Рембек резко кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Меня это устроит. — Затем, с явным усилием выдавив из себя дружескую улыбку, он продолжал: — Меня это дело касается весьма близко. Вы сами поймете, когда ознакомитесь с ним до конца.

— Я давно готов, — сказал я.

— Еще кое-что, самое последнее, мистер Тобин, — вмешался Кэнфилд. — Есть одна юридическая формальность. У вас не найдется долларового банкнота?

— Наверное. А в чем дело?

— Я попрошу вас передать его мне и подтвердить, что вы нанимаете меня, чтобы я представлял ваши интересы в данном деле.

Я повернулся в кресле, чтобы лучше его видеть, и спросил:

— Зачем это?

— Информация, которой клиент обменивается с адвокатом, — пояснил он, — строго конфиденциальна. Если когда-нибудь вас попросят рассказать про эту встречу и у вас появится желание отказаться, в подобном случае вы будете иметь все законные основания. — Увидев, как у меня вытянулось лицо, он добавил: — Ради Бога, мистер Тобин, уверяю вас, тут нет никакого подвоха. Я просто хочу дать вам возможность в будущем находиться под защитой закона, если возникнет непредвиденная ситуация и вы сами того пожелаете. Вручив мне один доллар, вы не теряете права излагать кому угодно, что пожелаете. Просто у вас появляется выбор.

— Но ведь эту историю расскажет мне мистер Рембек, — возразил я.

— Нет, мистер Тобин, ее расскажу вам я.

— Чтобы никто не мог подкопаться, мистер Тобин, — добавил Рембек. — Для вашего же блага.

Я смутно ощущал себя круглым идиотом, но сделал то, что от меня требовали: достал из бумажника долларовую купюру и передал ее Кэнфилду с просьбой представлять мои интересы. Он с самым серьезным видом выразил согласие. Я вернулся к своему креслу, и он сообщил мне подробности дела.

— Мистер Рембек состоит в браке, мистер Тобин. Осмелюсь сказать, в счастливом браке. И верность браку никогда не нарушает. Миссис Рембек — женщина с несколько неустойчивой психикой, у нее есть определенные проблемы, и мы все ей глубоко сочувствуем. Поэтому мистеру Рембеку необходимо для поддержания себя в нормальной физической и умственной форме изредка отдыхать от забот после напряженного рабочего дня, так сказать, на стороне, где он может найти утешение и насладиться обществом близкого друга.

Рембек, перебив его, серьезно произнес:

— Я продолжаю любить свою жену. Я хочу, чтобы вы это ясно поняли. К моей жене случившееся не имеет никакого отношения. Она замечательная женщина.

Я чувствовал нервный зуд. Если бы мой собственный случай не был так досконально известен и Рембеку, и каждому из присутствующих, то Рембек, безусловно, позволил бы себе сентенции типа: «с кем не бывает» или «вы, как мужчина мужчину, меня не осудите», и эти невысказанные его откровения повисли в тягостном молчании, создавая ощущение неловкости.

Молчание наконец нарушил Кэнфилд:

— Последние два года таким близким другом для него была молодая женщина по имени Рита Касл, в прошлом актриса на телевидении. Миссис Рембек конечно же ничего не знала ни о существовании Риты Касл, ни о ком-либо из ее предшественниц, и до сих пор не знает.

— Я хочу, чтобы так оно и оставалось, — вмешался Рембек. — Поэтому я и просил вас, чтобы вы пообещали не распространяться на эту тему. — Он опять сдержался и ни слова не добавил про мужское взаимопонимание.

Кэнфилд рассказывал:

— Возможно, мистер Рембек слишком доверился мисс Касл, переоценив ее порядочность. Как бы то ни было, он предоставил ей доступ к довольно крупной сумме денег. Наличными.

— Она взяла их и сбежала? — догадался я.

Кэнфилд вынул из кармана служебный конверт с официальным грифом и протянул его мне со словами:

— Три, дня назад она оставила в своей квартире эту записку.

Небрежно набросано от руки зелеными чернилами на серой бумаге: и ужасным почерком несколько фраз. Я с трудом разобрал их:


«Я ухожу. Я встретила настоящего мужчину, и мы вдвоем собираемся начать новую жизнь подальше отсюда. Ты никогда нас больше не увидишь».


— Это точно ее записка? — спросил я.

— Вы когда-нибудь видели подобный почерк? — вопросом на вопрос ответил Рембек. — Да, писала она. И пунктик насчет «настоящего мужчины» — очень в ее стиле.

В голосе слышалась горечь. Я подумал, что, несмотря на его заверения, он испытывает гораздо более глубокие чувства к «близкому другу», чем к своей супруге. С женой его связывало чувство вины, а к Рите Касл влекла страсть. Кэнфилд продолжал:

— Сегодня рано утром в номере мотеля в Аллентауне, штат Пенсильвания, было найдено тело мисс Касл. К счастью, владелец мотеля имеет некоторые связи с корпорацией, и, когда он обнаружил в сумочке дамы среди всяких мелочей визитку мистера Рембека, он предпочел позвонить нам, а не в полицию.

— А вообще в полицию звонили? — спросил я.

— Пока нет. Если вы возьметесь за эту работу, вам решать, сообщать им или нет.

— Где сейчас находится тело?

— Все еще в номере мотеля. Там ни к чему не прикасались.

Рембек сердито буркнул:

— Деньги исчезли.

Я спросил его:

— Вы думаете, что человек, с которым она сбежала, убил ее и забрал деньги?

— Это ведь очевидно, не так ли?

— Нет. Вероятно, но не очевидно. А как насчет владельца мотеля, мог он взять деньги? Если они были в сумочке, когда он вошел, взял бы он их?

Рембек перевел взгляд на Керригана, и тот ответил вместо него:

— Полагаю, вряд ли. Во-первых, ему можно доверять. Во-вторых, он спешил. В-третьих, он был в сильном волнении. В-четвертых, он поступил именно так, как положено поступать при подобных обстоятельствах, когда не обнаруживают денег, и у него не хватило бы ума взять деньги и все сделать как положено.

— Возможны и другие варианты, — усомнился я. — Но, скорее всего, это случилось именно так, как вы думаете. Она сбежала с ним, он убил ее и взял деньги.

— И я хочу до него добраться, — вмешался Рембек.

— Из-за денег? — спросил я.

— Нет.

— Потому что он ее убил?

Рембек покачал головой.

— Я, может, и сам бы это сделал, — обронил он, — если бы поймал ее.

— Тогда почему же?

— Потому что он присвоил ее. Она была моей.

Кэнфилд примирительно произнес:

— Мистер Рембек не жаждет личного отмщения, но хочет, чтобы дело как можно скорее прояснилось. Если ему удастся вернуть деньги, тем лучше, однако главная задача — установить личность того, кто в этом замешан. Как только предварительное дознание завершится, можете, с нашего благословения, передать убийцу в руки полиции.

Я спросил:

— Почему бы с самого начала не поручить расследование полиции?

— Откровенно говоря, мистер Тобин, — объяснил Кэнфилд, — мне кажется, что у местных властей в Аллентауне, штат Пенсильвания, при расследовании данного дела возникнут определенные трудности. Мы, по понятным причинам, не сможем изложить им всю предысторию, как вам, а не располагая полными сведениями, они вряд ли что-нибудь выяснят.

— А эта квартира, где она жила? — поинтересовался я. — Через нее можно выйти на вас?

Рембек обеспокоенно взглянул на Кэнфилда. Тот сказал:

— Мы точно не знаем. Однако считаем маловероятным. И все же полностью ни в чем нельзя быть уверенными. В самом худшем случае мистера Рембека могут вызвать на допрос, но он намерен утверждать, что держал квартиру для своего друга, живущего на Западном побережье и иногда приезжающего сюда по делам. Вышеупомянутый человек уже готов подтвердить показания мистера Рембека и заявить, что во время своего отсутствия сдавал квартиру мисс Касл. Этот человек и мисс Касл заключили соглашение об аренде.

Рембек добавил:

— Надеемся, что до дознания дело вообще не дойдет. Но, если дойдет, мы сделаем все, чтобы не допустить огласки. Я заметил:

— Убийцу, может оказаться, трудно найти, даже зная всю предысторию. Кто знает, сколько приятелей было у этой девицы? Вы говорите, она была актрисой на телевидении? Значит, у нее могла быть там масса всяких знакомых, и она могла завязать какие угодно отношения.

— Мы так не считаем, — возразил Кэнфилд. — Прочтите еще раз записку, мистер Тобин. Вы заметили, что она пишет: «Ты никогда нас больше не увидишь». «Нас» и «больше».

Я это заметил. Кивнув, я спросил:

— Вы полагаете, что мистер Рембек знает этого человека?

— Я должен знать, — подтвердил Рембек. — Думаю, это какой-то подонок, с которым она познакомилась через меня и который вскружил ей голову чуть ли не у меня за спиной.

Керриган, наблюдатель от корпорации, добавил:

— Более того. Почти наверняка он — кто-нибудь из нашей корпорации. В этом главная причина, по которой мы хотим разыскать его, для нас опасно, чтобы он разгуливал на свободе. Он должен выйти из игры.

— Через меня она могла познакомиться только с кем-то из наших людей, — объяснил Рембек. — Прохвостов у нас не так уж и много, а тех, кого я знаю, я не стал бы водить на ее квартиру.

— Вы навели справки о тех, кто отсутствует? — спросил я.

Рембек нетерпеливо кивнул:

— Это первое, что мне пришло в голову. Мы получили известие в двадцать минут восьмого утра. К двенадцати часам я составил список наших с Ритой общих знакомых, а к половине первого я их всех проверил, и каждый оказался там, где ему и положено было быть.

— Этот тип действует расчетливо и хладнокровно, — продолжал Керриган. — Он не хочет, чтобы его разыскивала корпорация, поэтому, наверное, планирует задержаться у нас на годик-другой, деньги пока припрятать, а затем под благовидным предлогом уехать.

— Получается преднамеренное убийство, которое он заранее готовил. Он вовсе не собирался бежать от вас с ней на край света, — заключил я.

— Он и меня, и ее облапошил, — резанул Рембек.

Кэнфилд с легкой улыбкой подытожил:

— Теперь вы видите, мистер Тобин, то множество причин, по которым мы стремимся его разыскать?

Я кивнул:

— Вижу.

— Вы возьметесь за эту работу?

— Не знаю. Чего конкретно вы от меня ждете?

Он, казалось, удивился:

— Чтобы вы нашли его.

— Я имею в виду детали, — разъяснил я. — Вы что, считаете, что если нанимаете на работу полицейского — бывшего полицейского, — то от него требуется только тихо посидеть где-нибудь в уголочке, подумать и он сразу сообщит вам, как зовут этого человека?

Кэнфилд, снова улыбнувшись, сказал:

— Нет, нет, мистер Тобин. Нам приходилось тесно взаимодействовать с полицией, и мы знаем, что из себя представляет их работа.

— Человек, которого вы хотите найти, находится внутри вашей корпорации. Чтобы добраться до него, мне самому нужно будет в нее проникнуть. Вы должны быть готовы показать мне все, что потребуется, и ответить на любые мои вопросы.

— Мы знаем, — кивнул Рембек. — Мы готовы.

— Я продолжаю рассуждать как полицейский, — предупредил я. — Но я прежде всего — порядочный и честный человек и гражданин.

Рембек прервал меня:

— Мы потому вас и пригласили, что вы, по сути, остались полицейским. Для любой работы нужен профессионал, а для этой особенно. Вот почему нам понадобилось привлечь такого специалиста со стороны, как вы.

— Если вы согласитесь на расследование, — подхватил Кэнфилд.

— Но о том, что я раскопаю, — сказал я, — мне придется доложить властям.

— Нет, — возразил Керриган. — Так мы не договаривались. Мы не самоубийцы.

— Давайте рассуждать здраво, мистер Тобин, — начал Кэнфилд. — Мы собираемся пригласить частное лицо как раз потому, что не можем допустить пристального внимания властей к данному делу. Если вы беретесь за эту работу, вы должны дать согласие, что ко всему, что вам станет известно о деятельности корпорации в ходе вашего расследования, вы отнесетесь с должной деликатностью и сохраните в тайне.

— Не уверен, что могу дать подобное обещание, — покачал я головой.

— Без этого у нас с вами ничего не получится, — возразил он и, наклонившись вперед, добавил: — Мистер Тобин, вам пришлось пережить немалые неприятности, но не упорствуйте из-за прошлых неудач. Когда вы служили офицером полиции, то находили возможным иметь дело с осведомителями, идти на некоторые уступки с целью получения фактов. У нас практически то же самое. Чтобы как следует выполнить работу, вы должны получить доступ к фактам, которые никаким другим путем вам не стали бы известны. Вряд ли будет честно воспользоваться ситуацией и сообщить затем их властям, не так ли?

Он был прав. Упрямство и косность мышления полицейскому не помощники.

— Ладно, — согласился я. — Если я возьмусь за работу, я дам вам такое обещание. Если я за нее возьмусь.

— По вполне понятным причинам время не терпит, — заметил Кэнфилд. — Какой срок вам нужен, чтобы принять решение?

— Мне необходимо поговорить с женой, — ответил я. — Естественно, обещание молчать будет касаться и моей жены. Она должна знать, чем я занимаюсь, поэтому я поручусь и за нее.

Кэнфилд кивнул.

— Разумно.

— Давайте по возможности упростим договорную процедуру, — предложил Рембек. — чтобы вам зря не мотаться туда-сюда, обговорим сейчас финансовую сторону на случай, если вы дадите согласие.

— Хорошо.

Рембек кивнул Уильяму Пьетроджетти, бухгалтеру, который до сих пор не произнес ни слова, так что я почти забыл о его существовании. Сухим и бесстрастным голосом Пьетроджетти заговорил:

— Мы предлагаем аванс в пять тысяч долларов, пятьдесят долларов в день, возмещение всех расходов, притом что расследование займет максимум десять дней, и премию в пять тысяч долларов, если дело закончится с удовлетворительным результатом.

— Мы, разумеется, оформим это письменным контрактом, как полагается, — добавил Кэнфилд.

— Условия вас устраивают? — спросил Рембек.

— Вполне, — ответил я. Имея пять тысяч долларов, я мог бы какое-то время не думать о деньгах. Кейт могла бы уйти с работы. А если я найду того человека, сумма возрастет вдвое. Да, условия меня вполне устраивают.

— Следующий вопрос — как платить? — продолжал он. — У вас есть какие-нибудь пожелания?

Я не понял, что он имеет в виду, в чем честно сознался.

Он пояснил, разведя руками:

— Отчасти это связано с вашими налогами. Вам, разумеется, придется внести в декларацию этот доход, и надо, чтобы сумма отчислений не превышала разумных пределов. Вы можете прямо сейчас получить первую сумму в качестве единовременной выплат или, если это вас больше устроит, мы сумеем распределить ее на двухгодичный период, или же, если вам немедленно нужны наличные, но вы предпочитаете рассрочку, то мы выдаем вам всю сумму наличными, а на бумаге растянем срок выплаты до января.

— У меня нет подобных проблем с налогами, — ответил я. — Я сразу возьму всю сумму наличными.

И кивнул, хотя я был уверен, что ответ показался ему слишком простым. Он предпочел бы немного пожонглировать этими пятью тысячами. Однако тем же бесстрастным голосом он продолжал:

— Другой вопрос — источник дохода. Возможно, вас спросят. Не от нас ли вы получили деньги, и тем самым поставят в затруднительное положение. Если вас это волнует, я буду рад помочь дам и вписать данный доход в рамки ваших обычных поступлений.

Я покачал головой:

— В этом нет необходимости. Если я возьмусь за работу, я ничего не буду скрывать. Если меня спросят, я отвечу, откуда эти деньги и как я их заработал. — Я взглянул на Рембека и добавил: — Не вдаваясь в подробности.

— Как вам будет угодно, — отозвался Рембек. — Вы еще что-нибудь хотите узнать, перед тем как принять решение?

— Мне больше ничего в голову не приходит.

— Прекрасно. — Рембек поднялся со словами: — Вас отвезут домой да моей машине.

— Не беспокойтесь, — сказал я, тоже вставая. — Я доеду.

Рембек сделал нетерпеливый жест.

— Я не из вежливости предлагаю, мистер Тобин. Если вы возьметесь за работу, нам всем придется торопиться. Вам понадобится съездить в Аллентаун, а быстрее, чем на моей машине, туда не добраться. И доставить вас домой на машине, чтобы вы поскорее поговорили с женой, тоже лучший способ.

— Ах, тогда конечно, — согласился я.

Рембек вышел из-за стола, усмехнувшись уголком рта.

— Попытайтесь расслабиться, мистер Тобин, — посоветовал он. — Никто на ваше целомудрие не покушается.

Глава 5

Сидя в одиночестве на заднем сиденье черного «линкольна-континенталя», я размышлял, правильно ли я отреагировал на предложение о работе. Расследование, как таковое, обдумывать не требовалось: если оно не содержало других элементов, кроме тех, что мне описали, это было прямое и честное предложение. В состоянии ли я выполнить расследование — другое дело, но ни с юридической, ни с моральной стороны я не должен был испытывать по поводу него угрызений совести.

Нет, сложность заключалась не в работе, а в моей на нее реакции. Мне ужасно хотелось притвориться, будто никакого предложения и не было, я мечтал вернуться к строительству моей стены и не думать ни о чем, кроме земли, кирпичей и бетонных блоков. Однако в глубине души я чувствовал некоторое возбуждение, мне не терпелось приступить к расследованию; это в какой-то степени явилось бы возвращением к потерянной мною жизни, задачей, соответствующей моей компетенции, работой, по которой я изголодался.

Моя реакция на их предложение объяснялась еще и чувством настороженности и недоверия, безусловно связанное с замешанным в данном деле Рембеком. Логически я понимал, что он говорит правду, что все они — бизнесмены, а не пособники Дьявола, покушающиеся на мою бессмертную душу. И все же, и все же… Я чувствовал себя простаком-деревенщиной, окруженным шайкой хитро улыбающихся мошенников, и все время ловил себя на мысли: «Чего же они от меня хотят?»

Это была моя первая поездка на лимузине и одно из первых путешествий из Манхэттена в Куинс на таком автомобиле! И эта двойная новизна нарушала ход моих мыслей. И все же к тому времени, когда мы свернули с бульвара Вудхавен и проезжали мимо оставшихся до моего дома последних четырех кварталов, мне удалось освободиться от неподвластного разуму какого-то иррационального недоверия, мешавшего мне принять решение.

Я указал на свой дом, и шофер притормозил прямо за моим «шевроле». Мне было неловко выходить из такого авто перед таким домом. Более некстати лимузин мог бы выглядеть разве что рядом с эскимосским иглу.[2] Я побрел к подъезду.

Перед тем как покинуть апартаменты Рембека, я позвонил Кейт в магазин, сказал только, что мне нужно кое-что обсудить, и попросил ее прямо сразу ехать домой. Она встретила меня у входа и изумленно поглядела мимо меня.

— Ты на этом приехал?

— Сейчас я тебе все расскажу, — сказал я, увиливая от ответа.

— Пойдем на кухню, — предложила она. — Я приготовлю кофе.

Мы прошли через коридор мимо лестницы.

— Где Билл? — поинтересовался я.

— Не знаю, где-то гуляет. Ты пообедаешь?

— Пока не решил. Как получится.

Я сел за кухонный стол и, пока она заваривала кофе и доставала тарелку с шоколадным печеньем, поведал ей всю историю. Она села напротив меня и, дослушав до конца, спросила:

— Ты хочешь взяться за это, Митч?

— Похоже на то. Я уже начал подумывать, что рано или поздно все равно придется подыскивать какую-нибудь работенку. Так почему не сейчас? Это дело поможет нам некоторое время продержаться на плаву. И работодатель не будет задавать мне лишних вопросов.

— Митч, прошу, не допускай, чтобы деньги все решали за тебя. Я уже говорила, что могу внести свою лепту и ничего не имею против, пока не подвернется что-нибудь подходящее.

— Такая лепта тебе не по силам.

— Не соглашайся только из-за денег, — настойчиво повторила она. — Обещай мне, Митч! Прошу тебя.

— Иными словами, ты не хочешь, чтобы я брался за их работу.

Она покачала головой:

— Нет. Я, собственно, этого как раз хочу. Но не ради денег, так будет не правильно.

— А как будет правильно?

— Ты стоишь на месте, — пояснила она. — Полгода назад ты словно застыл без движения, заглохший мотор. Может, это тебя снова заведет.

Я поднялся из-за стола и, пройдя через черный ход, вышел на крыльцо. От удлиненных вечерних теней вырытая яма снова стала похожей на могилу. У меня там были нагромождены кучи кирпичей, прикрытых брезентом, возвышающиеся словно уродливые грибы. Вот чем бы я хотел заниматься — работать руками и плечами, думать о лопатах выкопанной земли, проверять глубину ямы, следить за уровнем стены, чтобы очистить сознание, думать вплотную лишь о подробностях, касающихся строительства стены, чтобы в мыслях не осталось места ни для чего другого.

Значит, ради денег. И чтобы вселить в Кейт надежду.

Я вернулся на кухню.

— Мне надо собрать кое-какую одежду, — просто сказал я. — Не знаю, сколько мне придется пробыть в Аллентауне.

Глава 6

Аллентаун расположен приблизительно в девяноста милях к западу от Нью-Йорка. Мы вернулись в Манхэттен, захватили Роджера Керригана, наблюдателя от корпорации, на углу Третьей авеню и Тридцать четвертой улицы и час двадцать минут спустя, не доезжая Аллентауна, съехав с шоссе 22, остановились на посыпанной гравием площадке перед мотелем «У дороги».

Керриган сначала попытался завязать светскую беседу о бейсболе, о кино и прочем — в поисках темы, которая могла бы заинтересовать меня. Однако ни желания разговаривать, ни простой вежливости не было и в помине с моей стороны, так что через некоторое время он умолк, и мы в молчании продолжали нестись на запад каждый в своем углу лимузина.

Мотель «У дороги» был явно дешевым, но построенным недавно, так что мишура и позолота еще не успели поблекнуть и, казалось, вполне заменяли добротное качество. По дороге мы проезжали мимо подобных отельчиков более ранней постройки, и они наглядно демонстрировали, как они будут выглядеть, когда обветшают, а пока мотель «У дороги» красовался показным блеском, и остановившийся перед ним лимузин вовсе не выглядел нелепо.

Владелец мотеля, которого мы застали за конторкой дежурного клерка, оказался приземистым, полным, беспокойным мужчиной с густыми усами и проглядывающей лысиной. Этот человек, насколько я мог судить, в прошлом не раз терпел неудачи в предприятиях малого бизнеса и которому в будущем, видимо, предстояло испытать то же самое. Его звали Уильям Макнейл. Он нас ждал. Когда Керриган представился, Макнейл немедленно встал, снял ключ со стенда и вышел из-за конторки со словами:

— Я покажу вам, где она.

Мы последовали за ним и снова очутились перед мотелем.

Едва минуло шесть часов вечера. Слева находилась подъездная дорожка, ведущая к шоссе 22. Прямое, как линия, в четыре ряда шириной, шоссе, казалось, убегало прямо к солнцу, заходящему за горизонт где-то в районе Харрисберга. По шоссе со скоростью шестьдесят миль в час проносились грузовики, сверкая под оранжевыми отблесками солнца алюминиевыми боками и отбрасывая очень длинные, тонкие и бледные тени.

Мы прошли вдоль оштукатуренного фасада мотеля, мимо выкрашенных пастельной краской дверей с серебряными номерами. Солнце светило нам в глаза, заставляя склонять головы, словно трое раскаявшихся грешников. Рядом с каждой дверью находилось окно, и везде жалюзи были опущены.

— Я ее не касался, — сообщил Макнейл, обернувшись через плечо. — Мебель не передвигал и вообще ни до чего не дотрагивался.

Он открыл дверь под номером 9 с висевшей на ручке табличкой «Не беспокоить». Макнейл снял табличку, объяснив нам:

— Я сам ее сюда повесил. Чтобы никто сюда не заходил.

Войдя, он нажал на выключатель, а затем сделал шаг в сторону, пропуская нас с Керриганом, и закрыл дверь.

Комната была узкая и длинная, с гладкими бежевыми стенами, потолок без лепнины, пол покрыт рыжеватым ковром. По одну сторону были дверь и окно, под окном — батарея. На противоположном конце слева — шкаф, справа располагалась ванная комната. Там стояли две кровати изголовьями к правой стене, разделенные тумбочкой под дерево с лампой в стиле модерн. Между кроватями и левой стеной едва можно было протиснуться. Ближе к нам, у правой стены, был длинный низенький туалетный столик, тоже под дерево, над ним на стене висело большое зеркало, а рядом стояло маленькое, обитое тканью кресло с деревянными плоскими подлокотниками. За кроватями, у ванной комнаты, находился небольшой темного дерева письменный стол с придвинутым к нему деревянным стулом. На почти пустой левой стене, в центре, висела длинная картина с пейзажем осеннего леса. Картина была похожа на головоломки, которые я складывал в детстве.

На первый взгляд комната производила совершенно обычное впечатление. На туалетном столике лежал открытый небольшой чемоданчик, битком набитый женскими тряпками. У ближней кровати аккуратно стояла пара туфель на высоких каблуках. На спинке дальней кровати — перекинуто белое банное полотенце. Спали только на одной кровати — на ней до сих пор валялись мятые простыни.

Полотенце было испачкано кровью, видневшейся на нем едва заметной, похожей на ржавчину прожилкой. А в тумбочке между кроватями не хватало одного ящика.

Макнейл прошел в глубь комнаты и остановился, глядя на пол между кроватями.

— Вот она.

Керриган, очевидно, не имел ни малейшего желания ее разглядывать. Он отступил в сторону, а я прошел вперед и встал рядом с Макнейлом.

Они всегда выглядят мертвыми. Глупо, наверное, так говорить, но это правда. Я видел подделки в кино и на телевидении, а за время моей работы в полиции насмотрелся на подлинные, и тут уж никаких сомнений быть не может. Настоящий труп выглядит так, словно никогда и не был живым.

Она лежала лицом вниз, обнаженная, с распростертыми кверху руками, как у акробата, тянущегося к трапеции. На затылке зияла рана, светлые волосы были перепачканы запекшейся кровью. Тело, насколько я мог его видеть, оставалось нетронутым. Похоже было, что она только что вышла из душа, шла между кроватями и ее ударили чем-то тяжелым ударом сзади.

Во время падения ее взмахнувшая рука зацепилась за ручку ящика и выдвинула его из тумбочки на пол, где он и лежал рядом с телом, как коробка для пожертвований. Из ящика выпали канцелярские принадлежности и Библия, и теперь они рассыпались вокруг тела, а Библия обложкой вниз валялась у левого локтя трупа.

— Мне ее перевернуть? — спросил Макнейл.

— Нет. Не дотрагивайтесь ни до чего. — Я огляделся. — Все ее вещи на месте?

— Да, сэр, — с готовностью подтвердил он. — У нее были только чемоданчик и дамская сумочка.

— А сумка где?

— Я положил ее в сейф у себя в бюро.

— Где она лежала? Когда вы вошли сюда, где вы ее нашли?

— На туалетном столике, рядом с чемоданчиком.

— Прежде чем мы позвоним в полицию, положите ее обратно туда, где она лежала.

Макнейл облизал губы и перевел взгляд на Керригана:

— Мы будем вызывать полицию?

Керриган пожал плечами:

— Как он скажет. Здесь командует он.

— Я надеялся…

— Вы думаете, что огласка вам повредит? — спросил Керриган. — Нет, приятель, она, наоборот, создаст вам рекламу. Все захотят остановиться в мотеле, где произошло убийство.

— Вы так считаете? — с надеждой спросил Макнейл. Я прошел к ванной комнате и заглянул внутрь. В корзине для мусора валялась обертка от мыла, и больше ничего. В платяном шкафу было множество проволочных вешалок, на двух из них висели платья, на одной женские брюки. На полках — ничего. На полу — пара женских кожаных туфель. Простых. На задней стене шкафа на крючке болталась пара женских чулок.

Под пристальными взглядами Макнейла и Керригана я быстро осмотрел номер и не обнаружил ничего, представляющего интерес. Закончив, я обронил:

— Ладно. Это все?

— Есть еще ее машина.

— Машина?

— Она стоит перед входом, — сообщил Макнейл. — Маленький голубой «мустанг».

— Давайте осмотрим машину.

Перед мотелем проведенные под углом на черной поверхности площадки белые линии указывали, где постояльцам следует парковать машины, развернув их к дверям бунгало. Голубой «мустанг», чистенький и блестящий, с открытыми окнами, вписывался между полосками, в любой момент готовый сорваться с места. Солнце уже полностью опустилось за горизонт, и воздух наполнился серовато-зеленым светом. Чуть поодаль, по шоссе на запад и восток, с грохотом проносились грузовики и прицепы. У другого конца мотеля, рядом с лимузином, как раз притормозил автомобиль. Поймав мой взгляд, Макнейл поспешил сказать:

— Моя жена ими займется.

— Я хочу потом с ней поговорить.

— Да, сэр.

В салоне «мустанга» ничего не оказалось, кроме пары белых перчаток в бардачке и экземпляра «Атлантического ежемесячника» на заднем сиденье. Но, когда я подошел к багажнику, там торчали ключи, воткнутые в замок.

— Поглядите-ка! — воскликнул Макнейл. — Я их раньше не видел!

— А вы раньше обходили машину?

— Нет.

— Значит, они там и были. — Я обратился к Керригану: — В багажнике у нее находились деньги, во втором чемодане или в какой-нибудь другой сумке. Он слишком спешил и не стал возвращаться, чтобы положить ключи в ее сумочку.

— Однако он забрал ключ от бунгало, — заметил Макнейл.

— Он его недалеко увез, — возразил я. — Наверняка выбросил по дороге в траву.

По направлению к нам двигалась, звеня ключами, толстая грузная женщина, за которой полз вновь прибывший автомобиль, видавший виды черный «бьюик» с сидевшей в нем беспокойного вида молодой парочкой. Я спросил Макнейла:

— Где мы можем спокойно посидеть и побеседовать?

— Мы живем в квартире за конторкой дежурного клерка. — Толстухе, к тому моменту поравнявшейся с нами, он сказал: — Бетси, это люди из Нью-Йорка. Они хотят поговорить с тобой, когда у тебя найдется свободная минутка.

Бетси — имя ей совершенно не подходило — поглядела на нас из-под насупленных бровей с видом властной женщины, которая привыкла всю жизнь погонять мужа, как погонщик — мулов, и чертовски от этого устала. Она небрежно кивнула нам в знак приветствия, бросив на ходу: «Когда я освобожусь», и прошлепала дальше. Мы отступили в сторону, давая дорогу «бьюику», в котором мимо нас проехали нервно моргавшие и глядевшие прямо перед собой молодые люди.

Мы вернулись в бюро, и Макнейл провел нас через конторку, потом через занавешенный дверной проем в маленькую гостиную, заставленную тяжеловесной мебелью, которая, вероятно, лет двадцать назад приобреталась для комнаты вдвое большей по размеру. Макнейл усадил нас и пару минут изображал из себя гостеприимного хозяина, предлагая по желанию — кофе, пиво, спиртное, пододвигая и отодвигая пепельницы, пока я не сказал:

— У меня только одно желание — минутку с вами побеседовать.

— Простите, — извинился он. — Конечно, вы правы. — Он тут же сел и сложил руки на коленях.

Я спросил:

— Вы можете описать мне мужчину?

— Какого мужчину? — не понял он.

— Того, с которым она приехала, — объяснил я.

— Нет. Она приехала одна. Говорила, что собирается здесь вскоре с кем-то встретиться. Но, если он и появлялся, я его не видел.

— Судя по всему, он появился, — заметил Керриган.

— Вы думаете, это он и был? — заинтересовался Макнейл.

— Когда она прибыла сюда? — продолжал я, не отвечая.

— В понедельник. Приблизительно в это же время.

А сейчас был четверг. Я спросил у Керригана:

— Сходится? Когда она сбежала?

— Наш друг обнаружил записку в понедельник вечером. Риту он в последний раз видел в субботу.

— Ясно. — Я взглянул на Макнейла. — Значит, она приехала сюда в понедельник. Она выбрала мотель, зная, что вы связаны с мафией, или это просто совпадение?

При слове «мафия» Макнейл вздрогнул, из чего я заключил, что, как бы там ни было на самом деле, в душе он убедил самого себя, что не имеет к мафии никакого отношения.

На мой вопрос вместо него ответил Керриган:

— Рембек много путешествует. Возможно, он здесь с ней несколько раз останавливался и она запомнила. Про то, что существует какая-то связь с корпорацией, ей известно не было.

Макнейл с готовностью закивал, радуясь возможности избежать неприятностей.

— Верно, — подтвердил он, — мистер Рембек несколько раз останавливался у нас. Не знаю точно, была ли с ним именно эта дама, но мистера Рембека я хорошо помню. У него автомобиль вроде того, на котором вы приехали.

— Вернемся к женщине, — прервал я его. — Какое имя она использовала?

— Рита Маннерс.

Я уточнил, какую она записала фамилию в книге регистрации, и он повторил «Рита Маннерс», а Керриган удивился, какое это имеет значение.

Словом, не стоит браться за невыполнимые задачи. Лучше уж научиться тому, чему реально научиться: в частности, защите от саморазрушения. Дабы таланты и амбиции не сделали из вашей жизни то, что искусствоведы называют прогрессирующей руиной, их надо уметь направить и ограничить. Например, передоза мечты, как и любая передоза — гибельная вещь. Она заставляет выпасть из действительности в виртуальность и похоронить свои планы и надежды в груде фантазий и грез. Зато мечты, направленные на развитие личности — бесценный стимул. Они помогают выявить реальные потребности человека. Но, отправляясь за этой бесценной информацией, вы наверняка споткнетесь об очередной «корень проблемы»: человек начинает фантазировать именно потому, что еще не научился мечтать.

— Да особенно-то никакого, — ответил я. — Просто она решила поиграть в слова, и мне стало интересно, насколько она заигралась.

— Поиграть в слова?

Вначале эта мысль кажется парадоксальной, если не сказать глупой: что значит «не научился мечтать»? Мечтать умеют все — даже умственно отсталые! Да, безусловно. Разница лишь в качестве мечты. Представьте себе, что мечты — это своего рода приборная панель вашего сознания. Вы держите курс по показаниям приборов. То есть в конечном итоге прибудете именно туда, куда вам укажут мечты. Конечно, хотелось бы иметь максимально достоверные и максимально подробные показания, ведь от них зависит слишком многое, практически все… Чего доброго, ложные мечтания заведут вас на край небес, а оттуда швырнут на край земли — и настанет ваш личный конец света. Исправные, но примитивные приборы заставят изворачиваться, действовать по наитию, доверять интуиции и прочим не слишком надежным материям. Понимаете теперь, каково значение мечты в человеческой судьбе?

— Ее фамилия Касл,[3] то есть «замок». Иначе «большой дом». Рита Манор[4] — «усадьба». Но она не захотела взять имя, которое сразу бы привлекло внимание, поэтому переделала его в Риту Маннерс с обычным написанием.

Ну, а теперь вообразите себе другую картину, гораздо более умилительную: вот мечтает маленький ребенок, не достигший пятилетнего возраста. З. Фрейд считал, что желания, сформированные на протяжении этой «пятилетки», становятся для личности подсознательным ориентиром на всю оставшуюся жизнь. Удовлетворение или отсутствие удовлетворения базовых потребностей заставляет взрослого индивида совершать те или иные поступки — и часто такие, каких он и сам от себя не ожидал. Но чего может хотеть двух-, трех-, четырехлетний малыш? Разумеется, речь не идет о конкретных «симптомах успеха», принятых в обществе, — о всяких там красных феррари, Нобелевских премиях или запредельных рейтингах. В детском сознании все гораздо проще: счастье складывается из ощущений безопасности, родительской любви, удовлетворенного любопытства и удовлетворенного аппетита. О чем-то в этом роде мечтают все дети. Вот только способы достижения счастья «по младенческим образцам» по мере взросления малышни начинают отличаться друг от друга.

— Ну и что с того?

Если человек не поработает над своими мечтами сознательно, он будет искать все тех же невинных детских радостей, хотя средства достижения желаемого будут уже вполне взрослыми и отнюдь не невинными.

— Это дает о ней кое-какое представление, — пояснил я, — и может помочь нам лучше ее узнать, а возможно, и вычислить, каким она мыслила себе настоящего мужчину.

Керриган сделал на сей счет откровенное предположение.

Скорее всего, средства, которыми он воспользуется, будут… случайными. Действуя спонтанно, без предварительного осмысления целей и задач, индивид, как правило, хватается за первое, что под руку подвернется. Хорошо, если под руку подвернется конструктивная идея, ориентированная на оптимальный выбор — и в личном, и в профессиональном плане. А если нет? Ведь тут как повезет! Выдали приборы ошибку — и готово: «пилот» уже обламывает свое неповторимое «Я» согласно стандарту успешной, перспективной, благополучной… посредственности; или пытается возлюбить начальство как отца и мать свою в едином лице; или путает личное с общественным так, что только щепки летят; или вообще приходит к выводу, что самый короткий путь к счастью — это искусственный сон, желательно непрерывный.

— Нет, — возразил я. — Я уже знаю, что она была натура сложная.

Первые удовлетворения, первые удачи, первые приятные ощущения формируют основу для дальнейшего научения. Личность привыкает к тому, что счастье есть последовательность определенных действий и событий. Стараясь повторить тот самый первый прилив эйфории, человек снова и снова совершает заветные действия и провоцирует знакомые ситуации. Цепочка закрепляется, маршрут уточняется, пилот превращается в автопилот — то есть, соответственно, перестает реагировать на приближение опасности и просто выполняет заданную программу.

Вошла жена Макнейла, отчего гостиная сразу как будто уменьшилась в объеме, и, ни к кому конкретно не обращаясь, проворчала:

Но однажды сознание наконец-то проснется и примет участие в безумном полете. Вероятнее всего, это будет ужасное пробуждение. Вопросы вроде «Куда это меня занесло?» и «Что я здесь делаю?» не получат ответа и не изменят положение дел, поскольку неверная установка, укоренившись в мозгу, проросла в подсознание всеми своими корнями и закрепилась намертво. Ее уже нельзя выкорчевать целиком, без остатка: часть ее «корневой системы» непременно застрянет в подсознании. Логические объяснения типа «так же нельзя» и «это неправильно» никакого результата не дадут. Человеческая психика — не компьютер, отмена последних действий и возвращение в точку исходной ошибки здесь не предусмотрены. Трудно бывает смириться с тем, что полное исправление ситуации невозможно — так же, как и возврат к себе прежнему. И значит, приходится не «начинать все заново», а пересаживать то, что выросло, на новую почву и с трепетом ждать: приживется, не приживется? Вот в какую переделку можно попасть, пренебрегая совершенствованием техники мечты.

— Если те двое женаты, то я царица Савская.

Макнейл похлопал рядом с собой по дивану, приглашая ее присесть.

Мечтать качественно, «по-взрослому» мы начинаем по мере накопления опыта. Можно даже сказать, что в первую «пятилетку» своего земного существования человек еще не мечтает, а только хочет. Потом он учится фантазировать, как бы нащупывая особенно привлекательные направления для того, чтобы с возрастом составить маршрут вполне самостоятельной, детализированной, адекватной мечты. Вот она-то и должна служить в качестве стимула и ориентира, а вовсе не младенческое хотение и не подростковое фантазирование. В идеале, конечно. Поскольку множество людей так никогда и не выйдет из пубертатного периода, что бы они себе там ни воображали. Их желания, их стремления, их амбиции навсегда останутся в рамках инфантильного, незрелого сознания. Их жизнь будет крутиться волчком, насаженная на этот стержень, производя больше шума, чем пользы.

— Садись, Бетси.



Помогут вам лучше козявочки, мои дорогие пиявочки



Главные достоинства зрелой, полноценной личности заключаются в ее высокой сопротивляемости, в способности здраво оценивать ситуацию и в умении решать проблему, а не прятаться от нее. Казалось бы, при таких козырях самостоятельная натура, избавленная от инфантильных заморочек, должна стать образцом для подражания и предметом восхищения в обществе. Увы. Обществу отнюдь не всегда требуются самостоятельные, зрелые, здравомыслящие граждане. Это плохие потребители и исполнители. Их не разведешь на бабки и не пошлешь на амбразуру под девизами «Так надо!», «Это круто!», «Страна зовет!» и т. п. Им придется что-то объяснять, доказывать, выкручиваться, предоставлять информацию к размышлению — а они, глядишь, поразмыслят-поразмыслят, да и откажутся.

В этом плане инфантил намного проще в использовании и намного уступчивее в прессинге. А уж если он готов вытерпеть совершенно нечеловеческие условия — лишь бы это недолго продлилось, лишь бы сделать, что велят, и убраться подальше от неприветливой действительности в мир сладких грез — чего ж еще желать? Между прочим, зрелая личность в аналогичных обстоятельствах начнет права качать, документы требовать, в высшие инстанции напишет, хипеш поднимет… Оно нам надо? В ответ большинство социальных структур звонкими пионерскими голосами бодро прокричат: «Не-е-е!!!» Люди, которые намерены блюсти собственные интересы, чересчур активны и самостоятельны. И начинают раздражать общество еще в школе. А точнее, в детском саду.

Уже в этом раннем возрасте воспитатели предпочитают бойким сорванцам болезненных тихонь. Установка на послушание, накрепко вбитая в подсознание ребенка, избавляет воспитателей, преподавателей, начальников, да и самих родителей от излишних хлопот. Или им так кажется, что избавляет. Поскольку внутренний Ребенок далеко не всегда соглашается выполнять приказы внешнего или внутреннего Родителя. Он, как мы уже говорили, отнюдь не всегда податлив и внушаем. У некоторых инидивидов Ребенок — злокозненный негативист. Значит, он непременно попытается удовлетворить свои потребности — но не явно, а действуя под прикрытием формальных оправданий. Как говорил кот Бегемот, «недружелюбно насупившись»: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус и еще считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное»[106]. Так и Ребенок дает понять: я хороший, смирный, но если ты меня поймал, предупреждаю — не дерись! Тебе же хуже.

Кстати, Ребенок не врет. Он может не понимать, чего от него хотят, может изворачиваться, может не говорить всей правды, но он не врет — и когда действительно слушается Родителя, и когда вроде бы не шалит, но предупреждает: если что — я древняя и неприкосновенная психологическая сущность… Попытки «изничтожить» эту структуру приведет лишь к тому, что эмоциональный гейзер превратится в гигантскую скороварку под давлением. Однажды вся система непременно рванет и не оставит от личности камня на камне. Запереть часть своего «Я» и выбросить ключик — опасное решение. Эмоциям необходимо предоставить возможность адекватной реализации. Только тогда они приобретут нормальный, зрелый вид. И бушевать перестанут, потому как упадет давление в «скороварке». Процесс социализации Ребенка похож на строительство плотин и шлюзов на реке: грамотный расчет, много стройматериалов и постоянный присмотр. Зато и депансы[107], как сказал Козьма Прутков, немалые: вы получаете зрелую личность и комфортное мироощущение.

К сожалению, в такую дальнюю даль воспитатели не заглядывают. Их в основном интересуют собственные депансы: минимум затрат, максимум покоя. Вот почему самоактуализация до сих пор так и не стала доброй традицией. Наоборот, идущему этим путем приходится преодолевать не только внутреннее сопротивление, но и внешнее. И вдобавок инфантильными особами (если не сказать «особями») легко манипулировать. Чем больше у человека личных и личностных проблем, тем легче превратить его в марионетку. «Кукловодов» не останавливает даже элементарная жалость к тем, кто стар, беден или болен. Среди разрозненных внешних воздействий выделяется могучая, алчная сила, манипулирующая сознанием людей. Ей можно дать название «корыстные спасатели».

Для обширной социальной категории людские несчастья — хлеб насущный. И не только хлеб, а еще масло, икра, омары и фондю бургиньон с соусом по выбору заказчика. Отказаться от подобной диеты трудно. Даже если подопечный выздоровел и то и дело пускается в пляс, разбрасывая розы, словно ветреная пастушка на сельском празднике. Следовательно, пастушке (или пастушку) необходимо прошептать на ухо неутешительное «Memento mori!»[108] — и тут же назначить повторный курс психотерапии с посещением сеансов ароматерапии и плясотерапии, если уж ему так не терпится потанцевать среди цветов. Также можно предложить «старинные китайские отвары», «суперсовременные западные технологии» и «древнюю бежевую магию госпожи Серпентины», прославленной тем, что чистила карму нашим космонавтам после длительного пребывания на орбите и нашим политикам — после длительного пребывания у власти.

Да, именно так обстоят дела с индустрией помощи при депрессивных состояниях: человек попадает в психологическую ловушку, из которой его спешат не вызволить, а выкупить — но только за его же собственные деньги. Весь свободный рынок строится на том, что на любой товар, на любую услугу, на любую технологию непременно найдется покупатель. Почему бы не взять в оборот такие сферы жизнедеятельности, в которых даже не требуется реклама, где роль рекламных средств выполняет чувство отчаяния? К сожалению, в рядах коммивояжеров, продающих средства от депрессии, вам вряд ли встретятся профессионалы, отвечающие за свои действия. Скорее всего это будут авантюристы и шарлатаны. Первые ведут разведку боем, вторые занимаются мародерством.