредоточилась на семье и нескольких подругах. Наверно, прошло уже больше года с тех пор, как она последний раз виделась с приятельницами по работе. Ты — моя жизнь, Хьюго. Она не хотела озвучивать эту мысль, да и Хьюго незачем было это слышать. Но таково было положение вещей. В Хьюго заключалась ее жизнь, вся ее жизнь.

Посему она испытала радость и облегчение, когда по возвращении домой получила сообщение от Айши. Рози, как ты? Не хочешь выпить со мной и Анук в четверг вечером? Позвони. Мы обе думаем о тебе. Любим тебя.



У нее было такое ощущение, будто она собирается на свидание. Ей захотелось сходить в парикмахерскую перед слушанием, и, перезвонив Айше, она договорилась о встрече с Энтони. Это было то, что нужно. Едва она вошла в салон, Энтони засуетился вокруг нее, усадил ее в кресло, стал громко сетовать по поводу того, что она совершенно не следит за собой. Она рассмеялась в ответ на его шутливые упреки. Он спросил про Хьюго, и она сообщила, что суд состоится через неделю.

— К черту слушание, к черту адвокатов. Давай я попрошу своего кузена Винсента проучить того придурка. Он отрежет ему яйца.

Энтони повернулся к своей ассистентке:

— Представляешь, этот недоносок ударил ребенка Рози. Подошел и ударил по лицу. Взял и ударил. Просто так.

Ассистентка в ужасе раскрыла рот.

Энтони мрачно кивнул:

— Точно, нужно убить эту сволочь. Прошу прощения за резкость, но эту сволочь нужно убить.

Она поступает правильно. Абсолютно верно.



В бар она пришла раньше назначенного времени и, повинуясь порыву, заказала бутылку шампанского. Зная, что Анук захочет курить, она выбрала столик на тротуаре. Усаживаясь за него, она быстро глянула на свое отражение. Энтони, как всегда, подстриг ее коротко, оставив справа густую длинную прядь, падавшую ей на щеку. Ей нравилась эта стрижка: она придала ей стильный вид. Наряд ее состоял из старой белой сорочки Гэри, поверх которой она надела синий бархатный жилет, купленный еще в девяностых годах. Юбку — дорогую, короткую, черную, модную — из коллекции Дэвида Джонса она приобрела еще до рождения Хьюго. Она очень обрадовалась, увидев, что юбка до сих пор ей в пору. Довольная собой, Рози села за столик. Сегодня никто не сможет обвинить ее в том, что она похожа на хиппи.

Спустя несколько минут пришла Анук. На ней был мужской костюм. Волосы она отращивала, и ее густые черные локоны с проседью падали ей на плечи. Подруги оценивающе посмотрели друг на друга, улыбнулись, выражая друг другу свое восхищение.

Анук чмокнула ее в щеку:

— Роскошно выглядишь.

— Ты тоже. Прямо конфетка.

Анук выбила из пачки сигарету и закурила. Кивнула в знак благодарности молодому официанту, без напоминаний поставившему на их столик еще один бокал и теперь разливавшему шампанское.

— Ты, значит, не с Айшей приехала?

— Ты же знаешь, какая у нее работа. — Рози подняла бокал. — Я на трамвае добралась, а она потом, может, подбросит меня домой.

— Хорошо. — Анук глянула на Фицрой-стрит, на серо-зеленые воды залива, мерцавшие в лучах угасающего послеполуденного солнца. — Красиво здесь, правда? Не то, что в твоем районе, где все сплошь бетон и глина.

Рози промолчала. Она уже довольно долго жила в Мельбурне, знала, что собой представляет каждый из его районов, какая репутация у каждого, но ей не было дела до связанных с ними предрассудков. Конечно, приятно было выбраться в Сент-Кильду[98], она с удовольствием почитала, пока долго ехала на трамвае, с удовольствием наряжалась, готовилась к выходу в свет. Но залив не шел ни в какое сравнение с океаном ее юности. Разумеется, она никогда в нем не купалась. Было дело, окунулась несколько раз, но ощущение было такое, будто она не освежилась, а испачкалась, покрылась слоем грязи.

— Как книга?

Анук застонала.

— Так здорово?

— Еврейской принцессе стыдно признаваться в заурядности, милая. Сейчас я просто пытаюсь писать, облечь в слова свои мысли, но сегодня утром перечитала одну из первых глав, и впечатление осталось дерьмовое. — Анук глубоко вздохнула. — Женские сопли. Жуткая сентиментальщина. — На ее лице появилось хитрое выражение. — Я сказала Рису, что в следующий раз это будет порнуха. Про гомосеков. Никаких чувств, никаких эмоций, никакой девчачьей дребедени. Один голый секс.

— И когда я это прочитаю?

— Порнуху?

— Нет. То, что ты пишешь.

— Когда наберусь смелости показать это тебе. Когда сочту, что это не дерьмо.

— Дерьмо ты не напишешь. — Рози была в том уверена.

Анук всегда умаляла свои таланты. Заносчивая, жесткая, бесстрашная в жизни, она теряла уверенность в себе, когда речь заходила о ее творчестве. Уход Анук в телевидение, в написание сценариев для «мыльных опер» Рози и Айша всегда расценивали как бегство. Анук заработала много денег на своем ремесле, но не в этом было ее предназначение. Еще в юности Айша и Рози были убеждены, что их подруга прославится, и шутили по поводу того, кто из них двоих будет сопровождать ее на церемонии вручения «Оскара». Они пришли в восторг, когда Анук объявила им, что завязывает с «мыльными операми» и принимается за книгу. Книга у нее получится, Анук ждет успех, беспокоиться не о чем. Анук всегда подавала большие надежды.

— Как Рис?

— Снимается в одном фильме. Студенческая работа. Балдеет. Денег ноль, но роль хорошая.

Рози глотнула шампанского. Про Гэри и Хьюго Анук, конечно, не спросит. Хорошо зная подругу, она понимала, что Анук не умышленно воздерживается от вопросов о ее муже и сыне. Ей это просто неинтересно. Скорее бы явилась Айша: в ее присутствии разговор течет более непринужденно. Рози поставила бокал, собираясь пересказать одну статью, которую она прочитала в журнале, пока ехала на трамвае. Но Анук заговорила первой:

— Хорошо, что Айша задерживается. Хочу кое-что тебе сообщить. — Анук строго посмотрела на нее. — Только обещай, что не проболтаешься, не скажешь Айше то, что сейчас услышишь.

— Вот-те крест.

— Я серьезно. Дай слово.

— Клянусь.

— В выходные она крупно поскандалила с Гектором. Хотела пойти с тобой во вторник. Она ужасно переживает из-за того, что не может быть с тобой на суде.

Рози молчала.

Анук занервничала:

— Что с тобой?

Что с ней? Да она на седьмом небе от счастья. Это то, что ей требовалось услышать. Нет, конечно, она не рада тому, что в семье ее подруги возник конфликт, но ей нужно было знать, что Айша помнит о ней, понимает, что это самый ответственный момент в ее жизни. Айше незачем лично присутствовать на суде, потому что она на ее стороне. Все это время она была с ней.

— Я рада, что ты мне это сказала.

Анук опять глубоко вздохнула:

— Рози, если хочешь, я пойду с тобой.

Рози едва не расхохоталась. Не хватало еще, чтоб Гэри и Анук на суде повыцарапали друг другу глаза. Она схватила подругу за руку:

— Детка, спасибо, но это не нужно, — она подмигнула Анук, — а то, боюсь, из тебя выйдет хороший свидетель защиты. — Увидев, что ее подруга переменилась в лице, она и в самом деле рассмеялась: — Шучу. Спасибо. И еще раз спасибо за то, что рассказала мне про Айшу. Я знаю, что она не может быть на суде. С нами пойдет Шамира.

Заметив, что Анук смущает физический контакт, Рози выпустила ее руку.

— Как они с Терри… с Билалом то есть… поживают? — Анук презрительно мотнула головой. — Какого черта он сменил имя? Что за дурь?! Разве мусульманин не может зваться Терри?

В душе Рози была согласна с ней. Почему Шамира не может оставаться Сэмми, а Билал — Терри? Когда она общалась с ними, их новые имена в разговоре всегда ей резали слух. Казалось, они понимают, что никогда не станут настоящими мусульманами. Она вспомнила ливанок и турчанок, с которыми на днях гуляла в парке. Одна из них представилась ей Тиной, еще одна — Мэри. Этим женщинам незачем было доказывать верность своей религии. Как и тебе, думала Рози, глядя на подругу. Ты родилась еврейкой. Ты не притворяешься. Ты урожденная еврейка. Тем не менее она сочла своим долгом защитить друзей.

— Наверное, это своего рода крещение, доказательство того, что ты принял другую веру. О чем ты возвещаешь окружающим, приняв новое имя.

— Не думаю, что окружающим есть до этого дело.

— А я считаю, что Терри пришлось проявить огромное мужество, чтобы стать Билалом.

— Потому что он абориген?

— Да.

Анук закурила сигарету:

— По-моему, аборигену требуется не больше мужества, чем белому, чтобы стать мусульманином.

Рози пожала плечами:

— Думаю, в наше время любому нужно иметь мужество, чтобы назваться мусульманином.

— А Шамира? Полагаю, она стала мусульманкой, когда выходила замуж за Билала.

— Вовсе нет. Она еще раньше приняла мусульманство. Они познакомились в мечети.

— Серьезно? — изумилась Анук. — И что же сподвигло такую цыпочку, как она, заделаться мусульманкой?

— Она услышала глас Аллаха.

— Чего услышала?

Рози понимала, что не способна дать толковое объяснение. Когда-то она задала Шамире этот же самый вопрос — вероятно, с таким же недоумением. Ответ Шамиры был незамысловат и мил в своей простоте, но Рози знала, что ее циничная, неверующая подруга не оценит его по достоинству. В то время Сэмми работала в видеосалоне, в том самом, на Хай-стрит, где и теперь. Однажды туда пришел мужчина с маленьким сыном. Они искали какой-то фильм. Сэмми слушала молодежное радио и вдруг уловила слова песни, срывавшиеся с уст мальчика. Это был какой-то речитатив. Она выключила радио. Мне стало так легко, Рози, призналась она. Я ощутила свет в душе, ощутила покой. Когда они подошли к прилавку, она спросила, что за песню напевает мальчик. Рослый африканец рассмеялся и сказал, что это не песня, а стих из Корана, который заучивает его сын. Тот день она могла бы описать в мельчайших подробностях. Запомнила и алую скуфейку на голове отца, и щербинку на переднем зубе у мальчика, и DVD-диск «Король-лев», который они положили на прилавок. И представляешь, Рози, рассказывала Шамира, в тот вечер, когда я вернулась домой и мама с Кристи — они собирались куда-то уходить — предложили мне выпить пива и покурить кальян с марихуаной, я впервые в жизни отказалась. Я пила и курила с двенадцати лет. Но я сказала «нет». Я просто хотела лечь и осмыслить тот стих. Правда. Так все и началось. Дерьма, конечно, было много. Мне пришлось очень постараться, дабы убедить окружающих, что я и в самом деле хочу постичь ислам. Девочки-ливанки в школе решили, что я чокнулась. Мама тоже. Кристи до сих пор не может понять. Но я услышала Господа, услышала Его голос.

Рози вновь наполнила бокал Анук шампанским:

— Не знаю, что подтолкнуло ее принять другую веру. Сама спроси ее как-нибудь. Что вынуждает людей ударяться в религию?

— Страх смерти. Невежество. Отсутствие воображения. И так далее.

Ты — крепкий орешек, Анук, очень крепкий. В этот момент они услышали настойчивый сигнал автомобиля и повернулись на звук. Айша, сидя за рулем, махала им, жестами объясняя, что не знает, где припарковаться. Анук показала на эспланаду. Машины, выстроившиеся за автомобилем Айши, сердито загудели. Она кивнула и поехала к эспланаде. Рози поймала взгляд официанта и попросила его принести еще один бокал.

Подошла Айша. Вид у нее был возбужденный.

— Только что встретила дьявола в обличье семнадцатилетней наркоманки из Престона.

— Мельчает Сатана, — хмыкнула Анук.

Айша, усаживаясь за столик, тоже рассмеялась. Взяла бокал:

— Мне сейчас выпить в самый раз.

— Что случилось?

Айша глянула на подруг, нахмурилась:

— Ишь расфуфырились. Я в сравнении с вами невзрачная старуха.

— Заткнись, — усмехнулась Анук. — Ты великолепна.

— Что-то не чувствую. Даже не было времени заехать домой, чтобы переодеться. Боюсь, от меня несет собачьей мочой и кошачьей кровью.

— Это твой естественный запах, — опять рассмеялась Анук. — Так что не бери в голову.

Рози улыбнулась подруге. На Айше была простая оливковая блузка и удобные синие брюки, тоже простого покроя, но она всегда выглядела замечательно, в любой одежде. Даже в свои сорок с лишним лет она оставалась стройной, с длинной грациозной шеей. У нее было худощавое, вытянутое, как у кошки, лицо с точеными чертами — лицо модели. И почти неестественно тонкая фарфоровая кожа. Она была самой красивой женщиной из всех, кого знала Рози.

— Ты выглядишь чудесно. Лучше расскажи нам, что произошло.

— Заканчиваю прием. Осталось принять только наширявшуюся девчонку, которая принесла котенка. Ему просто нужно сделать прививку, ничего серьезного. И тут в приемную влетает один из наших постоянных клиентов. У него на руках истекающий кровью пес. Его сбила машина. Трейси бежит ко мне. Я поворачиваюсь к девчонке и говорю: «Простите, у нас тяжелый случай, я вас оставлю на время». — Голос у Айши был возбужденный, но, рассказывая, она начала понемногу успокаиваться. — В общем, я пытаюсь спасти собаку, и вдруг из приемной доносится крик. Эта стерва орет, что сейчас ее время и мы сперва должны обслужить ее, а уж потом заниматься собакой. Трейси стала ее успокаивать, а та разоралась еще громче. Я оперирую пса, его хозяин плачет рядом, а эта маленькая сучка горланит на всю клинику. Увы, пес умер на столе, мне хреново, но я опять иду к девчонке, занимаюсь ее котенком, а она заявляет мне, что подаст на нас жалобу. А потом у нее еще хватило наглости предъявить претензии Трейси, потому что мы, видите ли, не даем скидок владельцам льготных карт… — С выражением негодования на лице Айша посмотрела на Рози и Анук. — И как только земля таких носит? Кто им дал право так по-хамски вести себя?

Анук откинулась на спинку стула, скрестила на груди руки:

— Не заводи меня, Айша, ой, не заводи. Нынешние детки просто отпад. Считают, что перед ними все в долгу. И родители, и учителя, и средства массовой информации — все с ними цацкаются, все внушают им, что у них есть одни только права и никаких обязанностей. Потому им не знакомо чувство приличия, у них нет нравственных ценностей. Невежественные эгоисты. Терпеть их не могу… — Анук выражала свое возмущение до смешного пылко. — Знаешь, что тебе следовало ей сказать? Если не можешь оплатить визит к ветеринару, не хрена было заводить кошку. Сволочи. Простите, но другого слова для них нет. Почему они решили, что мы им чем-то обязаны? Ну и молодежь пошла.

— Не то слово, — кивнула Айша.

Рози сидела проглотив язык. История, конечно, ужасная, думала она. Та девушка вела себя эгоистично, отказывалась понять, что речь идет о спасении умирающей собаки. Но Рози покоробила реакция подруг, их грубость. Как они не понимают, что порой у тебя просто нет денег, что порой скидка тебе просто необходима, но ты стесняешься о ней попросить и от стыда становишься наглой или агрессивной? Да, та девушка — эгоистка. Но ведь не все люди, у которых нет денег, такие, как она.

— Судя по твоему рассказу, она не совсем нормальная.

Айша резко повернулась к Рози:

— Разумеется. С чего бы ей быть нормальной, если она чем-то загадила себе мозги? Ах, бедняжка. Аж слеза прошибает. У нее нет денег, она получает пособие, принимает наркотики — идеальная жертва. Просто идеальная. И разумеется, она подаст жалобу на нас в ветеринарную службу. Как же не пожаловаться? Ведь у нее есть права… — Айша сделала ударение на последнем слове, и оно прозвучало как пощечина.

Рози переплела пальцы. Я промолчу. Мне не следует ничего говорить.

Анук жестом подозвала официанта и заказала еще одну бутылку шампанского.

— Это мир, в котором мы живем, — сухо констатировала она. — Вы представляете, что нас ждет в будущем, когда эти детки станут управлять страной? Ожидая, что им все будут подносить на блюдечке, а сами даже палец о палец не ударят. Это будет не жизнь, а ад.

Айша согласно кивнула.

Будто девочка вроде той способна пробиться к власти, подумала Рози.

Айша с сожалением посмотрела на официанта, поставившего на их столик новую бутылку шампанского:

— Нам бы поесть не мешало, а то я домой не доеду. — Она крепко обхватила себя руками. Сгущались сумерки. — Может, внутрь пойдем? — Она показала язык Анук. — Без курения обойдешься. Холодно здесь сидеть уже.

— Тогда после ужина не стреляй у меня сигарету — не получишь… — Анук понизила голос: — Я не уверена, что здесь прилично готовят.

Она назвала итальянский ресторан за углом. Рози напряглась. Айша как-то при ней упоминала этот ресторан. Дорогой. Ей не по карману.

— Хорошая идея, — согласилась Айша.

Рози почувствовала, как подруга стиснула под столом ее руку.

— Мы угощаем, — быстро сказала Айша, глядя на Анук. Та кивнула.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Рози.

Ужин был сказочный. Более точного определения и не подобрать, хотя при Гэри она ни за что не употребила бы это слово, опасаясь, что он поднимет ее на смех. Так вкусно она сто лет не ела: оссобуко[99], легко отделявшееся от косточки, свежеиспеченный хлеб с пряно-ароматными травами, восхитительное тирамису, которое понравилось бы Хьюго.

После они отвезли Анук домой. Рози была рада, что Айша отклонила приглашение подруги подняться к ней на чашечку кофе. Хьюго уже соскучился по ней, без нее он вряд ли уснет. Когда они ехали через Ярру по Пант-роуд, Айша впервые за весь вечер заговорила о предстоящем слушании:

— Я бы очень хотела пойти с тобой.

— Ты и так со мной.

— Надеюсь, этот мерзавец Гарри получит по заслугам.

Рози, у тебя самая лучшая подруга на свете, сказала она себе. Лучшая подруга на всем белом свете.



Во вторник она проснулась еще до рассвета. Ей сразу подумалось, что она заболела. Это была ее первая мысль, ибо сильная тошнота, казалось, исходила из самой сердцевины ее чрева. Наверно, месячные, решила она, но потом вспомнила, что менструация у нее была на прошлой неделе. Стараясь не разбудить крепко спавших Хьюго и Гэри, она тихонько выскользнула из постели и кинулась в туалет. Стала тужиться, пытаясь вызвать рвоту, — не получилось. Она села на сиденье унитаза и стала успокаивать себя. Это просто нервы, тихо повторяла она, словно заклинание, к вечеру все будет кончено.

Рози заварила себе чай с мятой, туго запахнула халат и вышла в сад. Погода была безветренная, но холодная. Так бывает в Мельбурне ранним утром на исходе зимы, когда за ночь испаряются все признаки наступающей весны. Рози заставила себя опуститься на старый проржавевший кухонный стул и стала ждать восхода солнца. Сидеть неподвижно на одном месте было выше ее сил, хотя она понимала, что это необходимо. Она должна сохранять неподвижность, должна сохранять спокойствие, бороться с тошнотой, которая есть не что иное, как проявление страха и трусости.

Услышав неровные шаги Гэри, направлявшегося в кухню, она быстро допила чай, вернулась в дом, и они вместе сели пить кофе. Она попросила у него закурить, и он без лишних слов свернул для нее сигарету. После она разбудила Хьюго, и тот, узнав, что его не берут на суд, разразился плачем. Милый, стала успокаивать она сына, с тобой целый день будет Конни. Слава богу, что есть эта чудная девочка. Конни специально отпросилась из школы на день, чтобы посидеть с Хьюго, хотя лучше бы ей не пропускать занятия, ведь у нее скоро экзамены. Но девочка была непреклонна. Рози, я хочу помочь вам с Хьюго. В кои-то веки Рози предоставила Гэри разбираться с сыном, а сама начала собираться. Утром кормить Хьюго грудью она не будет, решила Рози: нет времени. Тем более что его и так пора отнимать от груди. Большой уже.

Наряд она выбрала еще несколько месяцев назад. Это был строгий деловой костюм бежевого цвета, который она надевала на собеседования, когда устраивалась на работу по возвращении домой из Лондона. К тому времени, когда она кончила накладывать макияж, Гэри каким-то образом удалось успокоить Хьюго. Она сделала для сына тост. Гэри за это время принял душ и оделся. Он попросил Рози завязать ему галстук. Заметив, что у него дрожат руки, она крепко стиснула их, поцеловала его пальцы, пахнувшие табаком и мылом. Он поцеловал ее в ответ — в губы, почти страстно. Все будет хорошо, прошептал она. Шамира, захватившая по пути Конни, прибыла в начале девятого. Рози едва не расплакалась при виде подруги. На Шамире были черный свитер из тонкой шерсти и гармонирующая с ним длинная черная юбка. Волосы она распустила. Платок на ней тоже был — простой синий шелковый палантин, из-под которого ее волосы густой белокурой волной падали на свитер. Она распустила волосы. Решила не рисковать, пошутила она, когда Рози обняла ее. А то вдруг судья недолюбливает мусульман. Гэри, казалось, утратил дар речи. Он тоже крепко обнял Шамиру. Видишь, рассмеялась Шамира, смахивая с глаза слезинку, я же говорила, что в душе я по-прежнему обычная белая шваль.

Она привезла их к зданию суда в Хейдельберге. Еще не было и девяти часов, когда они припарковались, но на ступеньках, ведущих к главному входу, уже толпился народ. Многие непрерывно курили. Перед стеклянными дверями о чем-то тихо беседовали двое скучающих полицейских. Когда они приблизились к лестнице, Рози показалось, что на ступеньках собрались представили народов всего мира. Там были белые и аборигены, азиаты и выходцы из Средиземноморья, островитяне, славяне, африканцы и арабы. Все они нервничали, чувствовали себя неловко в своих дешевых синтетических костюмах и платьях. Адвокаты выделялись в толпе. Костюмы у них были из дорогих тканей, сидели безупречно.

Гэри нахмурился:

— Где, черт возьми, наш адвокат?

— Придет.

— Когда? — Гэри начал сворачивать сигарету.

От толпы отделился молодой парень в голубой рубашке, которая была ему на размер мала, и подошел к ним:

— Не одолжишь табачку, приятель?

Гэри молча протянул ему кисет. Парень взял щепотку табака и, нагло улыбаясь, вернул кисет Гэри:

— По какому делу?

— Оскорбление действием.

— Вооо каак, — нараспев протянул парень. — Я тоже… — Он подмигнул Гэри: — Мы конечно же ни в чем не виноваты, да?

Ухмыляясь, он вернулся в толпу и встал рядом с пожилой измотанной женщиной. Рози улыбнулась ей, и та в ответ скривила свое скорбное, усталое, испуганное лицо.

Скорбные, усталые, испуганные. Такими здесь были почти все лица. Она быстро глянула на своего мужа. У него было другое выражение. Такое можно было видеть на лицах некоторых мужчин в толпе. Напряженное, непроницаемое, дерзкое. Словно они бросали вызов испытанию, что приготовил им нынешний день. Как и ее муж, эти мужчины отвечали хмурыми взглядами всем, кто на них смотрел. Некоторые из них пришли не в костюмах и дешевых сорочках с галстуками, а в тренировочных штанах, толстовках с капюшонами и кожаных куртках. Рози знала, что Гэри восхищается ими, испытывает к ним уважение за то, что они отказываются участвовать в глупом фарсе. Она с легкостью читала его мысли. Рози прикусила губу. Но ведь речь идет не о нем и не о ней. Они защищают Хьюго.

Двери распахнулись, и толпа повалила в здание суда. Гэри успел выкурить еще одну сигарету до того, как наконец-то появилась запыхавшаяся Маргарет. Она извинилась за опоздание, жалуясь на пробки на дорогах. Гэри впился в нее злобным взглядом, и она умолкла на полуслове. Игнорируя Гэри, адвокат повернулась к Рози. Та представила ей Шамиру.

— Ну что, пойдем?

— Да, — недовольно буркнул Гэри. — Давно пора.

Здание суда построили всего несколько лет назад. Серый стальной памятник экономическому буму нового столетия, который уже начал приобретать унылый, запущенный вид, свойственный любому государственному учреждению. Рози казалось, что здесь пахнет моющими средствами и несбывшимися надеждами. В самом здании царила бесцветность, и даже краски висевших на стенах невзрачных пейзажей и натюрмортов, казалось, тускнели, будто подстраиваясь под черно-белое будущее. Маргарет повела их по коридору к огромному залу ожидания, где под самым потолком висел небольшой телевизионный экран, на котором телеповар беззвучно рассказывал, как готовить карри по-тайски. Это выглядело довольно смешно. Они нашли места, и Маргарет, оставив их, пошла посмотреть расписание, висевшее на двери зала заседания.

— Сегодня рассматривается много дел, — сообщила она по возвращении, водя взглядом по толпе. На них она не смотрела. — Но мы не очень далеко. Дай бог все удачно сложится, нас, возможно, вызовут еще до полудня.

Гэри воззрился на нее:

— Кто судья?

— Эмметт. Она нормальная. — Маргарет по-прежнему не смотрела на него.

— Что значит «нормальная»?

Рози предостерегающе положила руку на колено мужа. Не зли ее. Она на нашей стороне.

— Хороший судья. — Маргарет хотела еще что-то добавить и вдруг внезапно умолкла. Они все разом обернулись.

Она не видела Гарри с того ужасного дня, когда он пришел к ним домой, чтобы извиниться. Хотя ведь он не раскаивался. Это было очевидно. Она никогда не забудет его презрительную усмешку. Он не сожалел о своем поступке. Он пришел поглумиться над ними. Усмешка ни на мгновение не сходила с его лица. Сейчас он тоже едва заметно усмехался, оглядывая зал. Их он еще не заметил. Зато их заметили все. У Рози тревожно сжалось сердце. Гарри и его жена выделялись из толпы, стояли высоко над толпой. Не потому что они были более элегантны, утонченны, изысканны. Ничего такого и не просматривалось в новом костюме, в новом платье, в новых туфлях, в новой сумочке, в новых стрижках. Но все в них кричало, вопило о деньгах. О грязных, мерзких деньгах. И этого было достаточно, чтобы вознести их над всеми, кто был в помещении. Рози смотрела, как их адвокат, неестественно высокий, будто гигантское насекомое, втиснутое в костюм, ведет их к свободным местам. Тогда-то она и перехватила его взгляд. Усмешка, самодовольная усмешка опять играла на его губах. Но не это заставило ее охнуть, не от этого она оцепенела, ослепленная острой яростью, пронзившей все ее существо, будто электрический разряд. За ними шел следом, сопровождал их Манолис, отец Гектора.

Она стремительно направилась к нему. Гэри вскочил с места, пытаясь остановить ее, но она стряхнула с себя его руку. Урод, обидевший ее сына, хотел что-то сказать ей, но она даже не глянула на него, проигнорировала и его самого, и его красотку жену. Она подошла к отцу Гектора, и, когда заговорила, голос ее полнился гневом, но не дрожал. Вас не должно быть здесь. Как вам не стыдно? Вас не должно быть здесь. Брызги ее слюны летели на его рубашку. Ну и плевать. Их адвокат попытался вмешаться, но она уже развернулась на каблуках и зашагала к мужу и подруге. Села рядом с ними. Ее била дрожь, зато она добилась того, чего хотела. Он был пристыжен; она видела это по его глазам. Она его унизила. Вот и хорошо. Ничего другого он не заслужил. Это Айша должна быть здесь, рядом с ней, но у ее подруги хватило такта отдать должное своей семье. А ведь семья — это не только кровные узы. Они с Айшей как сестры, и Манолис это знает. Он и его жена Коула присутствовали на крестинах Хьюго. А сколько раз вместе с Манолисом и Коулой они отмечали рождество, пасху, именины, дни рождения? Сколько раз бывали гостями в их доме? Не счесть. Она была рада, что ей не хочется плакать. Это он поступил не по совести. Она никогда его не простит.



Когда они наконец-то вошли в зал суда, ей пришлось скрыть свое разочарование, так все здесь было обыденно. Над креслом судьи одиноко висел австралийский герб, в одном углу зала уже начинало расплываться желтоватое пятно сырости. Они заняли места в первом ряду и стали ждать начала слушания по их делу.

Безысходность людского существования, мирская печаль преступлений и проступков, совершенных в основном из-за денег, порой из любви или от скуки, но главным образом из-за отчаянной нужды в деньгах, — это то, что Рози вынесла из того дня. Молодые парни — по сути, мальчики, но уже с большим багажом судимостей за плечами, монотонно перечисляемых такими же молодыми скучающими полицейскими, — отвечали перед судом за кражу игрушек, радиоприемников, проигрывателей, телевизоров, дамских сумочек, рабочих инструментов, продуктов, спиртных напитков. Здесь были молодые матери, привлеченные к ответственности за махинации с пособиями по безработице, молодые женщины, укравшие в магазинах безделушки, косметику, DVD- и CD-диски и куклы для своих детей. Здесь были кающиеся мужчины, в пьяном угаре избившие незнакомых им людей возле паба просто за то, что те косо на них посмотрели. Полиция зачитывала обвинения, адвокаты — все молодые, суетливые, нетерпеливые, должно быть, бесплатно предоставленные государством — выступали с речами в пользу своих подзащитных, а потом судья в немногословных выражениях выносила решение. Казалось, работа ее тяготит, ей надоело назначать штрафы и условные наказания, приговаривать к тюремному заключению на короткий срок какого-нибудь парня, виновного в совершении четвертой ночной кражи со взломом.

Через некоторое время Рози перестала слушать. Гэри то и дело поднимался и выходил из зала, чтобы выкурить очередную сигарету. Она на него не смотрела. Она знала, о чем он думает, потому что сама начинала думать то же самое. Что мы здесь делаем? Нет, она не должна так думать. Их случай не пустяковый. В битком набитом зале, лишенном окон и декора, было слишком жарко, душно, атмосфера была гнетущая. Рози знала, что это и был тот мир, в котором вырос Гэри, мир, из которого он хотел сбежать. До нее вдруг дошло, что потерять деньги и никогда не иметь денег — это не одно и то же. Вот почему Гэри так боялся идти на суд, вот почему он так сопротивлялся, так злился. Он не хотел, чтобы она сталкивалась с этим миром.

Рози крепко держала Шамиру за руку. Она сознавала, что на противоположном конце переполненного зала сидит это чудовище Гарри со своей женой. Манолис сидел рядом с ними. Она ни разу не взглянула в их сторону. Она смотрела на усталое лицо судьи. Было видно, что женщина хочет быть доброй, что она вовсе не жаждет отправлять за решетку молодых мужчин и женщин. Но также было ясно, что она давно утратила энтузиазм и интерес к судебным процессам. Ее слова, заявления, объяснения относительно судебного протокола произносились одинаково скучным, безразличным голосом.

Боже Всемогущий, молча молилась Рози, даруй мне победу, пожалуйста, помоги мне победить.



После она поняла, что у них изначально не было ни малейших шансов выиграть дело. Обвинение зачитывал тот самый полицейский, что приходил к ним домой вечером того дня, когда ударили Хьюго. Тогда он показался ей зрелым, прямодушным человеком; он их подбадривал, разделял их возмущение. Теперь же, выступая перед судом, он краснел, мялся, тушевался. Запинался, читая свой отчет. Ответчику было предъявлено обвинение в нападении с намерением причинить тяжкие телесные повреждения ребенку. Молодой полицейский сбивчиво изложил подробности происшествия, имевшего место минувшим летом. Потом встала Маргарет. Она повторила обвинения, дав объективную оценку безобразному поведению человека, ударившего трехлетнего ребенка. В наши дни, сказала в заключение Маргарет, ничто не может оправдать такой поступок. Затем поднялся адвокат-великан и пошел в решительное наступление.

При всей своей комичной внешности — за пределами зала суда он казался смешным и нелепым, ходячей карикатурой — адвокат он был блестящий, очень хороший. Он сделал то, чего не сделала Маргарет, — рассказал историю. Ее серьезность не шла ни в какое сравнение с его даром рассказчика. Он придумал сказку про тот день и убедил всех, что это не сказка, а быль. Рози сама была на пикнике, собственными глазами видела, как тот выродок ударил ее ребенка, но впервые она была вынуждена посмотреть на произошедшее глазами Гарри. Да, верно, Хьюго замахнулся крикетной битой. Да, не исключено, что Хьюго мог бы ударить сына обвиняемого. Да, это произошло очень быстро, в мгновение ока, и через секунду все было кончено. Да, случай прискорбный, но по-человечески объяснимый. Да, верно, это естественная реакция: каждый родитель инстинктивно, не раздумывая, бросается на защиту своего ребенка. Все это абсолютно справедливо, но Рози хотелось встать и крикнуть на весь переполненный зал: все было не так. Этот человек, вот этот, что стоит сейчас перед судом, притворяясь невинным агнцем, этот человек ударил ребенка, и я видела, какое лицо было у него в ту минуту. Он хотел причинить Хьюго боль, ему это доставляло удовольствие. Я видела его лицо, он ударил умышленно. Он не ребенка своего защищал, он хотел причинить боль Хьюго. Она знала, что это было именно так; никогда она не забудет его наглую усмешку. Адвокат Гэри был именно таким, каким в ее представлении должен быть по-настоящему хороший адвокат. Он будто вышел из сериала «Закон и порядок» или «Юристы Бостона». Он был Сьюзен Дэй в «Законе Лос-Анджелеса», Пол Ньюмен в «Вердикте». Он был воплощением всего самого лучшего, что можно купить за деньги. Но он отстаивал не справедливость, он лгал. Она видела торжество в глазах Гарри, когда он ударил ее сына. Рози чувствовала себя раздавленной, ее душило отчаяние. Адвокат завершил свою речь и теперь выжидательно смотрел на судью. Рози услышала, как Гэри подле нее протяжно выдохнул. Шамира стискивала ее руку. Рози не нужно было смотреть на мужа. Они оба знали, что все кончено. И все же, и все же она всем телом подалась вперед, надеясь на чудо.

Выступление судьи было точным, умным, сочувственным и сокрушительным. Впервые за все утро она, казалось, проявила искренний интерес к делу, словно знала, что этот случай не должен был рассматриваться в душном, переполненном, безобразном зале суда. В первую очередь она сделала выговор полиции. Возможно, начала она язвительным, презрительным тоном, вы поступили несколько опрометчиво, поддержав обвинение в нападении. Молодой полицейский смотрел прямо перед собой, на лица толпы, которая, он знал, его ненавидит. Затем судья обратила взгляд на стоявшего перед ней ответчика. Рози подалась вперед, всматриваясь в его лицо. Сейчас в нем не было ни следа заносчивости, он не усмехался. Вид у него был пристыженный и испуганный. Она была уверена, что он притворяется. Ломает комедию. Насилие — не самая лучшая реакция в любой ситуации, особенно в отношении ребенка, сурово заметила ему судья. Подонок почтительно кивал, выражая свое полнейшее согласие. Чертов лжец, сволочь проклятая. Но, продолжала судья, она понимает, что в этом случае обстоятельства были исключительными, и, поскольку другие доказательства его виновности отсутствуют, она вынуждена оправдать его за недостаточностью улик. Он — трудолюбивый бизнесмен, добропорядочный гражданин, хороший супруг и отец. Прежде он только раз вступал в конфликт с законом: за ним числится всего одно мелкое правонарушение, совершенное давным-давно, в подростковом возрасте. Она не видит смысла в вынесении обвинительного приговора. Она приносит ему извинения. Ей очень жаль, что она понапрасну отняла у него время. Потом судья обратила холодный взгляд на зал. Иск отклонен.

Шамира, сидевшая подле нее, плакала, но у самой Рози слез не было. Она глянула на мужа. Тот смотрел прямо перед собой, отказываясь встречаться с ней взглядом. Вскоре суд должен был приступить к рассмотрению следующего дела, и Гэри, резко поднявшись, устремился прочь из зала. Рози с Шамирой тоже неловко встали.

Им пришлось чуть ли не бегом догонять его. Когда они втроем шли к автостоянке, кто-то окликнул сначала Рози, потом Гэри. Только услышав свое имя, он остановился и обернулся.

К ним медленным шагом приблизилась Маргарет:

— Мне очень жаль.

Гэри неприятно хохотнул:

— Сука ты.

У Маргарет был такой вид, будто он дал ей пощечину — своими словами, своей неприязнью.

— А знаешь, почему ты сука? — продолжал Гэри. — Не из-за того, что там произошло. Ясно, что они хорошо заплатили своему адвокату, и он стоит этих денег. Ты сука не потому, что твои услуги бесплатны, не потому, что ты не выполнила свою работу. Ты сука потому, что не остановила ее, позволила ей довести дело до суда… — И впервые за последние несколько часов он посмотрел прямо на Рози. Посмотрел со злостью, с пренебрежением, с презрением.

Он думает, это моя вина. Рози была потрясена. Он думает, это я во всем виновата.

Маргарет скрестила на груди руки. Едва заметно улыбнулась:

— Мне жаль, что вышло не по-вашему. Но от меня здесь мало что зависело… — Она обращалась к Гэри. Ее тон, ее улыбка были ледяными. — Ведь это вы обратились в полицию.

Гэри вдруг обмяк всем телом. Рози хотелось подойти к нему, обнять его, но ее страшила его реакция.

Он закивал — медленно, виновато.

— Вы правы. Простите. Простите, что обозвал вас. — Он повернулся и зашагал к автомобилю Шамиры. — Это я кретин.



Всю дорогу домой он не произнес ни слова. Рози тоже молчала, лишь изредка тихо поддакивала Шамире, возмущавшейся решением судьи. Слушала она ее вполуха. Ее мысли были заняты Хьюго. Что она ему скажет? Что случившееся с ним в порядке вещей? Что любой может ударить, обидеть тебя, даже если ты беззащитен? Во всей этой истории есть только один потерпевший — ее сын. Нельзя допустить, чтобы он думал, будто вся вина лежит на нем.

Едва Шамира припарковалась у их дома, как Рози открыла дверцу, выбралась из машины и помчалась к крыльцу, слыша за спиной быстрые шаги Гэри. Она должна первой добраться до Хьюго. Она повернула ключ, распахнула дверь и побежала по коридору. Конни с Хьюго сидели на кухне. На столе лежали лист упаковочной бумаги, карандаши и фломастеры. Конни устремила на нее взор, полный надежды.

Из коридора доносился топот Гэри. Рози схватила сына на руки, поцеловала его.

— Все закончилось, детка, — прошептала она, снова его целуя. — Тот ужасный дядя, что ударил тебя, наказан. У него большие неприятности. Больше он не будет распускать руки. Его посадят в тюрьму.

Она резко повернулась. В дверях стоял Гэри. Раскрыв рот, он смотрел на нее.

— Правда, папочка? — обратилась она к нему за поддержкой. — Плохой дядя наказан, правда?

Господи, ну должен же он понять. Должен понять, что она лжет ради сына.

Гэри шагнул вперед, и она вся съежилась, думая, что, сейчас он ее ударит. Но он грузно опустился на стул и медленно кивнул:

— Правда, Хьюгс. Плохой дядя наказан. — В его голосе слышались лишь подавленность и горечь поражения.

Ей просто хотелось побыть наедине с сыном. Она не хотела ничего объяснять Конни, ей опостылели утешения Шамиры, надоели упреки и нытье мужа. Она желала одного — побыть наедине с сыном. Вместе с Хьюго она вышла во двор, легла на неухоженный газон. И поведала сыну свою выдумку, которую давно хотела ему рассказать. Описала, как хороший полицейский, что в тот вечер приходил к ним домой — ты должен помнить его, Хьюго, ведь он был так добр, — объяснил суду, что произошло. Ты бы это слышал! Все, кто сидел в переполненном зале, были потрясены, пришли в ужас, не верили своим ушам. Потом судья — женщина-судья, Хьюго, — встала и ткнула пальцем в нехорошего дядю, который ударил тебя. Знаешь, что она сказала ему? Хьюго кивнул, улыбаясь, посмотрел на нее. Никто не смеет бить ребенка? Верно, детка, именно так она и сказала. И его посадят в тюрьму? Да, плохого дядю посадят в тюрьму. Хьюго вырвал из сухой твердой почвы пучок травы. Опять посмотрел на нее. А Адам рассердится на меня за то, что я посадил его дядю в тюрьму? Нет, нет, что ты, дорогой, ни в коем случае. Никто на тебя не рассердится. Никто. Хьюго тронул ее грудь. Можно мне сисю? Она медлила с ответом. Наконец сказала твердо: Хьюго, на следующий год ты пойдешь в садик. А там, как ты понимаешь, ты уже не сможешь сосать сисю. Мальчик кивнул, потом заулыбался, снова тронул ее грудь. А сейчас можно сисю? Да, рассмеялась она, целуя сына. Она готова была зацеловать его. Они легли на траву. Хьюго распластался на ней. Она услышала стук двери. Над ними возвышался Гэри.

— Шамира повезла Конни домой.

Она кивнула. Говорить ей не хотелось.

— А я пошел в паб.

Разумеется.

Она закрыла глаза. Она ощущала на себе тепло солнечных лучей, чувствовала дразнящее подергивание соска, вызываемое сосательными движениями Хьюго. Хлопнула входная дверь, и она вздохнула с облегчением.

К ужину Гэри не вернулся. Она сняла с рычага трубку телефона, поставила на беззвучный режим свой мобильник. Ей казалось, она сойдет с ума от звонков, не дававших ей покоя всю вторую половину дня. Сначала Шамира оставила сообщение, потом Айша, потом Анук, потом снова Шамира. И Конни тоже позвонила. В какой-то момент, когда вместе с Хьюго она в энный раз смотрела и пересматривала по видео концерт «Уиглз», они услышали стук в дверь. Она приложила палец к губам. Прошептала: «Шшш… давай притворимся, будто нас нет дома». Подражая ей, он тоже прижал палец к губам и прошипел: «Шшш…» Потом внезапно сорвался с дивана:

— Вдруг это Ричи?

— Ричи в школе. Это не Ричи.

— А мы ведь можем позвонить Ричи? Можем сказать ему, что плохого дядю посадили в тюрьму?

— Мы завтра ему позвоним.

Ему нужен братик. Братик или сестренка. Пора еще раз поговорить с Гэри. Они и так слишком долго тянули. Нет, она несправедлива к себе. Последние месяцы она не могла думать ни о чем, кроме судебного процесса, будь он проклят. Что ж, суд состоялся, надо жить дальше, нельзя впадать в депрессию. В следующем году ей исполнится сорок, она стареет. А она готова ко второму ребенку, ей хочется еще раз забеременеть. Сегодня вечером обсудить это не получится: он будет слишком пьян. Они поговорят в выходные. Поговорят о школах для Хьюго; возможно, ей удастся завести разговор о покупке дома. И если он упрется, черт с ним, она просто продырявит презерватив. Он и не заметит. Неужели он не видит, как отчаянно его сын нуждается в братике или сестренке, как он жаждет общения с другими детьми?

К десяти Гэри все еще не появился. Она потягивала уже третий бокал вина, приняла полтаблетки просроченного валиума, который нашла в шкафчике ванной. Но сон не шел. В будни Гэри никогда не гулял допоздна. Свой мобильный он оставил дома, связаться с ним она никак не могла. Она попыталась заснуть рядом с Хьюго — не удалось. Ей не давала покоя мысль, что Гэри может сделать с собой что-то ужасное. Не в силах усидеть на месте, она мерила шагами кухню, поглядывая на часы. В половине одиннадцатого она приняла решение. Дрожащими пальцами набрала номер. Шамира сняла трубку после третьего звонка:

— Рози, что стряслось?

Она разразилась громкими судорожными всхлипами, сквозь которые прорывались нечленораздельные слова. Сначала она хотела позвонить Айше, но побоялась нарваться на Гектора. В ее сознание стал проникать встревоженный голос Шамиры: та засыпала ее вопросами. Она слышала, как Билал на другом конце провода спрашивает жену, что случилось.

Она несколько раз глубоко вздохнула, обрела дар речи:

— Я не знаю, где Гэри. Мне страшно.

— Хочешь приехать к нам? — Она услышала, как Билал выразил протест, но Шамира быстро его осадила. — Приезжай. Приезжай прямо сейчас.

Хьюго захныкал, когда она понесла его в машину, но мальчик тут же вновь погрузился в сон, едва она пристегнула его в автокресле. Она плохо понимала, как ей удалось доехать до дома подруги, ведь она была пьяна, взвинчена, с трудом видела дорогу сквозь слезы.

Шамира забрала у нее Хьюго и положила его спать рядом с Ибби.

Билал, в спортивных штанах и толстовке с капюшоном, пил чай, когда приехала Рози.

— Я боюсь, он сделает с собой что-нибудь ужасное.

— Ты знаешь, где он?

Рози покачала головой:

— Он сказал, что пойдет в паб.

— В какой?

Билал задавал вопросы отрывистым резким тоном. Она не могла ему отвечать — смотрела на свои ноги. Ей нужны новые тапочки. Те, что были на ней, протерлись на швах, разваливались. Она понятия не имела, в какой паб отправился ее муж; она не знала, в какие пабы он ходит. Это была его другая жизнь, в которой не было места ни ей, ни Хьюго. И она не хотела знать, какие заведения он посещает, с кем встречается, что делает в пьяном угаре.

— Не знаю.

Билал одним глотком допил чай:

— Я найду его.

Рози заметила, как ее подруга с мужем переглянулись. Глаза Шамиры полнились откровенной, неприкрытой благодарностью.

Она неуклюже поднялась на ноги:

— Я с тобой.

— Нет.

Она вырвалась от Шамиры и последовала за Билалом в прихожую.

— Билал его найдет, — крикнула ей вслед подруга.

— Нет, я иду с ним. Он — мой муж. Я должна пойти.

Сначала они отправились в «Клифтон», находившийся поблизости от ее дома, но этот паб уже закрылся. Они заглянули в «Терминус», потом в ирландский паб на Квинз-парейд и затем отправились в Коллингвуд. Гэри они нашли в пабе на Джонстон-стрит. Он сидел в глубине зала, за одним столиком с тремя незнакомыми ей мужчинами. Когда они приблизились к ним, она увидела, что двое из мужчин — аборигены. Она была рада, что с ней Билал. Он знал, что сказать, как действовать, что делать. Он защитит ее.

Гэри был мертвецки пьян. Ему пришлось прищуриться, чтобы сфокусировать взгляд. Узнав их, он разразился хохотом. Повернулся к одному из своих собутыльников. Это был огромный тучный мужчина — сплошь одно толстое, ходящее ходуном брюхо. Его круглое, как луна, лицо и обритая голова имели цвет темного эля; кожа обветренная, жесткая, как подошва. Один глаз был полузакрыт, под ним расплывается багровый синяк. Гэри ткнул пальцем в Билала.

— Это он, — заплетающимся языком произнес он. — Тот самый мужик, из ваших, про которого я вам говорил.

Вид у Гэри был горделивый, будто Билал появился в пабе по его повелению.

Жирный абориген протянул ему руку. Рози отметила, что он несколько раз ломал нос, что его руку, словно паутина, оплетают поблекшие татуировки.

— Как дела, братан?

Билал пожал руки обоим аборигенам. Третий из незнакомцев, белый, тщедушный молодой парень в надетой козырьком назад замусоленной бейсболке с надписью «Мэгпайз»[100], тарабанил пальцем по столу. Билал его проигнорировал.

— Давай пивка с нами, братан.

— Я не пью.

Жирный абориген расхохотался. Глыбы жира на нем затряслись, заколыхались по всему телу.

— Всего один бокал. Давай.

Билал выразил свой отказ почти незаметно — лишь слегка качнул головой. Он показал на Гэри:

— Я пришел за ним. Он — семейный человек. Дома его ждет маленький сын.

— Выпьем, и забирай его. Какие проблемы? — Жирный абориген подмигнул Рози: — Хочешь выпить, красавица, а?

Билал не позволил ей ответить. Он тронул Гэри за плечо.

Тот отпрянул от него:

— Отвали. Я хочу выпить. Угости меня или проваливай.