– На кухне горит свет, – заметил Блу. – Может, там кто-то есть.

Мэттью, Блу и Логан обошли ресторан и приблизились к заднему входу. Кухонная дверь была приоткрыта и выходила в просторный сад, куда летом выносили столики, чтобы посетители могли обедать на воздухе. Двор уже начал потихоньку зарастать, и Мэттью был прав – там цилинь много где могла бы спрятаться. Логан, Мэттью и Блу обыскали несколько кустов, но ничего не нашли.

– А может, использовать те колокольчики, чтобы её выманить? – предложил Логан.

– Стоит попробовать. – Мэттью вытащил из сумки нефритовые колокольчики. Они негромко забренчали, и Логан снова почувствовал лёгкую дрожь.

– Мы ведь её заметим если что, да? – уточнил Блу.

– Ну, если она очень захочет проскользнуть мимо нас, то сможет, но я взял с собой пакетик нашинкованной кудрявой капусты. Она её очень любит. Или раньше любила. – Мэттью нахмурился.

Услышав шаги с кухни, Логан обрадовался, но быстро поник – послышался женский голос.

– Бобби, это ты? – Дверь распахнулась, и наружу вышла худенькая длинноволосая женщина в переднике.

Мэттью быстро спрятал колокольчики.

– Ой, простите, я думала, это мой муж, он уже должен был вернуться с фермерского рынка. Вам помочь?

Логан и остальные переглянулись.

– С рынка, говорите? – переспросил Мэттью.

«Для цилиня там был бы целый пир», – подумал Логан.

– Да, мы регулярно берём там продукты. – Женщина улыбнулась. – Свежие овощи всегда вкусней, правда же?

– Это точно, – бодро согласился Блу. – А вы не могли бы нам показать, как туда добраться?

Она рассмеялась.

– Конечно, но далеко идти не придётся. Рынок в конце этой улицы, на парковке у церкви. – Она указала на дорогу.

– Большое спасибо, – поблагодарил её Логан. Мэттью уже помчался в сторону шпиля, который виднелся над кронами деревьев.

Парковка у церкви была полна людей, которые ходили меж рядов открытых торговых палаток. Музыкальный ансамбль, состоявший из бородатых мужчин в возрасте, бодро исполнял блюграсс в углу. Пока они пробирались между лотков, Логан почувствовал запах горячего сидра и фруктовых пирогов.

– Разделимся, – предложил Мэттью. – Если заметите что-нибудь странное – свистните.

– Странное – это вроде оленя с чешуёй и рогом задом наперёд? – уточнил Блу.

– Или, например, кого-нибудь, кто будет жевать водоросли, – поддразнил его Логан.

Блу встрепенулся.

– Думаешь, тут и водоросли продают?

– Блу, соберись. – Мэттью указал на дальний проход между рядами. – Я начну оттуда, встретимся посередине.

Логан и Блу направились в противоположную сторону, но в первых нескольких ларьках продавали в основном только бакалею и домашние заготовки. Ребята взяли немного дегустационных кусочков сыра у женщины, которая мирно вязала в раскладном кресле, и оглядели проход впереди.

– Видишь где-нибудь лотки с салатами, капустой или вроде того? – спросил Логан у Блу.

– Пока нет.

Они двинулись дальше и, подойдя к лотку с морковью и бобовыми, так пристально стали его оглядывать, что мужчина за прилавком начал хмуриться, и им пришлось уйти.

В конце концов, повернув за угол, Логан заметил с краю следующего ряда лоток, доверху полный зелени: там было много ящиков салата, спаржи, люцерны и лука-порея. Логан ткнул Блу локтем и кивнул на табличку у лотка, на которой было мелом гордо написано: «Лучшая кудрявая капуста во всём Вайоминге».

Две женщины болтали у ящика, где лежал овощ, названия которого Логан даже не знал. Вместе с Блу он медленно обошёл палатку. Логан не сводил взгляда с овощей, надеясь заметить подсказку, даже если цилинь будет невидима.

И верно, несколько минут спустя он увидел, как кочан капусты вдруг переваливается через край ящика и падает на землю. Он прокатился пару метров и исчез под грузовиком.

– Капуста за бортом, – шепнул Логан Блу. Тот кивнул и направился к кузову грузовика, а Логан медленно двинулся вдоль капота, затаив дыхание и стараясь думать о чем-нибудь хорошем и вегетарианском.

Капуста лежала на земле, подпрыгивала и тряслась, будто в неё вселился демон. Её листья исчезали прямо на глазах.

Логан присел и вытянул руки ладонями вверх.

– Цилинь? – тихо позвал он. – Не бойся, я тебя не обижу.

Повисло молчание, а затем его пальцев как будто коснулся бархат. Мгновение спустя в воздухе что-то замерцало, и перед Логаном появилась маленькая золотистая голова, а следом и остальное тело цилиня. Невиданный зверь смотрел на Логана бездонными карими глазами. Казалось, тот шагнул в луч яркого солнечного света. Нежная аура цилиня окутала его.

– Мэттью за тебя очень волновался, – проговорил Логан.

Цилинь склонила голову и посмотрела на Логана взглядом, который источал уверенность, – будто давала понять, что прекрасно смогла о себе позаботиться и сомневаться в этом не стоило.

Блу высунулся из-за грузовика.

– Ты её?.. Она уже?..

– Она здесь, – сказал Логан. – Не волнуйся, Блу тоже тебя не тронет. Мы твои друзья, с нами тебе ничего не грозит.

Цилинь изогнула шею, изучая Блу, затем тихонько заржала и снова вернулась к капусте. Логан вновь увидел в воздухе мерцание и на этот раз понял, что оно исходит от рога существа.

– Ух ты, – ахнул Блу.

– Она красавица, – выдохнул Логан. Жёлто-бурая шерсть цилиня переходила в бирюзовую и кобальтово-синюю чешую на спине, а ноги её плавно сужались книзу. Логан запросто мог поверить, что цилинь перемещается так невесомо, что даже не приминает копытами траву. Он протянул руку и робко погладил её по шее.

– Я напишу Мэттью, – сказал Блу и вытащил телефон.

Вскоре Мэттью присоединился к ним. По его реакции Логан понял, что цилиня он увидел сразу же. Возможно, она ещё в лагере решила, что Мэттью можно считать добросердечным человеком, и поэтому всегда позволяла ему себя видеть.

– Кири, слава богу, ты цела, – с облегчением выдохнул Мэттью и присел рядом с ней. Колокольчики, которые он привязал к сумке, зазвенели, и Логан почувствовал, как в ответ от цилиня исходит волна успокоения и утешения.

Мэттью ласково погладил её по голове. Цилинь прижалась к нему поближе, и Логан уловил прилив благодарности, образы огня и опасности, того, как Мэттью пытался её выручить, как его добрые руки отвязывали цилиня от горящего забора, чтобы она могла убежать и спастись. Логан надеялся, что Мэттью тоже чувствует всё это так же сильно. Судя по выражению лица Мэттью – он чувствовал.

Мэттью поднял капусту с земли.

– Давай-ка вернём тебя в Зверинец, – предложил он цилиню.

Пока они шли от грузовика, Логан оглядывал людей вокруг, но, похоже, никто не замечал рядом с ними диковинное создание. Цилинь грациозно шла по рынку, на ходу потихоньку вытаскивая у Мэттью из ладони листочки капусты.

Они уже почти вышли с рынка, когда вдруг кто-то позвал Мэттью по имени. Логан оглянулся и увидел, что к ним бежит Джонатан, брат Джесмин.

Мэттью раздражённо выдохнул.

– Ребят, вы идите, посадите Кири в фургон. Я догоню как только смогу. – С этими словами он направился навстречу Джонатану.

Блу вместо него встал рядом с цилинем, и они продолжили путь. Сердце Логана колотилось до тех пор, пока они не сумели поднять Кири и поместить в фургон.

– Отлично, – сказал Блу. – Мы молодцы.

– Ага. – Логан улыбнулся. Может, он всё-таки унаследовал мамины таланты. И возможно, если они найдут маму, ему даже не придётся ехать в лагерь. Она сама сможет его тренировать, а потом они вместе будут отправляться в миссии. Он увидит множество удивительных волшебных созданий и доставит их в Зверинец.

Если после завтрашнего дня Зверинец вообще ещё будет существовать.

Логан очень, очень надеялся, что цилинь поможет оправдать Скреба.

Глава девятнадцатая



– Это худшая идея в истории, – заметил Марко, когда Зои привела их в Зверинец. Его младший брат с важным видом топал рядом, принюхивался и таращился на единорогов, которые пришли к озеру на водопой. Дождь перестал, но небо оставалось всё таким же серым и облачным.

– Почему? – спросила Зои. – В облике зверя он будет опасен? – Она заметила Мохнача, который жевал траву рядом с вольером грифонов, и помахала ему. Тот махнул ей хоботом в ответ.

– А драконы где? – требовательно спросил Карлос. Он согласился помочь только после взятки в виде драконов. Это навело Зои на мысль, что Карлос, возможно, немногим-то и лучше Кейко.

– Потому что потом в облике брата он будет ещё больше меня бесить, – заявил Марко. – Карлос и так уже зазнаётся, потому что он в семье самый крупный хищник. А теперь он вдобавок решит, что может кому-то быть полезен и что клёвые взрослые ребята с ним хотят тусоваться.

– Тогда всё в порядке, – сказала Зои. – Клёвой меня не назвать, это точно.

Двое церберов помчались к ним по траве. Марко напрягся, а Карлос оскалил зубы – теперь, когда он был в человеческом обличье, это выглядело не слишком грозно.

Зои присела и почесала церберов за ушами. Шелдон тут же плюхнулся на спину, чтобы ему почесали пузо. Зубака сел рядом с ним и уставился на Марко и Карлоса светящимися красными глазами. Из пастей у церберов пахло серой и батончиками мюсли. Руки Зои в один миг оказались усыпаны чёрной шерстью.

– Ух ты, – выдохнул Карлос, видимо, на время позабыв о драконах.

– Хмммм, – протянул Марко, отползая от огромных псов. – А по-моему, ты очень даже клёвая.

Зои пожала плечами.

– Ну, может, ребята в школе и оценили бы мои таланты, если б увидели, как я собираю у кракена чернила. – Она взъерошила шерсть у Шелдона на шее и снова встала. – Птичник вон там. – Зашагав вперёд, она услышала топот мамонта, который уже бежал к ним. Капитан Мохнач дружелюбно потыкался Марко в ноги, и тот от неожиданности подскочил.

Вслед за Зои братья Хименес и мамонт подошли к месту у озера, где Логан видел перо. Зои удивилась, обнаружив, что оно никуда не делось – видимо, агенты его не заметили, когда собирали улики. Оно промокло под дождём и прилипло к траве.

– Что скажешь? – спросила Зои у Марко. – Это точно перо Пелли?

– Я её пока не встречал, поэтому точно сказать не могу, – ответил Марко, изучая перо, но не прикасаясь к нему. – Но оно явно принадлежит птице подходящего возраста.

– Ну и хорошо, – проговорила Зои. – Чуешь её? – Она обернулась к Карлосу и увидела, что он уже наполовину разделся. – Ой! – вскрикнула Зои, быстро закрывая глаза.

– Карлос не стесняется ходить голышом перед людьми, – успокоил её Марко.

– Ну а я вот стесняюсь на него смотреть! – воскликнула Зои. Она не открывала глаз до тех самых пор, пока Марко, веселясь, не сказал, что «опасность миновала».

Одежда Карлоса лежала кучей на земле. Зои собрала её, чтобы та не намокла. Большой медвежонок понюхал перо и задумчиво покряхтел. Мамонт стал с любопытством крутиться вокруг него, тыкая хоботом всюду, где побывал нос медвежонка, и повторяя за ним все звуки. Карлос отпихнул хобот Мохнача лапой, и мамонт отпрыгнул, а потом снова ринулся вперёд, радуясь новой забавной игре.

Слегка рыкнув, медведь отвернулся от мамонта и устремился к внешней стене Зверинца. Мохнач следовал за ним по пятам, едва не наступая на медвежонка. Карлос в ответ пару раз смерил его недовольным взглядом и пощёлкал пастью, что мамонта явно очень развеселило.

За стеной Зои видела кроны сосен, окружавших земли Канов. Медвежонок пересёк мощёную тропу и немного прошёл по траве. Наконец он встал на задние лапы и постучал передними по стене. Радостный мамонт потыкал тот же участок стены хоботом и случайно чуть не сшиб медвежонка с ног.

– Здесь запах гусыни исчезает, по крайней мере, с этой стороны стены, – объяснил Марко. Он задрал голову и посмотрел наверх. Одна длинная ветка прямо над ними тянулась внутрь Зверинца с наружной стороны. – Если кто-то свесил с этой ветки подъёмный блок, они могли перетащить усыплённую гусыню через стену даже без посторонней помощи.

Зои огляделась, размышляя, не попросить ли у Лунокрушилы лестницу, и встретилась взглядом с Мохначом. Тот улыбнулся ей широкой мамонтской улыбкой и похлопал себя хоботом по спине, от которой до вершины стены было не так уж высоко.

– Подсади-ка меня, – сказала Зои Марко и положила одежду Карлоса на землю. Марко сложил руки и помог ей взобраться на спину Мохначу. Зои вцепилась мамонту в длинную шерсть и подтянулась вверх, надеясь, что ему не будет больно. В конце концов она влезла на его широкую косматую спину и осторожно встала, вытянув руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Капитан Мохнач подошёл поближе к стене, а Зои потянулась и ухватилась за край.

Чтобы залезть наверх, пришлось как следует повертеться, поднапрячься и потратить куда больше сил, чем Зои от себя ожидала, но в конце концов ей удалось взобраться на стену, а оттуда и на ветку. В одном её месте истрепалась кора, как будто туда что-то прикрепляли. Зои посмотрела вниз и увидела в слякотной земле с внешней стороны две вмятины, как если бы там ещё недавно стояла прислонённая к стене лестница.

– Встретимся снаружи! – крикнула она Марко и Карлосу. – Спасибо, Капитан! Пока!

Мамонт отсалютовал ей хоботом и дружески хлопнул медвежонка по спине, но перестарался – бедолага кубарем покатился по холму к Птичнику. С выражением робкого раскаяния на морде Капитан Мохнач побежал к юрте Лунокрушилы.

Зои сползла по ветке к стволу и скатилась вниз, морщась и чувствуя, как ей в ладони вонзаются занозы. Карлос и Марко вскоре прибежали к ней, и медвежонок стал энергично обнюхивать сосновые иголки.

В конце концов он громко запыхтел и побежал прочь, уткнувшись носом в землю, мимо деревьев до самой дороги. Следы шин в грязи указали, что недавно здесь парковали нечто размером побольше обычной машины.

Медведь принюхался, сел на землю и стал превращаться обратно в мальчика.

Достоевский Федор Михайлович

Петербургские сновидения в стихах и прозе

Зои схватила у Марко его одежду, бросила медвежонку и закрыла глаза.

– Почему он обращается назад? – спросила она Марко. – Мы ведь ещё не нашли Пелли!

Ф.М. Достоевский

– След кончается здесь, – ответил сам Карлос. – Я гусыню больше не чую. Только грузовик. А запах грузовика смешивается со всякими другими запахами машин на дороге, поэтому по нему я пойти не могу. Извините. – Зои услышала, как он надевает одежду.

ПЕТЕРБУРГСКИЕ СНОВИДЕНИЯ В СТИХАХ И ПРОЗЕ

– И это всё? – спросила она. – Больше ничего не можешь сказать? – А она ведь была так уверена, что Карлос приведёт их прямо к похищенной гусыне. Ну и что теперь делать?

- О, да будет проклята навеки моя должность - должность фельетониста!..

– Её определённо опоили и усыпили, – заявил Карлос важным сыщицким тоном. – Я чую в ней что-то сонное.

– Чуешь «что-то сонное»? – насмешливо переспросил Марко. – Не особо научно звучит. Хочешь сказать, ты чуешь хлороформ или нечто подобное?

Не беспокойтесь, господа, это не я восклицаю! Признаюсь, что такое начало было бы слишком эксцентрично для моего фельетона. Нет, я так не воскликну, но до приезда моего в Петербург я решительно был уверен, что каждый петербургский фельетонист, принимаясь за перо, чтоб строчить свой еженедельный или ежемесячный фельетон, непременно должен так воскликнуть, садясь за письменный стол. В самом деле, рассудите, о чем писать? Приехала, напр\"имер\", Ристори, и вот - всё что ни есть фельетонистов тотчас же строчит во всех фельетонах, во всех газетах и журналах, с направлением и без направления, одно и то же: Ристори, Ристори, - Ристори приехала, Ристори играет; она в \"Камме\", - тотчас же \"Камма\", \"Камма\", что ни развернете, везде \"Камма\"; в \"Марии Стуарт\", тотчас же \"Стуарт\", \"Стуарт\" и т. д. Так и рвут друг у друга новости! А всего досаднее то, что они действительно воображают, что это новости. Возьмешь газету, читать не хочется: везде одно и то же, уныние нападает на вас, и только согласишься, что много надо иметь хитрости, пронырливости, рутинной набивки руки и мысли, чтоб об одном и том же сказать хоть и одно и то же, но как-нибудь не в тех же словах. И теребят свой умишко несчастные и проклинают свою участь. И сколько, может быть, драм, даже чего-нибудь трагического происходит где-нибудь в сыром углу в пятом этаже, где в одной комнате помещается целая семья, голодная и холодная, а в другой сидит фельетонист, дрожит в продранном халатишке и пишет фельетон a la Новый Поэт о камелиях, устрицах и приятелях, теребит свои волосы, грызет перо, и всё это при обстановке совершенно не фельетонной. Но я увлекся; может быть, и ни одного такого нет фельетониста в Петербурге. Может быть, они все ездят в каретах и питаются страсбургскими пирогами... Но что? Ужели фельетон есть только перечень животрепещущих городских новостей? Кажется бы, на всё можно взглянуть своим собственным взглядом, скрепить своею собственною мыслию, сказать свое слово, новое слово. Но боже мой! что вы говорите! Новое слово. Да разве каждый день можно говорить по новому слову, когда во всю жизнь, пожалуй, его не добьешься, а и услышишь, так еще и не узнаешь. Скрепить своею мыслию, говорите вы. Но какою же своею мыслью, где взять свою мысль? Отступите хоть на йоту от мыслей антрепренера, он тотчас же откажет вам и вышлет из журнала. Ну да положим, мысль и будет, но оригинальность, но оригинальность, - где ее-то взять? Мысль ведь это все-таки не ваша. На это надо... да, на это надо ума, прозорливости, таланта! Слишком много вы хотите уж требовать от нашего фельетониста! А знаете ли, что такое иногда фельетонист (разумеется, иногда, а не всегда)? Мальчик, едва оперившийся, едва доучившийся, а часто и не учившийся, которому кажется, что так легко писать фельетон: \"Он без плана, думает он, это не повесть, пиши о чем хочешь, тут посмейся, там отзовись с известного рода уважением, тут про Ристори, там про добродетель и нравственность, а там про безнравственность, про взятки например, уж непременно про взятки, и готов фельетон. Ведь мысли теперь продаются совершенно готовые, на лотках, как калачи. Составился бы только печатный лист, да и дело с концом!\" Иному современному строчиле (вольный перевод слова \"фельетонист\") и в голову не приходит, что без жара, без смысла, без идеи, без охоты - всё будет рутиной и повторением, повторением и рутиной. Ему и в голову не приходит, что фельетон в наш век - это... это почти главное дело. Вольтер всю жизнь писал только одни фельетоны... Но боже мой! что я! ведь я сам пишу фельетон. Куда я заехал? Новостей! новостей!

– Я не знаю, что это такое, – ответил его брат, отряхиваясь. – Сонное, химическое, странное, не знаю я. Можно мы уже пойдём смотреть на драконов?

О господа! Мне до того надоели все новости, что я не понимаю, как еще вас от них не тошнит. Вот, например, случилось что-нибудь с Андрей Александровичем! Боже мой! Целые стаи фельетонистов налетают со всех сторон, как хищные птицы на павшую корову. Каждый хватает свой клочок, все клюют, клюют, щебечут, кричат, дерутся, как воробьи, когда они целыми тучами вдруг быстро перелетают с одного плетня на другой. Не в том дело, что они кричат: ведь и об Андрей Александровиче можно сказать, наконец, хоть и что-нибудь путное, ну, хоть занимательное. Не в том дело, а в том... но, господа, позвольте не договаривать в чем. Даже и об Андрее Александровиче не хочется говорить; переменим матерью, поговорим о другом.

Зои вздохнула и вытащила телефон, чтобы сфотографировать следы шин. Оказалось, она пропустила сообщение от Логана.

Я думаю так: если б я был не случайным фельетонистом, а присяжным, всегдашним, мне кажется, я бы пожелал обратиться в Эженя Сю, чтоб описывать петербургские тайны. Я страшный охотник до тайн. Я фантазер, я мистик, и, признаюсь вам, Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Еще с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербурге, я как-то всё боялся его. Помню одно происшествие, в котором почти не было ничего особенного, но которое ужасно поразило меня. Я расскажу вам его во всей подробности; а между тем, оно даже и не происшествие - просто впечатление: ну ведь я фантазер и мистик!

– Ой! – обрадовалась она, прочитав его. – Они нашли цилиня! И уже едут сюда! – Ну хоть какой-то прогресс. Можно использовать цилиня, чтобы доказать невиновность Скреба до суда, а потом заняться поисками Пелли.

Они ждали в гараже, а Карлос нетерпеливо прыгал с ноги на ногу. Чтобы подать всем хороший пример, и ещё потому что Карлос запросто мог выбесить дракона до огнеметания, Зои надела свой огнезащитный костюм и заставила братьев Хименес тоже их надеть. Карлоса это почему-то очень порадовало.

Помню, раз, в зимний январский вечер, я спешил с Выборгской стороны к себе домой. Был я тогда еще очень молод. Подойдя к Неве, я остановился на минутку и бросил пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг заалевшую последним пурпуром зари, догоравшей в мглистом небосклоне. Ночь ложилась над городом, и вся необъятная, вспухшая от замерзшего снега поляна Невы, с последним отблеском солнца, осыпалась бесконечными мириадами искр иглистого инея. Становился мороз в двадцать градусов... Мерзлый пар валил с усталых лошадей, с бегущих людей. Сжатый воздух дрожал от малейшего звука, и, словно великаны, со всех кровель обеих набережных подымались и неслись вверх по холодному небу столпы дыма, сплетаясь и расплетаясь в дороге, так что, казалось, новые здания вставали над старыми, новый город складывался в воздухе... Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу. Какая-то странная мысль вдруг зашевелилась во мне. Я вздрогнул, и сердце мое как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива могущественного, но доселе незнакомого мне ощущения. Я как будто что-то понял в эту минуту, до сих пор только шевелившееся во мне, но еще не осмысленное; как будто прозрел во что-то новое, совершенно в новый мир, мне незнакомый и известный только по каким-то темным слухам, по каким-то таинственным знакам. Я полагаю, что с той именно минуты началось мое существование... Скажите, господа: не фантазер я, не мистик я с самого детства? Какое тут происшествие? что случилось? Ничего, ровно ничего, одно ощущение, а прочее всё благополучно. Если б я не побоялся оскорбить деликатность мыслей г-на -бова, я бы прописал себе тогда в виде лекарства розог, так, за мрачное направление... О, вижу, вижу, как встает передо мной тучный образ покойного Фаддей Венедиктовича.

– Нас могут СЖЕЧЬ! – завопил он брату.

– ОБАЛДЕННО! – крикнул Марко в ответ.

О, с каким наслаждением подхватил бы он в субботнем фельетоне мою фразу о розгах.

– А может, даже СОЖРУТ! – взвыл Карлос, носясь туда-сюда как электровеник.

\"Вот, смотрите, читатели и милые читательницы! - восклицал бы он четыре субботы сряду, - сами признаются, что им надобно розог. Я по крайней мере написал \"Выжигина\", а они...\" и т. д., и т. д. Но я надеюсь, что Новый Поэт, наследовавший популярность Фаддея Венедиктовича четырнадцатилетним служением искусству, не пропишет мне розог.

– Странные у твоего брата взгляды на веселье, – заметила Зои.

– И не говори, – согласился Марко.

И вот с тех пор, с того самого видения (я называю мое ощущение на Неве видением) со мной стали случаться всё такие странные вещи. Прежде в юношеской фантазии моей я любил воображать себя иногда то Периклом, то Марием, то христианином из времен Нерона, то рыцарем на турнире, то Эдуардом Глянденингом из романа \"Монастырь\" Вальтер Скотта, и проч., и проч. И чего я не перемечтал в моем юношестве, чего не пережил всем сердцем, всей душою моей в золотых и воспаленных грезах, точно от опиума. Не было минут в моей жизни полнее, святее и чище. Я до того замечтался, что проглядел всю мою молодость, и когда судьба вдруг толкнула меня в чиновники, я... я... служил примерно, но только что кончу, бывало, служебные часы, бегу к себе на чердак, надеваю свой дырявый халат, развертываю Шиллера и мечтаю, и упиваюсь, и страдаю такими болями, которые слаще всех наслаждений в мире, и люблю, и люблю... и в Швейцарию хочу бежать, и в Италию, и воображаю перед собой Елисавету, Луизу, Амалию. А настоящую Амалию я тоже проглядел; она жила со мной, под боком, тут же за ширмами. Мы жили тогда все в углах и питались ячменным кофеем. За ширмами жил некий муж, по прозвищу Млекопитаев; он целую жизнь искал себе места и целую жизнь голодал с чахоточной женою, с худыми сапогами и с голодными пятерыми детьми. Амалия была старшая, звали ее, впрочем, не Амалией, а Надей, ну да пусть она так и останется для меня навеки Амалией. И сколько мы романов перечитали вместе. Я ей давал книги Вальтер Скотта и Шиллера; я записывался в библиотеке у Смирдина, но сапогов себе не покупал, а замазывал дырочки чернилами; мы прочли с ней вместе историю Клары Мовбрай и... расчувствовались так, что я теперь еще не могу вспомнить тех вечеров без нервного сотрясения. Она мне за то, что я читал и пересказывал ей романы, штопала старые чулки и крахмалила мои две манишки. Под конец, встречаясь со мной на нашей грязной лестнице, на которой всего больше было яичных скорлуп, она вдруг стала как-то странно краснеть - вдруг так и вспыхнет. И хорошенькая какая она была, добрая, кроткая, с затаенными мечтами и с сдавленными порывами, как и я. Я ничего не замечал; даже, может быть, замечал, но... мне приятно было читать \"Kabale und Liebe\"1 или повести Гофмана. И какие мы были тогда чистые, непорочные! Но Амалия вышла вдруг замуж за одно беднейшее существо в мире, человека лет сорока пяти, с шишкой на носу, жившего некоторое время у нас в углах, но получившего место и на другой же день предложившего Амалии руку и... непроходимую бедность. У него всего имения было только шинель, как у Акакия Акакиевича, с воротником из кошки, \"которую, впрочем, всегда можно было принять за куницу\". Я даже подозреваю, что будь у него кошка, которую нельзя было принять за куницу, то он, может, и не решился б жениться, а еще подождал. Помню, как я прощался с Амалией: я поцеловал ее хорошенькую ручку, первый раз в жизни; она поцеловала меня в лоб и как-то странно усмехнулась, так странно, так странно, что эта улыбка всю жизнь царапала мне потом сердце. И я опять как будто немного прозрел... О, зачем она так засмеялась, - я бы ничего не заметил! Зачем всё это так мучительно напечатлелось в моих воспоминаниях! Теперь я с мучением вспоминаю про всё это, несмотря на то, что женись я на Амалии, я бы, верно, был несчастлив! Куда бы делся тогда Шиллер, свобода, ячменный кофе, и сладкие слезы, и грезы, и путешествие мое на луну... Ведь я потом ездил на луну, господа.

Семейный фургон, пыхтя и грохоча, выехал на подъездную дорожку и закатился в гараж. Логан и Блу выскочили наружу и распахнули двери. На землю грациозно спрыгнуло изящное создание. Оно оглядело гараж, встретилось взглядом с Зои, и Зои от этого сразу же стало спокойнее.

– Ух ты, – выдохнул Марко.

– Правда, красавица? – Логан погладил цилиня по шее.

– ДРАКОНЫ! – закричал Карлос. – Драконов хочу, драконов, драконов, драконов!

– Хватит меня позорить, или сейчас же домой пойдёшь, – пригрозил Марко.

– Нечего командовать, ты мне не начальник, – заявил Карлос. – Ты просто птица. Домашняя причём!

Но бог с ней, с Амалией. Только что я сам обзавелся квартирой и смиренным местечком, самым, самым смиренным из всех местечек на свете, мне стали сниться какие-то другие сны... Прежде в углах, в Амальины времена, жил я чуть не полгода с чиновником, ее женихом, носившим шинель с воротником из кошки, которую можно было всегда принять за куницу, и не хотел даже и думать об этой кунице. И вдруг, оставшись один, я об этом задумался. И стал я разглядывать и вдруг увидел какие-то странные лица. Всё это были странные, чудные фигуры, вполне прозаические, вовсе не Дон Карлосы и Позы, а вполне титулярные советники и в то же время как будто какие-то фантастические титулярные советники. Кто-то гримасничал передо мною, спрятавшись за всю эту фантастическую толпу, и передергивал какие-то нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а он хохотал и всё хохотал! И замерещилась мне тогда другая история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое, нравственное и преданное начальству, а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и глубоко разорвала мне сердце вся их история. И если б собрать всю ту толпу, которая тогда мне приснилась, то вышел бы славный маскарад... Теперь, теперь дело другое. Теперь мне снится, пожалуй, хоть и то же, но в других лицах, хотя и старые знакомые стучатся иногда в мою дверь. Приснилось мне недавно вот что: жил-был один чиновник, разумеется в одном департаменте. Ни протеста, ни голоса в нем никогда не бывало; лицо вполне безгрешное. Белья на нем почти тоже не было; вицмундир перестал исполнять свое назначение. Ходил мой чудак сгорбившись, смотрел в землю, и когда, бывало, возвращаясь из должности к себе на Петербургскую, он попадал на Невский, то, наверное, на Невском никогда не являлось существа покорнее и безответнее, так что даже кучер, хлестнувший его один раз кнутиком, так, из ласки, когда он перебегал через нашу великолепную улицу, почти подивился на него, потому что он даже не поворотил к нему головы, не то чтобы выругал. Дома у него была старая тетка, родившаяся с зубной болью и подвязанной щекой, и ворчунья жена, с шестерыми детьми. И когда все дома просили хлеба, рубашек и обуви, он сидел себе в уголку у печки, не отвечал ни слова, писал казенные бумаги или упорно молчал, опустя глаза в землю и что-то пришептывая, как будто замаливал у господа свои прегрешения. Терпения не стало наконец ни у матери, ни у детей. Они жили в мезонине деревянного домика, половина которого уже обвалилась, а другая обваливалась. И когда слезы, попреки и терзанья дошли наконец до последней степени, бедняк вдруг поднял голову и проговорил, как Валаамов осел, но проговорил так странно, что его отвезли в сумасшедший дом. И могло же войти ему в голову, что он - Гарибальди! Да! все чиновники, его сослуживцы, показали, что он уже две недели заботился об этом; вычитал он что-то случайно в подвернувшейся на столе газете. Никогда-то он почти ни с кем не говорил и вдруг начал беспокоиться, смущаться, расспрашивать всё о Гарибальди и об итальянских делах, как Поприщин об испанских... И вот в нем образовалась мало-помалу неотразимая уверенность, что он-то и есть Гарибальди, флибустьер и нарушитель естественного порядка вещей. Сознав в себе свое преступление, он дрожал день и ночь. Ни стоны жены, ни слезы детей, ни высокомерные лакеи у подъездов, подставлявшие ему на Невском ногу, ни ворона, севшая ему однажды на улице на искомканную его шляпу и возбудившая всеобщий смех его департаментских, ни кнутики лихачей-извозчиков, ни пустое собственное брюхо ничто, ничто уже более не занимало его. Весь божий мир скользил перед ним и улетал куда-то, земля скользила из-под ног его. Он одно только видел везде и во всем: свое преступление, свой стыд и позор. Что скажет их превосходительство, что скажет сам Дементий Иваныч, начальник отделения, что скажет, наконец, Емельян Лукич, что скажут они, они все... Беда! И вот в одно утро он вдруг бросился в ноги его превосходительству: виноват, дескать, сознаюсь во всем, я - Гарибальди, делайте со мной что хотите!.. Ну, и сделали с ним... что надо было сделать. Когда мне приснился этот сон, я сам засмеялся над собою и над странностью моих снов. И вдруг - сон в руку. Как вам нравится, господа: вычитал я недавно из газет опять одну тайну. Действительно тайну; в газетах напечатано и истолковано, а все-таки тайну. Открылся вдруг новый Гарпагон, умерший в самой ужасной бедности, на грудах золота. Старик этот, которого тоже нужно отнести к замечательным субъектам доктора Крупова, был некто отставной титулярный советник Соловьев, имевший около восьмидесяти лет от роду. Он нанимал себе угол за ширмой за три рубля. В своем грязном углу Соловьев жил уже более года, не имел никаких занятий, постоянно жаловался на скудость средств и даже, верный характеру своей видимой бедности, за квартиру во-время не платил, оставшись после смерти должен за целый год. В течение этого года новый Плюшкин постоянно был болен, страдал одышкою и грудным расстройством и ходил за советами и лекарствами в Максимилиановскую лечебницу. Он отказывал себе в свежей пище, даже в последние дни своей жизни. После смерти Соловьева, умершего на лохмотьях, посреди отвратительной и грязной бедности, найдено в его бумагах 169 022 р\"убля\" с\"еребром\", кредитными билетами и наличными деньгами. Газетное объявление гласит, что найденные деньги отданы на хранение в департамент Управы благочиния, а тело умершего подлежит вскрытию... Я раздумывал об этом происшествии и приближался к Гостиному двору. Становился вечер; в магазинах, за цельными, слегка запотевшими стеклами, загорелся газ. Рысаки и офицеры летели по Невскому; тяжело хрустя по снегу, неслись блестящие кареты, запряженные гордыми конями, с гордыми кучерами и надменными лакеями. Изредка раздавался звонкий стук подковы, тронувшей сквозь снег камень; по тротуарам валили прохожие... был канун рождества... И вот передо мною в толпе мелькнула какая-то фигура, не действительная, а фантастическая. Я ведь никак не могу отказаться от фантастического настроения. Еще в сороковых годах меня называли и дразнили фантазером. Тогда, впрочем, я не пролез в одну щелочку. Теперь, разумеется, седина, житейская опытность и т. д., и т. д., а между тем я все-таки остался фантазером. Фигура, скользнувшая передо мною, была в шинели на вате, старой и изношенной, которая непременно служила хозяину вместо одеяла ночью, что видно было даже с первого взгляда. Исковерканная шляпа, с обломанными полями, сбивалась на затылок. Клочки седых волос выбивались из-под нее и падали на воротник шинели. Старичок подпирался палкой. Он жевал губами и, глядя в землю, торопился куда-то, вероятно к себе домой. Дворник, сгребавший с тротуара снег, нарочно подбросил прямо на его ноги целую лопату; но старичок этого даже и не заметил. Поровнявшись со мной, он взглянул на меня и мигнул мне глазом, умершим глазом, без света и силы, точно предо мной приподняли веку у мертвеца, и я тотчас догадался, что это тот самый Гарпагон, который умер с полмиллионом на своих ветошках и ходил в Максимилиановскую лечебницу. И вот (у меня воображение быстрое) передо мной нарисовался вдруг образ, очень похожий на пушкинского Скупого рыцаря. Мне вдруг показалось, что мой Соловьев лицо колоссальное. Он ушел от света и удалился от всех соблазнов его к себе за ширмы. Что ему во всем этом пустом блеске, во всей этой нашей роскоши? К чему покой и комфорт? Что ему за дело до этих лиц, до этих лакеев, сидящих на каретах, до этих господ и госпож, сидящих внутри карет; до этих господ, катающихся на рысаках, и до этих господ, бредущих пешком, до этих очаровательных молодых людей, на лицах которых написана ненасытная жажда камелий и рублей серебром?.. Что ему за дело до этих камелий, Минн и Арманс?.. Нет; ничего ему не надо, у него всё это есть, - там, под его подушкой, на которой наволочка еще с прошлого года. Пусть с прошлого года: он свистнет, и к нему послушно приползет всё, что ему надо. Он захочет, и многие лица осчастливят его внимательной улыбкой. Вот вино - оно бы согрело его кровь; оно бы помогло ему, и даже недорогое вино... Не надо ему никакого. Он выше всех желаний... Но когда я фантазировал таким образом, мне показалось, что я хватил не туда, что я обкрадываю Пушкина, и дело происходило совсем другим образом. Нет, это было, верно, не так. Лет шестьдесят назад Соловьев, верно, где-нибудь служил; был молод, юн, лет двадцати. Может быть, и он тоже имел увлечения, разъезжал на извозчиках, знал какую-нибудь Луизу и ходил в театр смотреть \"Жизнь игрока\". Но вдруг с ним что-нибудь случилось такое, как будто подталкивающее под локоть, - одно из тех происшествий, которые в один миг изменяют всего человека, так что он даже сам того не заметит. Может быть, с ним была какая-нибудь минута, когда он вдруг как будто во что-то прозрел и заробел перед чем-то. И вот Акакий Акакиевич копит гроши на куницу, а он откладывает из жалованья и копит, копит на черный день, неизвестно на что, но только не на куницу. Он иногда и дрожит, и боится, и закутывается воротником шинели, когда идет по улицам, чтоб не испугаться кого-нибудь, и вообще смотрит так, будто его сейчас распек�Цилинь шагнула вперёд и мягко коснулась носом ладоней каждого из братьев. Те тут же притихли и молча уставились на неё.

�и. Проходят годы, и вот он пускает с успехом гроши свои в рост, по мелочам, чиновникам и кухаркам, под вернейшие заклады. Копится сумма, а он робеет и робеет всё больше и больше. Проходят десятки лет. У него уже таятся заклады тысячные и десятитысячные. Он молчит и копит, всё копит. И сладостно, и страшно ему, и страх всё больше и больше томит его сердце, до того, что он вдруг осуществляет свои капиталы и скрывается в какой-то бедный угол. Он держал было сначала у себя, в заплесневелой квартире своей, со стенами под желтой краской, кухарку и кошку; кухарка была глупа, но честная от глупости. А он всё ее бранил и корил; ел картофель, пил цикорий, и поил им кухарку, безответную и послушную. Мясо покупал он только для кошки, в месяц по фунту, и она от этого страшно мяукала, и когда мяукала и жалобно смотрела в его глаза, прося говядинки, и терлась около него, подняв хвост строкою, он гладил ее, называл ее Машей, а говядинки все-таки не давал. Всё богатство его состояло в стенных часах, с гирями на веревках, и от нечего делать он посматривал на эти часы, как будто интересуясь, который час. Но околела кошка, за кухаркой прислал муж из деревни, часы давно уже стали и развалились. Старичок остался один, осмотрелся, пожевал губами и продал за два гроша на толкучий свои три провалившиеся стула, ломберный стол, с которого он давно уже придумал содрать сукно, чтоб употребить его на внутреннюю подкладку халата, но не употребил, а, пожевав губами, бережно сложил и спрятал в свой узелок. Продал он и часы и - отправился проживать по углам. По углам, за ширмами он спал, ел картофель, уменьшая каждый день его количество, трепетал и боялся, не доплачивал денег и, не заплатив, переезжал в другие углы, чтоб не заплатить потом и там. И сколько раз, может быть, бедная немка, его хозяйка, в папильотках и грязная, приставала к нему, чтоб он отдал ей хоть один грош своего долгу. Он только ахал и охал, говорил ей о благочестии, о долготерпении и милосердии, крестил себе рот и засыпал тревожно и с дрожью, чтоб кто-нибудь не узнал его тайны, чтоб хозяйка не проведала... И зачем он ходил в Максимилиановскую лечебницу! Зачем ему было лечиться? Для чего ему была жизнь? И предчувствовал ли он, что все его полмиллиона поступят на хранение в Управу благочиния? Впрочем, его тело хотели вскрывать, увериться, что он был сумасшедший. Мне кажется, что вскрытием не разъясняются подобные тайны. Да и какой он был сумасшедший!

– Дракон в одной из горных пещер, – сказал Мэттью цилиню. Та кивнула и подошла к двери, ожидая, пока Зои откроет её, а затем зашагала по Зверинцу. Остальные направились за ней, только Блу задержался, чтобы надеть защитный костюм, и ему пришлось догонять.

Я вошел в Гостиный двор. Под арками кишела толпа людей, сквозь которую даже трудно было пробиться. Всё это покупало и запасалось на праздники. Под арками же преимущественно продавались игрушки и стояли готовые елки всех сортов, и бедные и богатые. Пред грудой игрушек стояла одна толстая дама с лорнетом и с лакеем в какой-то невозможной ливрее. Даму сопровождал курносый и чрезвычайно потертый молодой человек. Дама щебетала и выбирала игрушки; в особенности ей понравилась фигурка в синем мундире и красных панталонах.

- C\'est un Zouave, c\'est un Zouave, - пищала дама, - voyez, Victor, c\'est un Zouave; car enfin il a... enfin c\'est rouge; c\'est un Zouave!2

Поднимаясь по горной тропе, Зои чувствовала, как внутри у неё нарастает радость. Они уже выручили Мэттью и вот-вот спасут Скреба.

И дама с восторгом купила зуава.

– А всё точно получится? – спросил Блу. Из-под шлема его голос звучал приглушённо. – Кири ведь не умеет разговаривать, как она укажет, виновен дракон или нет?

Недалеко от них, у другого вороха игрушек, в толпе покупателей стояли господин и госпожа и долго выбирали, что бы купить, чтоб и хорошо было и подешевле. Последнее, кажется, очень занимало господина.

– У цилиней меняют цвет рога, – сказала Зои. – Если кто-то невиновен, они становятся жёлтыми, если виновен – синими.

- Посмотри, душенька, ведь щелкает, - говорил он своей подруге жизни, показывая ей деревянную пушечку, которая действительно щелкала. - Смотри, видишь - щелкает!

Они миновали первые пещеры, возле которых Огнебелла сидела, обвернув хвостом когти, и свирепо оглядывала Зверинец.

И господин несколько раз щелкнул перед глазами своей озабоченной барыни. Но той хотелось игрушку получше; она с недоумением смотрела на пушку.

– Эй. – Зои остановилась рядом с ней, пока остальные торопливо пробегали мимо. – Огнебелла, а почему ты не забила тревогу, когда сюда пришёл Карлос? – Она указала на брата Марко, который замер и уставился на дракона разинув рот.

- Лучше бы вот хоть эту куклу, - сказала она, безнадежно указав на нее пальцем.

Огнебелла сощурилась, глядя на оборотня-медведя.

- Эту куклу? гм... - проговорил господин. - Отчего же, душенька, смотри ведь щелкает?

– Не стоит голоса и сил моих нарушитель такой жалкий.

Его нахмуренное раздумье, серьезное, озабоченное каждым гривенником лицо свидетельствовало, что деньги доставались ему не даром. Он не решался и, с нахмуренным видом, молча, продолжал щелкать из пушечки. Я не знаю, что они купили. Я продолжал пробираться сквозь толпу, преследуемый памятью Шиллера, продаваемою мальчишками, к которой присоединился теперь и Виктор-Эммануил. Изредка в толпе слышался робкий голос ребенка, украдкою просившего милостыню.

- Милостивый государь, извините, что осмеливаюсь вас беспокоить...

– Хммм, – протянула Зои. – Ну ладно.

Я оглянулся. За мною следовал один господин, в форменном пальто, которого я подозреваю выгнанным из службы. Иначе быть не может. Они все ходят потом в форменных пальто, особенно бывшие под судом. Это господин вершков девяти росту, с виду лет тридцати пяти и родной братец Ноздреву и поручику Живновскому, в фуражке с красным околышком, с отвратительно свежим цветом лица и с необыкновенно тщательно выбритою физиономией, до того открытой и \"благородной\", что при взгляде на нее у вас рождалось непреодолимое желание плюнуть прямо в эту физиономию. Я его знаю; он уже мне не раз встречался на улице.

– Она меня жалким назвала! – радостно пискнул Карлос, когда Зои потащила его к пещере Скреба. – Она меня заметила!

- Преследуем несчастьем. Сам давал по пятнадцати целковых нуждавшимся. Милостивый государь... с вашей стороны... если смею надеяться...

Скреб скорбно поднял голову, когда цилинь остановилась перед ним. Не похоже было, что во время дождя он скрывался в пещере – его чешуя всё ещё сверкала влагой, а с крыльев капала вода. Ещё он, казалось, похудел, и Зои предположила, что ему так плохо, что пропал аппетит. Ей было знакомо это чувство.

– Всё хорошо, Скреб, – сказал Логан. – Мы привели Кири, она поможет.

Не одного этого господина, дававшего по пятнадцати целковых нуждавшимся (надо было бы узнать, сколько он содрал с других нуждавшихся?), я встречал на петербургских улицах. Или мое такое несчастье, или я имею какое-нибудь особенное свойство на них натыкаться. Я помню еще одного господина, тоже в форменном сером пальто, необыкновенно чистом и новом, с великолепнейшими бакенбардами и с благородством лица неизобразимым. Это лицо сияло здоровьем, белые руки блестели чистотою. Он придрался ко мне на немецком языке, вероятно, чтоб не компрометировать себя перед \"публикой\"; я не знал, как отстать от него. Такого бесстыдства я никогда еще не встречал... А какие бы из всех этих попрошаек вышли славные накатчики насосов или работники на железных дорогах! что за сила, что за здоровье! Но - благородство препятствует! И какие, должно быть, они были в свое время дантисты...

– Что думаешь? – спросил Мэттью, присаживаясь рядом с цилинем. – Ты ведь видишь, что он невиновен, да?

Но встреча с пальто отвратительно благородной наружности напомнила мне другую встречу летом, в августе месяце. В тот день я имел две встречи; одна из них произвела на меня премиленькое впечатление. Я проходил по Фонтанке мимо одного барского дома. У подъезда стояла щегольская двуместная карета. Вдруг швейцар отворил двери, и из них вышла молодая и изящная парочка. Дама, одетая пышно и богато, прехорошенькая и премолоденькая, порхнула в карету, за нею вскочил господин, еще очень молодой человек, в блестящем военном мундире, и только что лакей успел захлопнуть дверцы, молодой человек впился поцелуем в губки хорошенькой дамочки, которая с наслаждением приняла его ласку. Я разглядел всю эту мгновенную сцену сквозь стекло кареты. Они меня не приметили; карета рванулась, а я расхохотался, стоя на тротуаре. Не было сомнения, что это \"молодые\", делавшие визиты. Супруги после медового месяца в каретах не целуются.

Цилинь посмотрела на Скреба долгим взглядом. Вскоре Зои ощутила, как её охватывает странное чувство – болезненное и неприятное ощущение жестокости, она как будто вспомнила, что совершила нечто страшное, и не хотела, чтобы кто-то другой узнал об этом. Рог цилиня засветился синим, сначала слабо, а затем всё ярче и ярче.

Часов в пять пополудни того же дня я проходил по Вознесенскому проспекту. Вдруг я услышал за собой робкий, слабый голос; я обернулся - передо мной стоял мальчик лет двенадцати или тринадцати, с миленьким и добрым личиком, смотревший на меня просящим и стыдливым взглядом. Он что-то говорил, но голос его прерывался и немного дрожал. Одет он был бедно, но очень чисто, в летнем легком пальто, в фуражке, но в довольно худых сапогах. Старенький шелковый галстучек был аккуратно повязан у него на шее. По всему было видно, что он принадлежал к семейству бедному, но честному и видавшему лучшие дни. И видно было, что этот галстух повязала ему сама маменька или старшая сестрица. Воротнички его довольно толстой рубашки были очень чисты. Манеры мальчика были просты и вежливы. В усталом лице его было много благородного, искреннего выражения.

Это был цвет виновности.

- Извините меня, что я вас беспокою, - сказал он. - Будьте так добры, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь... - Проговорив это, он слегка покраснел.

– Обречён, – объявил Скреб и глубоко, дымно вздохнул.

Я отступил на шаг от удивления. Так странною показалась мне его просьба.

– Невозможно! – воскликнула Зои. – Он ведь не ел Пелли! Мы знаем, что она ещё жива! – Она обернулась к Мэттью. – Почему цилинь ошибается?

- Но кто же вы? - проговорил я в недоумении, - и как это вы... просите. Я, право, не ожидал.

– Понятия не имею, – ответил Мэттью горько. – Кири, попробуй ещё раз. Мы уверены, он невиновен.

- Меня утром послали папенька и маменька к нашим родным на Петербургскую сторону. Они думали, что я там могу обедать. Но там... я не мог обедать, долго ждал и теперь иду домой; я очень устал, и мне очень хочется есть...

- А где вы живете?

Кири топнула копытцем. Её рог всё так же светился синим.

- У Смольного монастыря... Дайте мне шесть копеек, вот тут в лавочке есть пироги, я в окошко видел; эти пироги по шести копеек, я куплю пирог и отдохну в лавочке, а там опять пойду...

– Возможно… – выдавил Логан. – Может быть… В общем, там, где я вчера читал про цилиней, было написано не очень чётко. Но я подозреваю, что цилини просто считывают само чувство вины или невиновности, которое кто-то испытывает по поводу каких-то своих воспоминаний. Поэтому они не отвечают конкретно на вопрос «сделал ли он вот это или вон то»… просто чуют, виноват ли человек или в нашем случае зверь хоть в чём-нибудь, в чём угодно. Поэтому, вероятно, Кири просто чует, что Скребу стыдно за съеденных овец.

К счастью, у меня в кармане был четвертак, и я отдал его бедному мальчику.

– И за неудачу с охраной, – мрачно вставил Скреб. – Полон сожалений навечно бедный обречённый Скреб.

- Скажите, кто же ваши родители? - спросил я.

– Но ведь от этого, получается, теперь станет только хуже! – выдохнула Зои.

- Папенька сперва служил, - отвечал мальчик, - и я ходил в гимназию. Нас четверо, сестер и братьев. А как папенька нынешнего года потерял место, я уж и не хожу в гимназию; жалованья нет, и мы теперь... очень бедны...

Мэттью взлохматил себе волосы. Вид у него был очень усталый.

Вся история в нескольких словах.

– Может, мы пока её спрячем до…

Очень бедны, очень бедны!

– НАРУШИТЕЛЬ! НАРУШИТЕЛЬ! НАРУШИТЕЛЬ!

Зои во время тревоги ещё никогда не бывала на горе, так близко к драконам. От воплей Огнебеллы у неё чуть не лопнули барабанные перепонки. Зои попыталась зажать уши, но мешал шлем. Остальные припали к земле, тоже пытаясь заглушить шум.

Бедность, конечно, факт... ну, положим так - исключительный, спорить не будем. Ведь есть же и богатые, и достаточные люди; у них есть дети, милые, умные, воспитанные; им покупают зуавов, и зуавы, может быть, не помешают им быть очень хорошими людьми со временем... Ведь у нас чрезвычайно всё это странно; по неизвестному какому-то закону делается, а должен же быть закон; ведь по законам же действует природа и живет человек. А между тем все-таки странно. Из мужицкой семьи выходит вдруг поэт, да еще какой; из специального заведения - мыслитель! И потому я покоен за встреченного мною мальчика. Он не пропадет; жаль, конечно, его отца, но он как-нибудь приютится, найдет себе место, обойдется. Вероятно, он уже человек законченный. К тому же ведь и не без маленьких же несчастий на земле; да и не он один, не так ли? Но все-таки невыносимо, когда - ну хоть невольно - подумаешь, сколько грустного цинизма, сколько тяжелых впечатлений вынесет этот мальчик из своего детства. И не отразится ли этот цинизм в его нравственном развитии? А если отразится, то чем? отвращением ли к этому цинизму или одним из тех примирений, которые губят душу навеки? Этот уже мальчик учился, он уже многое понимает; он краснеет и стыдится. Он честен и уже мыслил, потому что несчастие учит мыслить, да иногда и слишком рано. Что? как же отзовется ему потом его случайное нищенство? Будет ли он вспоминать этот день с отвращением и содроганием или обратится в дармоеда в отставке, в форменном пальто и с отвратительно благородной наружностью? Но... успокоимся; к чему совершенно бесполезные вопросы? Бедность всегда исключение; все живут и живут кое-как. Общество не может быть всё богато; общество не может быть без случайных несчастий. Не правда ли? Я вам даже могу рассказать одну повесть чрезвычайно оригинальной и даже очень грациозной бедности. Но эту повесть я оставлю к концу моего фельетона. Прибавлю только, что если б все были - ну хоть только богаты, то было бы крайне однообразно, к тому же бедность развивает человека, учит его иногда добродетели... не правда ли? Если б на свете везде пахло духами, то мы бы и не ценили запаха духов. О Кузьма Прутков, прими сей афоризм в число знаменитых фраз, изреченных твоею мудростию! Но не о Кузьме Пруткове я намерен теперь говорить. Я хочу сказать два слова о нашем Новом Поэте именно по поводу бедности. Он описывает в своем последнем фельетоне безумную петербургскую роскошь и... бедность - не в Петербурге, но на Петербургской стороне, близ Смольного монастыря и вообще на оконечностях, что, как известно, уже не Петербург. Но упоминая о бедности, он извещает, что дороговизна петербургской жизни начинает возбуждать некоторые заботы в петербургцах, в людях благонамеренных и вообще в тех гражданах Петербурга, которые в состоянии что-нибудь сделать. Он приводит, например, слух об учреждении Комитета народного здравия, в котором, за исключением докторов, будут заседать представители городских сословий, фабриканты и ремесленники. Конечно, этот комитет что-нибудь скажет и будет действовать наиполезнейшим образом, да и вообще это прекрасная мысль. Мы любим комитеты и уважаем их. Посмотрите на Комитет литературного фонда: как много он сделал для пользы литераторов, с какой необыкновенной быстротой приумножает свой капитал, как деятельны все его члены, как заметна для всех их деятельность! Вот уже новый год, а уже было одно публичное чтение в пользу нуждающихся литераторов и ученых. Уже составилось, успело состояться. А ведь чтения - важная вещь. Чтения - один из главнейших доходов Литературного фонда. Сколько принесли они прошлого года денег! Кроме Комитета для народного здравия была еще речь одного инженера, г-на Васильева, о которой тоже упоминает Новый Поэт и которая, впрочем, появилась особой брошюрой. Г-н Васильев излагает свой взгляд на современное состояние вопроса об улучшении Петербурга и обращает тоже внимание и на дороговизну петербургской жизни. Да, на это можно обратить внимание; это даже стоит того. Говорят, что в Петербурге нельзя теперь тратить меньше полуторы тысячи рублей серебром, а меньше тысячи для семейного человека почти уже бедность. Где же взять тысячу рублей? Конечно, если б я был Иваном Александровичем Гончаровым, я бы написал каких-нибудь полтора печатных листика, так, чего-нибудь вроде отрывка (каждая крупица высокоталантливого человека драгоценна), - и вот уж у меня и тысяча серебром. Но ведь не все же Иваны Александровичи Гончаровы! Наконец, Новый Поэт упоминает и об мыслях г-на Лаврова в Пассаже... Ах, извините! это уже не для улу– Остановите это! – крикнул Карлос.

чшения Петербурга. Это так, для философии. Что ж? и философия может ведь послужить к улучшению. Она украшает ум, дает ему разные мысли, ну и прочее, и всё остальное. Я вообще ужасно люблю, когда Новый Поэт говорит, например, о философии, об искусстве... и вообще про добродетель. Правда, его слова об искусстве, по поводу мыслей г-на Лаврова, немного... как бы это сказать - ну, хоть немного удивят г-на Лаврова, тем более что Новый Поэт обращается к нему с вопросом: как он об его словах думает? Но ведь нельзя же человеку знать всё, всю подноготную; судить обо всем одинаково удовлетворительно; ведь иногда и ошибается человек. Повторяю: не будь разнообразия, было бы очень скучно. Почему ж лишить этого разнообразия и Нового Поэта? Напротив, ему именно надо пожелать некоторого разнообразия, хотя мы все-таки читаем его с величайшим удовольствием, даже и в теперешнем виде, и, получая \"Современник\" - единственный русский журнал, в котором все статьи можно читать с любопытством, - мы всегда разрезываем прежде всего Нового Поэта и г-на -бова.

– Прощайте, ушки мои! – завопил Марко. – Мне будет вас не хватать!

В спорах голосисты,

Зои едва слышала их голоса. Она, шатаясь, направилась обратно к тропе и спустилась вниз так быстро, как только могла, пока в ушах у неё грохотал рёв дракона.

Смелы невпопад,

Огнебелла милосердно замолчала и сердито посмотрела на Зои.

Эти публицисты

– Хватит, пожалуйста! – взмолилась та. – Ты же сказала, Карлос не стоит того, чтобы из-за него поднимать тревогу!

Скоро замолчат.

– Не тот нарушитель, что маленький человек с запахом медведя. Новы эти нарушители. Идут сюда эти нарушители. – Она склонила голову набок. – Требуется от Огнебеллы ответственная работа. – На этом без дальнейших предупреждений она снова завопила: – НАРУШИТЕЛЬ! НАРУШИТЕЛЬ! НАРУШИТЕЛЬ!

Будут жить для целей

От шума у Зои заболела голова. Что это значит? Новые чужаки… несколько… идут сюда?

Мелкой суеты,

Она обернулась, посмотрела вниз и увидела, что к ним поднимаются несколько взрослых: два агента АЗСС, её родители и ещё двое незнакомцев.

И опять камелий

Станешь петь нам ты.

Зои бросилась обратно наверх и замахала брату. Нужно было спрятать цилиня, не говоря уже о Мэттью и Логане, на которых не было защитных костюмов. У Зверинца и без того было много проблем, не хватало ещё новых нарушений инструкции, особенно связанных с драконами.

Не соглашаюсь! Совершенно не соглашаюсь! Это стихотворение как-то случайно попалось ко мне, и я нечаянно его затвердил; но - не соглашаюсь! Конечно, всякий может иметь свои мнения. Можно не соглашаться с г-ном -бовым, но, мне кажется, я бы умер со скуки за его статьей, если б он хоть насколько-нибудь изменил характер своих указов, отдаваемых им по русской литературе:

Есть наслаждение и в дикости лесов,

Мэттью озадаченно заморгал, а вот Логан тут же прыгнул вперёд. Он указал на пещеру Скреба, и Зои кивнула.

В статьях Дудышкина есть чары,

И поучительны от прозы до стихов

Вот только цилинь отказалась двигаться с места.

Литературные базары,

Кири упёрлась копытцами в землю и качала головой, пока Мэттью пытался увести её в пещеру. Зои не знала, из-за запаха дракона Кири упрямится или потому что она хотела, чтобы её вердикт о виновности увидели все. Так или иначе, цилинь не собиралась уходить.

Есть упоение в софизмах Гымалэ,

Зои выглянула за валун и увидела, как агенты проходят мимо Огнебеллы. Мистер Кан подал драконихе знак, и та, надменно фыркнув, замолчала.

Есть перлы в омуте журналов,

Логан увидел лицо Зои и схватил Мэттью. Они оба нырнули в пещеру Скреба и исчезли в темноте за миг до появления взрослых.

Мил Войскобойников, сбирающий во мгле

Большую серию скандалов.

Первой цилиня увидела миссис Кан. Она ахнула и застыла.

Я это всё люблю, но ты, о критик -бов,

– Зои! – воскликнула она. – Откуда это? – Миссис Кан подбежала к ним и стала обходить цилиня по кругу. Та только безмятежно моргала, глядя на новопришедших.

Для сердца ты всего дороже!

Не мысля, я скажу - ты выше всех умов,

– Да это же цилинь из лагеря «След»! – воскликнула Делия. – Та, что пропала два месяца назад!

Подумая - скажу я то же.

Ты можешь критикой воз несть иль погубить,

– Мэттью её нашёл, – быстро сказала Зои. Она хотела, чтобы лавры достались ему – это была его единственная надежда однажды стать Следопытом. – Он искал цилиня с тех самых пор, как она сбежала, нашёл только сегодня, и мы привели её сюда… – Зои затихла. Она знала, что все смотрят на синий рог цилиня.

Тобою горд журнальный лагерь,

– Вот и доказательство, – заключил Рансибл непреклонно. – Прямо перед нами.

И равный силами с тобой лишь может быть

– Подождите, – возразил отец Зои, и в голосе его слышалось отчаяние. – Вы знаете не хуже меня, что суждения цилиней известны своей расплывчатостью. Веским доказательством для суда рог цилиня быть не может, особенно когда наказанием служит смертная казнь. – Он бросил взгляд на одного из незнакомцев, и только сейчас Зои как следует к ним присмотрелась.

Один Конрад Лилиеншвагер.

Один из них походил на двух других агентов АЗСС – в костюме и с таким лицом, которое как будто навечно и бесповоротно защемило в суровой гримасе. Он был высокий, худой и длинноносый, с длинной тощей шеей и ещё более тощими ногами. Кожа у него была слегка обгоревшей на солнце, поэтому этот агент немного походил на сердитого фламинго.

Но, кроме г-на -бова я люблю и Нового Поэта, даже больше, чем г-на -бова. Меня всегда возмущало, что его считают родоначальником литературных скандалов. Не верю и не хочу верить. Имя его в литературе до сих пор безукоризненно и честно. Еще давно, чуть не в детстве моем я начал читать Нового Поэта. Я всегда любил воображать наружность поэтов и прозаиков, которые произвели на меня впечатление. Но, странное дело, я никак не мог добиться увидеть портрет Нового Поэта. Я отыскивал его между портретами г-на Краевского, г-на Старчевского, вообще между портретами всех русских деятелей слова и мысли, изданных г-ном Мюнстером и которых уже издано теперь, может быть, до ста лиц, и никак не мог отыскать в их числе Нового Поэта. Но довольно о Новом Поэте. Меня еще, пожалуй, обвинят в пристрастии. Я ведь заговорил о нем, собственно, по поводу одной оды, будто бы написанной петербургскими камелиями; чего не сочинят праздные люди! Вот эта ода:

А вот во втором незнакомце ничего смешного не было. Он тоже был высокий, почти на голову выше остальных, весь с головы до ног в чёрном, в том числе в чёрном балахоне с капюшоном и в чёрных перчатках. Его лицо было полностью закрыто маской – виднелись лишь тёмные глаза. Он походил на ожившую тень. Единственным светом во всём его наряде был блеск тонкой серебряной цепочки на шее – на ней висел ключ в форме буквы Х.

ОДА ПЕТЕРБУРГСКИХ КАМЕЛИЙ НОВОМУ ПОЭТУ

Зои сразу поняла, кто это.

Золото, роскошь, уборы алмазные

Истребитель. Именно он пришёл казнить Скреба.

Вкруг рассыпаются нас,

– О, суд состоится, – сказал Рансибл, шагнул вперёд и торжествующе похлопал Кири по голове. – Пусть присяжные завтра посмотрят на цилиня и сами решат, виновен дракон или нет. Передай брату спасибо за то, что благодаря ему нам не пришлось возиться с транспортировкой сюда птицы каладрий. Цилинь прекрасно подойдёт. Просто прекрасно.

Ездим мы в оперы - пышные, праздные,

Зои обвалилась на валун, жалея, что рядом нет её любимого мамонта, мечтая убежать к себе в комнату и разрыдаться, желая, чтобы можно было вернуться в прошлое и заново прожить весь этот день – нет, даже всю неделю. Истребитель стоял прямо перед ними, готовясь исполнить жестокий приговор.

Всем богачам напоказ.

Из-за цилиня всё стало только хуже. И Пелли было никак не найти.

Жемчуг, кораллы, с нарядами редкими,

Зои знала – завтра Скреб погибнет.

Лошади, упряжь карет

Всё это дал нам своими \"Заметками\"

Новый Поэт.

Глава двадцатая

Все мы - Шарлотты, Армансы, Амелии



Прежде не знали тех благ;

– Доброе утро! – раздался певучий голос Джесмин прямо позади них.

Было в презрении имя камелии,

Блу от испуга чуть не запрыгнул в свой шкафчик, но взял себя в руки и обернулся, натянув на лицо привычную беззаботную улыбку.

Мы утопали в долгах;

– Привет, Джесмин, – сказал он.

Вдруг улыбнулось нам счастье алмазами,

Принял с восторгом нас свет,

– Ждёшь завтрашнего дня? – спросила она, прижимая учебники к груди. Длинные тёмные волосы Джесмин были зачёсаны назад бархатным обручем – он был такой же солнечно-жёлтый, как тонкие полоски у неё на сером шерстяном платье и высокие резиновые сапоги. Логан уже не впервые задумался над тем, как долго Джесмин по утрам подбирает себе наряд и сколько вообще у неё одежды, потому что казалось, будто каждый день Джесмин надевает что-то новое.

Лишь о камелиях вышел с рассказами

Новый Поэт.

– Завтрашнего дня? – эхом отозвался Блу.

Стал рисовать он с особой любовию

Логан и думать не мог про завтра. Чувство было такое, будто конец света настанет сегодня, в четверг – в день суда. Цилинь их подвела, и Пелли найти они не смогли. И если не получится ничего придумать в ближайшие несколько часов, к завтрашнему дню Скреба казнят за преступление, которого он не совершал.

Невских гетер идеал.

Вспрянули старцы с вскипевшею кровию,

Он мог размышлять лишь о том, как бы выяснить, откуда взялись фальшивые гусиные перья. Если получится, наверняка удастся и узнать, кто именно разбросал их по месту преступления. Но как?

Круг молодежи восстал.

– Завтра же моя вечеринка! – Улыбка Джесмин немного увяла. – Говоришь так, будто забыл. – Она слегка хохотнула, но Логан понял, что Джесмин волнуется, и снова ощутил приступ сочувствия к ней.

Золото в грудах снесли наши пленники,

– А, точно, – сказал Блу. – Нет, конечно, не забыл и очень жду. Почти пятница. Уже. Время тусить.

Бедности минул и след.

– У меня новый план, – заявила Джесмин. – Правда, будет забавно, если мы нарядимся ковбоями? Но такими, с юморком, с иронией. Ты будешь Диким Биллом Хикоком, а я Бедовой Джейн, придём при полном параде в шляпах и со шпорами, будем дурачиться. У моего папы со времён парка Дикого Запада много костюмов осталось. Что думаешь?

Как подносил нам венок в \"Современнике\"

– А там разве где-то посередине не было плана, по которому я просто оденусь в коричневое и возьму с собой лук и стрелы? – спросил Блу. – Это, по-моему, было в самый раз.