Елена Александровна Кабанова

Бокс, лохотрон и кодекс самурая



Оглавление

Хотите бублики? Гоните рублики!

Комсомолка, студентка, отличница…

Убить старушку за двадцать копеек!

Моя неношеная слава

«Утром стулья – вечером деньги»

Не каждый лысый – в молодости брюнет!

Партнерство или сделка? Чувство или профессия?

Эротический караул у Мавзолея

«История, сэр, солжет, как всегда»

Психологическая зависимость от парадного портрета

Хотите бублики? Гоните рублики!





Привет, это опять я, бяка Лялечка. Вы рады, что я снова с вами? Думаю, да, раз вы это читаете. Ну что, дорогие мои, хорошие, поговорим за жизнь? Да мы, собственно, ничем другим и не занимаемся. Остается надеяться, что это занятие не прогрессирует и в конце концов не превратиться в конструктивную критику действительности. Жутко неконструктивное (и жутко бесперспективное) времяпрепровождение. Наверное, это леденящее кровь превращение душевной трепотни в гражданскую позицию происходит потому, что время мстит всем, кто его убивает. В частности, время лепит из выжившего Данко назойливого брюзгу и заставляет старых Данко свято верить в то, что мир кончается вместе с ними. А нечего было бессмысленно бегать по лесам и пустошам с донорскими органами в руках и предвыборными обещаниями на устах! Бестрепетное предводительство, мощная харизма, действенные слоганы, изощренный цинизм и глубокий артистизм – достоинства политика, достигшего пика карьеры. У остальных они же – всего лишь дурные привычки, обременительные для обладателя и мучительные для окружающих. К сожалению, немногие «обладатели» понимают: вышеупомянутые таланты надо не развивать, а подавлять и вводить в рамки хороших манер. И среди хороших манер первейшая: не ври из любви к человечеству - ври из корыстных побуждений!

Если бы этой заповеди следовала большая часть человечества, мир был бы удобнее, понятнее и рациональнее. А как же! Конечно! Ведь мы, по крайней мере, не комплексовали бы по поводу всего подряд: и мужики нам попадаются какие-то корявые, и еда у нас какая-то безвкусная, и воздух в наших городах какой-то низкокислородный, и культура в наши дни какая-то коммерческая, и мода наша какая-то уродливая… Впрочем, мода всегда уродлива для тех, кто не может ей следовать. Наверное, причина комплексов наиболее чувствительной части поколения – а именно негативные высказывания старших по поводу фасонов одежды и по поводу фасонов культуры, еды, любви – есть не что иное, как побочный продукт… старения. Когда человек стареет, он не может не возмущаться тем, что у него еще есть шанс впасть в детство – но никак не в молодость. Думаю, каждый замечал, что старшее поколение вечно само себе рассказывает сказки насчет своей молодости: и какое это распрекрасное было времечко, и какие жизнь преподносила сюрпризы, и какие дивные фантазии пополам с высокими мечтами обуревали душу, и как хотелось и моглось, и все такое прочее в том же роде. Это и есть вранье из любви к искусству – пардон, из любви к человечеству. Дабы сохранить образ ушедшей эпохи. Столь же далекий от реального облика той самой эпохи, сколь райские кущи далеки от канала «Культура».

Не знаю, каковы они, истинные намерения лгунов, громоздящих свое вранье на чужое и сверху, точно розочку на торт, помещающих наивысшую форму лжи  - «статистические данные». Видимо, в каждом отдельном случае разные. Но эффект один: молодежь начинает тянуться за всякими мумифицированными Прометеями довелосипедной эпохи, переносить на себя завышенные требования, созданные по образу и подобию якобы рассекавших родные просторы Илюш, Алеш и Добрынь, примеривать на себя вооружение и кольчуги Пересветов и Ослябей, пока не вывалится из седла жизни окончательно. Как говорится на немилом для патриотов Западе, «упс». Готово новое поколение не реализовавших себя в этом измерении романтических мечтателей. А если быть не слишком деликатным, то это – задел для формирования нового поколения брюзгливых вралей. Обманутые рано или поздно сами становятся обманщиками. То ли потому, что всем хочется компенсировать собственные страдания, то ли в силу стереотипного мышления – пардон, из уважения к национальной традиции.

А за эту традицию традиционно расплачиваются «наши младшенькие». Вместо самостоятельного, полноценного выбора, связанного непосредственно с реальностью, мы часто ведем существование в мире выдуманных идеалов и слежавшейся, словно геологические пласты, старинной лжи насчет «славного былого». В сочетании со страхом, который испытывает любой тинейджер, вступающий во взрослый мир, желание удрать в великолепное, прямо-таки сказочное прошлое может сформировать целую эпохальную тенденцию. В науке ее называют пассеизмом. А желание удрать хоть куда-нибудь – эскапизмом. Иногда пассеизм охватывает целые континенты и становится просто-напросто культурной тенденцией. Тогда, конечно, отдельному пассеисту полегче живется: он, как ни странно, становится человеком чрезвычайно современным, тонко чувствующим изгибы, извивы и закавыки времени. Ну, а если всемирной тенденции не сложилось, пассеист оказывается нервным придурком, не пережившим тягот полового и социального созревания. И эта ситуация отнюдь не кажется удивительной.

Удивительно другое. Есть люди, которым хочется не убежать в сказку, имевшую место где-то и когда-то – нет, им хочется превратить сегодня и сейчас в ту самую сказку. Или в сказку, еще более сказочную. Их, собственно, не интересуют три весьма важных обстоятельства: а) есть ли у них способности для подобных славных дел; б) есть ли у окружающих потребность оказаться в сказке (где, как известно, полным-полно не только добрых кудесников, но также и злых чародеев – всегда есть шанс нарваться); в) есть ли у реальности возможность для подобных преобразований. Именно эта категория – непонятливых энтузиастов – чрезвычайно полезна бывает вралям всех мастей. И пророкам, талдычащим о скоропостижном, неотвратимом и далеко не счастливом конце света; и старичкам, вечно привирающим насчет своей молодости, совершенно так же, как рыбаки привирают насчет своего улова; и лидерам, использующим  свою тщательно отделанную харизму в качестве светофора для народных масс; и обыкновенным мошенникам, ищущим лоха на предмет осуществления великого принципа «Деньги ваши стали наши». Энтузиаст всем обязан и всех снабдит чем может. Одних – эпигонами, других – биографами, третьих – электоратом, четвертых – материальной базой. Вернее, материальной базой – всех, а дополнительные услуги – по требованию. Мир держится на плечах молодых, которые еще недостаточно опытны, чтобы спросить: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром? А?»

Но главная проблема не в деньгах, что бы себе ни думала самая прямолинейно мыслящая прослойка общества. Проблема именно в том, с чего мы начали разговор – во вранье. Оно приносит много неприятностей людям неопытным, доверчивым, ищущим всякие там идеалы, «делать жизнь с кого», тактики, стратегии, методики ила просто хитрые приемчики. Иначе говоря, дезадаптированной части населения. Под эту категорию, разумеется, не только молодежь подпадает. Но я, бяка Лялечка, собираюсь говорить о таких, как я. О тех, кому приходится расхлебывать все, что заварили старшие. И заодно тратить огромные силы, защищаясь от всевозможных мифов, сказаний, легенд и баек, иначе те же старшие оставят тебя в дураках. Причем не корысти ради (такие мотивы хотя бы понятны), а токмо волею пославших мя «идейных соображений». Проще говоря, старшие пытаются одурачить нас тем же, чем в свое время одурачили их самих. И нам стоит хотя бы примерно представлять, какими «идейными соображениями» станут нас угощать – или точнее, пичкать – на нашем жизненном пути.

Комсомолка, студентка, отличница…

Я вспомнила ее имя только через пару минут беседы. Нет, не тогда, когда мы уже в «Кофемании» сидели за знаменитым тамошним капуччино, а сразу после того, как столкнулись нос к носу прямо на улице. Я еще пыталась вспомнить, где видела эту волоокую деву с дли-и-и-иными русалочьими волосами, обтекающими тело, словно речная вода, и притом аккуратно разделенными на пробор – а «русалка» уже простирала объятья с криком: «Лялька! Это ты? Надо же!» В общем, стою, оживленно болтаю на тему «Сколько лет, сколько зим», а сама мучительно вспоминаю, как же зовут эту девушку, которая настолько мне обрадовалась, что аж забыла представиться. Или потому и не представилась, что не понимала, насколько я о ней забыла? Нет, кое-что в моей памяти задержалось: она училась в параллельном классе, была отличницей, даже медалисткой, но неплохой, в общем-то, девкой – училась себе и училась. Очень надеялась на хорошие отметки. И, кажется, поступила сразу – на дневной, в довольно престижный вуз… Да, но как же ее звали? То есть не звали (она же не померла – вот, стоит передо мной, русы косы распустила, глазами моргает), а зовут? Наконец, вспомнила. Лидия. Вернее, Лида. «Хорошая девочка Лида» – в отчаянье он написал».

Словом, мы пару минут побеседовали, а потом завернули в «Кофеманию», сели и завели ту же бодягу: вот, мол, как нас жизнь разметала! Кто где! А ты того видела? А этого? А такая-то, представляешь, замуж вышла! Да, за своего, с которым еще в школе! А эти, которые всегда были вместе – никогда не поверишь! – расстались! А историчка, которую мы прозвали «выжившей из ума черепахой Тортиллой», померла! От старости! Вот бедная! Нет, подобные диалоги непередаваемы, потому что практически не являются диалогами. Один из «собеседников» мычит и жалко морщится – видимо, надеется, что его гримасы сойдут за добрую улыбку; второй тараторит, словно боится, что аудитория разбежится или пошлет его «в даль светлую». Так и в этот раз: Лида трещала сорокой, а я и не мычала, и не телилась - только смотрела в кофейную пенку с узором из шоколадной крошки и думала, как бы поделикатнее слинять. Неожиданно ухо уловило знакомое имя. Я автоматически подала реплику:

-         А-а-а, Сашка. Мы с ним на одном курсе. Где? В университете. В каком? Да в МГУ, в Ломоносова.

Тут Лидино лицо как-то сразу поползло вниз. Я даже на секунду испугалась: вот сейчас отлепится совсем и упадет в чашку, а на меня уставится пустыми глазницами череп. Нет, до этого не дошло, но такой всеобъемлющей демонстрации изумления мне, наверное, никогда уже не покажут. Не покажут – ну и не надо! Зрелище не для слабонервных, и тем более не для посетителей кафе, зашедших, чтобы расслабиться.

-         Так ты в МГУ учишься? – прозвенел Лидин голос, точно натянутая тетива.

-         Да-а-а, - растерянно протянула я.

-         И Сашка тоже?

-         Ну да…

-         На дневном?

-         Ага…

-         Надо же! – Лида немного справилась с собой. Видимо, поняла, что на лице у нее слишком много написано, - В школе-то Сашка звезд с неба не хватал. И вообще всегда в троечниках ходил.

-         Я, кстати, тоже из троек не вылезала, - хихикнула я, поняв, в чем дело.

Да, я ведь упоминала вначале: Лида у нас отличница была. Медалистка. Не то, что я, патологическая разгильдяйка, крепко увязшая в «удовл.», которые на самом деле есть «посредств.», а также в конфликтах с учителями – вплоть до кровной мести. Будь я банально тупой, но вполне миролюбивой особой, жить было бы намного проще. И мне, и педагогам. Я бы радовалась немногочисленным четверкам-пятеркам вместе с преподавательским составом. И тихо-мирно готовилась бы в секретарши. Или в маникюрши. Или в вышивальщицы. Или еще на какое-нибудь поприще, где ловкость рук, аккуратность и усидчивость ну очень важны, куда важнее мобильности мышления и творческого потенциала. Не, я не сноб. Я просто гражданка (или лучше сказать «гражданин»?) страны, где почему-то всем поголовно высшее образование подавай. Идеологический лохотрон настроил нашего человека еще в советские времена на безоговорочную уверенность в том, что обладание дипломом есть залог успешной карьеры и материальной обеспеченности. Чушь. Даже в застойные времена диплом как таковой гарантировал разве что должность мэнээса и полунищее существование в серпентарии друзей и единомышленников под табличкой типа «НИИ Комсевдрёмтрах».

Но мы – удивительно пластичный материал. Информация о прекрасном гособеспечении «вумственных людей» укоренилась и дала ростки. Крепкие, жизнеспособные. Такие отменные ростки дает, как правило… сорняк. Это и был сорняк, из которого произошла, так сказать, национальная традиция: после школы потратить лет пять-десять на получение диплома, который по окончании мытарств можно метким броском отправить на антресоли. Или, с чувством глубокого удовлетворения, пустить в долгое путешествие по подземным коммуникациям. С конечным пунктом в отстойнике сточных вод. Мне этот обычай неизменно кажется идиотским. Потому что мешает жить не только прирожденным исследователям-творцам, но и нормальным людям с наклонностью и со способностями к вышиванию. Ладно! Сейчас все-таки речь не о национально-ритуальном получении образования, а о моем темном школьном прошлом.

Я, как ни странно, вечно находилась «на линии огня». То меня пламенно любили (например, англичанка, биологиня и литературиня), то ненавидели (химоза, физиня и математичка). В одной области я могла спокойно манкировать своими обязанностями ученицы средней школы, но не делала этого по самой простой причине: я и так уже давно не читала учебников (если их вообще можно читать!) и куда больше интересовалась научно-популярной и даже совсем-совсем научной литературой, которой меня снабжали родаки. А во всех остальных сферах школьной программы у меня царила мерзость запустения, обусловленная упорным нежеланием «захламлять башку». Как я сказала однажды в неприятную физиономию одной из нелюбимых училок: «Моя голова – не чердак! И я не желаю сваливать туда что ни попадя!» – так и держалась этого принципа до самого… поступления. В период абитуры, конечно, полетели мои принципы белыми журавлями… Но в школе мои трояки (а ими у меня весь аттестат пестрит) являлись своего рода манифестом. Декларацией прав учащегося.

Определенно в нас пытаются впихнуть слишком много – или слишком мало. Чтобы считать выпускника школы практически самостоятельным молодым человеком (Неважно, какого пола! Человеком – и это звучит зрело!), способным производить не только потомство – на это школьного аттестата явно не хватает. В любом мало-мальски приличном месте – там, где требуются так называемые «специалисты среднего звена» - с порога спрашивают свидетельства пройденной профессиональной подготовки и полученного опыта работы. И если таковых не имеется, то советуют «вступающему во взрослую жизнь» сперва получить пресловутые свидетельства и лишь потом предлагать свои услуги. Но и тому, чтобы нянчиться с вчерашним школьником, точно с малолетним ребенком, у которого пока что никаких шансов нет на независимость, как финансовую, так и психологическую, – да, такому подходу мешает элементарное чувство юмора. Ничего себе деточка-малолеточка: рост 180 см, объем груди 110 см, голос – баритон, особая примета – каштановые усы. Зовут Марией. В общем, назрела необходимость реформы образования, а главное - реформы представления об образовании и образованности. Здесь у нас самые крупные тараканы. И «хорошая девочка Лида», о которой мы благополучно забыли, зачитавшись моими детскими воспоминаниями, - весьма показательный случай.

Лида, Лида. Нет, рука ее над партой не взлетала, стоило училке пукнуть, и Лида не проводила дни и ночи в библиотеках для юношества - тем более, что ночных библиотек в нашей родной стране не имеется. Но в момент, когда головы самых стойких пригибались к партам, а на доске вспыхивали огненные словеса: «При артобстреле эта сторона особенно опасна!» или совсем уж «Оставь надежду всяк сюда входящий!» – Лида сидела как ни в чем не бывало, с прямой спиной и ясным взором. Я лично убедилась в ее хорошей осанке, когда наш класс по случаю эпидемии ОРЗ обмелел, его «слили» с параллельным, и некоторое время мы учились вместе.

Несмотря на опасность ОРЗ, на пониженную активность учителей и на приближающиеся новогодние каникулы Лида неизменно учила все, что было задано. Ну, не диво ли дивное – подобная добросовестность? Просто Гермиона из «Гарри Поттера». Или «гений чистого познания», Володя Митрофанов из довлатовского «Заповедника». Знаю я эту породу ботанов, с возрастом вырождающихся в знатоков и эрудитов. Представитель подобной категории всю жизнь копит-копит информацию, но ничего со своим кладезями не делает, разве цитирует иногда. Если от всей души попросят. Нет, впрочем, Лида – другое дело. Ботану-эрудиту может доставлять удовольствие процесс обучения как таковой. Но Лида им наслаждалась не больше, чем другие. Она была – и осталась - именно «хорошей девочкой», попавшей в лохотрон, как в ощип. Я это поняла из дальнейшей беседы.

Оправившись от неловкой паузы, Лида постаралась отделить Сашку-троечника от троечницы Лялечки:

-         Ну, ты – другое дело! Тебе просто целеустремленности не хватало. Я же помню, как тебя биологичка обожала. То и дело: Лялечка то, Лялечка се! Я думала, ты на биофак пойдешь.

-         Зачем? – пожала я плечами, - Меня другое интересовало.

-         А Сашку вот ничего не интересовало. Сидел сиднем, никогда ничего не учил. И как он поступил – ума не приложу!

Еще бы. А Сашка приложил. И сам занимался, и с репетиторами. Сделал все возможное и невозможное. Уж целеустремленности ему было не занимать. А выпендриваться не любил. И сейчас не любит.

-         Да я в МГУ даже не пыталась, - с горечью (я бы даже сказала, «с болью в голосе») продолжала Лида, - Не тот уровень. Я по знакомым пошуровала, протекцию подыскала, медаль продемонстрировала. И все сошло как по маслу. Теперь надо получить красный диплом. Тогда пройду в аспирантуру. Может, на кафедре оставят. А если повезет, поеду куда-нибудь на стажировку. Куда-нибудь за границу. Вдруг удастся зацепиться! Неплохо, а?

-         А то! Чем заниматься собираешься?

-         Да чем предложат! Надеюсь, что предложат. Мне, знаешь, не до капризов.

Эх, Лида, Лида. Живое воплощение легенды про «хорошую девочку»: надо учиться на одни пятерки, поступить в высшее учебное заведение – непременно сразу после школы и непременно на дневное отделение. Закончить со всевозможными регалиями, пролезть в теплое местечко, закрепиться в заведении - и можно стричь купоны. Главное – всегда играть по правилам! И выигрыш у тебя в кармане. Но легенды, к сожалению, тем плохи, что в реальном мире от них камня на камне не остается.

Лида, если вспомнить правила нашей с Майкой семейной игры в Муми-дален (эти правила я подробно изложила в «Дневнике хулиганки»), является отъявленным Сниффом. Эти маленькие создания изрядно боятся непредсказуемого рока и стараются его умилостивить именно тем, чем всегда и задабривают рок, фатум и всяческих мойр. Непонятно? Да ритуалами же, господи боже, ритуалами! Как там это называлось в Древней Греции? Гекатомбы, жертвоприношение ста быков! Нерентабельный и расточительный расход мясных продуктов. Хуже корриды. Для Сниффа подобные адски-жестокие измывательства над собой или над кем-нибудь (или над чем-нибудь) еще - аналог жертвоприношения, кажущийся залог дальнейшего благоденствия. Главное, чтобы грозные боги остались довольны и смилостивились над своим верным слугой! О покровитель Сниффов, ты видишь, как я стараюсь, так будь же добр и снисходителен. О нет, я не прошу чудес, ни в коем случае! Наоборот! Пусть совершится неизбежное, пусть все – по крайней мере, в той реальности, в которой я существую, - будет предсказуемо и понятно. Я хотя бы заранее узнаю, где меня подстерегает опасность.

Не факт. Ведь главная опасность заключена не в унылой трудовой вахте трех грязных древнегреческих старушек, из которых одна прядет, другая вяжет, третья режет нити, петли и узлы. Главная опасность – неверный выбор, изначально неверный выбор этой самой судьбы. Тогда не с мифических мойр-парок надо спрашивать: какого черта вы, бабуленька, тут навязали? Это же не пряжа, а сплошной колтун! Спрашивать придется с себя… Конечно, дорожка «медалистка-студентка-начальница» кажется прямой и безупречной. Но, как все пути, вымощенные благими намерениями, этот ведет прямиком в ад. Сперва занимаешься чем предложат, потом обнаруживаешь, что тебе это осточертело, но изменить уже ничего не в силах: слишком много накопилось завязок, обязательств, ставок, амбиций… И за все приходится платить по самой дорогой цене – платить бесценными радостями жизни. Терпеть многолетнюю скуку и непрерывную поденщину. По-моему, никакие «теплые места» того не стоят. Впрочем, у Лиды могут быть другие приоритеты.

-         Слушай, - попыталась выяснить я, - а ты не пыталась сама себе тему поинтереснее подобрать? Чтобы заниматься с удовольствием?

-         Да наплевать сто раз! Говорю: пусть преподы сами выберут. Неужто я диссер страниц на сто не осилю? А то, не дай бог, сунусь со своим суконным рылом в калашный ряд – и рухнет все. Нет, лучше не рисковать.

-         Да почему же рухнет? Может, наоборот, еще лучше получится?

-         Нет, Лялька, ты не понимаешь. У нас такие самодуры попадаются: поймут, что мне их планы на мой счет абсолютно не в кайф - обломают и сошлют… вдоль по Питерской. А я столько сил вложила, чтобы сразу поступить, чтобы в конторе не сидеть. Ведь Ленка - помнишь Ленку? Умная девка, но уж очень несговорчивая: поступила, потом ей не понравилось – она взяла, да и ушла. В пустоту ушла, представляешь? Теперь снова готовится. Будет опять экзамены сдавать. На вечерний, а может, на заочный. Ужас, правда?

-         Почему ужас?

-         А то ты не понимаешь! Работать и учиться! Ни оторваться как следует, ни парня завести – вокруг одни старперы. На вечернем, знаешь, кто учится?

-         Кто?

-         Психи, а еще неудачники.

-         Не замечала.

-         А ты что, с вечерниками общаешься?

М-да. Сказано было так, будто я тусуюсь с бомжами и наркоманами, сплю на скамейках, пью горькую, ем сладкое и вообще веду «порочный образ жизни».

-         Ну что ж…

Я поняла: время сворачивать «приятную встречу». Не все же с хорошими девочками кофеи дуть. Пора и восвояси. К своим психам и наркоманам.

Лида, конечно, дуреха. Вернее, жертва своеобычной российской, даже советской дурости. Уверовала, что существует некий «путь для избранной публики», «V.I.P.-карьера», «красная дорожка». Лиде (и всем слишком доверчивым девочкам), не верится, что результат важнее процесса. Я и сама не без греха. Так же боялась не поступить, считала этот шанс последним. Вроде как меня больше к экзаменам не допустят и в приличном обществе принимать перестанут, если не поступлю. Всех разочарую и всем стану не нужна. И место мое отныне будет у параши жизни.

Мамуля, помню, успокаивала мой «синдром абитуриента», как могла, и однажды рассказала уморительную (ну, и поучительную) историю про свою одноклассницу, которая больше всего на свете уважала «фирму». Для нее институты делились не по специальностям, а на «фирму» и «не фирму». Насчет такой чепухи, как призвание, эта Света вообще не задумывалась. Сейчас работает продавцом. Пардон, младшим менеджером. Ее диплом, как оказалось, в новых условиях на «фирму» не тянет. Света очень переживала, что прокололась в своем выборе, который ей казался самым верным.

Впрочем, а была ли эта система отбора такой уж индивидуальной? В общем-то, нет. Места работы и учебы считаются более или менее престижными по разным причинам, но основным ориентиром, пожалуй, служит перспективность. Возможности для быстрого карьерного роста и для получения изрядных финансовых вливаний – вот бог и царь кризисной эпохи. А поскольку у нас в России эта эпоха, видимо, со времен семибоярщины не прекращалась, то и упомянутые идолы весьма изрядно укрепились, обросли толпами жрецов и фанатов. Ничего в том, конечно, плохого нету, да только формальный подход все портит. Поелику самое скорое продвижение по службе и самые большие деньги человек может обрести… в криминальной среде. Таких процентов на вложенный капитал, как в наркоторговле, ни в каком другом производстве не бывает. Побочные эффекты, правда, тоже… зубодробительные.

Но уж коли человек уверовал в своего кумира, дарующего высокий статус и обильный урожай, то никаким астральным силам не понять, куда он способен зайти в фанатизме своем. И лишь потом, когда ничего уже не поправишь, опрометчивый искатель благ земных начинает бросаться поэтическими цитатами типа «И этот бог – какой ничтожный идол!», рвать волоса и плевать в небеса… А вера в того самого «ничтожного идола», между прочим, замешана на жутком страхе, что в тебе разочаруются близкие и неблизкие, что тебя будут звать тряпкой, рохлей, неудачником и придурком. Хотя гораздо меньше народу боится получить звание бездарности, прилипалы, бюрократа, шарлатана и скудоумного козла. Почему-то. И все равно народ в родимом отечестве заражен страхом. Просто эпидемия какая-то. Я – одна из немногих, кому удалось выздороветь вовремя.

Я, как и все, боялась не достичь, подкачать, осрамиться и обделаться. История про Свету меня, конечно, мало утешила, но зато я поняла тогда одну чрезвычайно важную вещь: если провалюсь, родные поймут и простят. И не будут донимать «укропом во взоре». Значит, у меня есть тыл. Любящая и снисходительная семья, которая не ставит на меня ва-банк, словно на «верную лошадь». Может, мне просто повезло? А Лидке – нет. Есть такие семейства, где человек с детства «подключается к зайцу». Я это так называю. В честь собачек, участвующих в бегах: их охотничьи инстинкты подстегиваются электрическим зайцем, который укрепляется на металлическом шесте и движется по кругу быстрее самой быстрой из гончих. Собака мчится за плюшевым заячьим задом, старается изо всех сил – а кто знает, что будет, если она его догонит и вцепится в механическую имитацию плоти? Ни собаки, ни люди не могут предвидеть результата.

Живет, предположим, невинное созданье среди родных и близких, и каждый день слышит: неужели ты, детка, глупее каких-нибудь Вани, Мани, Тани? Они лучше учатся, а у тебя вон – четверка по пению! Неужели спеть не можешь? Ну-ка, поднатужься! Набери в грудь воздуху – и-и-и, разом! Дружно! Мы за тебя болеем! Мы в тебя верим! Не подведи! И ребенок начинает, словно гончая на собачьих бегах, рваться вперед, догоняя электрического зайца. Кстати, одной собачке удалось-таки: псина совершила невозможное, сделала рывок, схватила электрический прибамбас зубами, получила жуткий удар током и скончалась на месте. Впечатляющий урок для всех, кто не понимает, за кем гонится и куда бежит.

Но, несмотря на вероятность неблагоприятной обстановки в Лидкиной семье, меня как-то не тянет с нею общаться. Пора бы и повзрослеть, на третьем-то десятке. Инфантильное сознание еще никому пользы не приносило. Соревноваться надо за реальные призы, а не за выдуманные «медальки и грамотки». А то, глядишь, в старости и вспомнить будет нечего. Знай себе любуйся на добрые слова в рамочках, да стопку дипломов поглаживай.

С другой стороны, я могу понять несчастную «гончую по имени Лида»: у нее, похоже, форменный раж. Инфантильное желание добиться всего как можно быстрее. Она так торопится сократить путь к успеху, словно в еженедельнике в графу «Ближайшие планы» записала: «Умереть молодой при должности и регалиях». За такими «планами» серой действительности не видно. Лидка и не заметит, как добежит до своего электрического зайца и получит по мозгам. Совсем как та тетка, знакомая родителей, которая несколько лет назад приезжала из Америки. Тот самый случай: училась у известного, ныне покойного, ученого, поехала в Штаты, преподает в тамошнем университете, диссертацию пишет. Вот только о чем, не знает. Просила маман придумать ей тему для исследования. Мамуля отнекивалась, говорила, что не знает американских раскладов. Тетка мялась, ругала заокеанских ученых в стиле Задорнова: ну тупые-е-е-е! Им что ни дай - все проглотят. Вскоре стало ясно: тетенька сама в специфике не больно рубит. То ли ее этот вопрос не заботил до поры до времени, то ли не заботил вообще. Собственно, забота ее такая, забота ее большая – жила бы она, родная, в Америке. И нету других забот. А всякие мелочи вроде знания специфики отрасли, на ниве которой собираешься пахать – несущественны.

Собственно, и тетка, и Лида тут сошлись исключительно на одной почве – обе они Сниффы, только в разном возрасте. Значит, обе они намертво застряли в состоянии самого обычного инфантилизма. Только Лидкин вариант – более ранняя стадия. Воображаемый успех и воображаемый прямой путь к нему. А тетка – пример того, что может выйти из усилий хорошей девочки, если та не обдумает как следует своего поведения. И своей зависимости от легенды об успешной игре по правилам. Лично мне кажется, что выигрыш, с одной стороны, есть дело случая, а с другой – оригинальности мышления. Гораздо больше шансов выиграть у того, кто умеет обойти правила или установить собственные. То есть затеять свою игру. Хотя это трудно. Особенно если тебя обуревают не столько мысли, сколько чувства.

Убить старушку за двадцать копеек!

Проблема всех молодых (и всех инфантилов) – чувства. Но, скажем, для тинейджера (или для вчерашнего тинейджера) буря эмоций – последствие гормонального всплеска. А для человека старшего возраста – последствие укоренившейся привычки «жить страстями». Откуда, спрашивается, привычка? Да все оттуда же – из детства. Никогда больше нам не придется ощущать такого острого желания что-нибудь получить, кем-нибудь стать, кому-нибудь нравиться. Это состояние «гормонального безумия» исчезает, когда нормализуется обмен веществ – примерно в одно время с появлением первых «благоприобретений». У тебя уже есть что предъявить окружающим в качестве «движимого и недвижимого». Даже кое-что лишнее имеется. Словом, социальное и гормональное сливается в общую картину самореализации и повышения социального статуса. С одной стороны, тебя начинают воспринимать всерьез; с другой – тебе есть на чем строить свой имидж и собственную индивидуальность; с третьей – больше не возникает «непреодолимой жажды». Ужасная вещь эта жажда, если разобраться: и утолить ее нельзя, и игнорировать не выходит.

Время от времени по телевизору в передачах возникают жуткие персонажи – типа современный Родя Раскольников. Убил топором старушку, забрал рупь двадцать. Или просто двадцать – без рубля. Вот, думаешь, дебил! Неужто решил, что пять старушек – это уже рубль, как в анекдоте? Я, например, долгое время не понимала, как совсем молодые парни (и девчонки) ухитряются навсегда изуродовать себе жизнь, ввязавшись в изначально гиблое дело, кровавое, грязное, бездарное… Потом случилась ситуация с платьем. С платьем, которое было мне не по карману. В общем, я не могу считать себя обделенной в материальном плане: родаки всегда мне выделяли на карманные расходы, одевали-обували и кормили аккуратно. За исключением разгрузочных дней, когда проход к холодильнику (по моей же просьбе) мне преграждала команда домашних регбистов. Они стояли стеной, но их всегда можно было разжалобить. Особенно папу. Он никогда не понимал высокого смысла очищения организма от шлаков, а фигуры – от излишеств. Но платье за (страшно сказать) штуку баксов – это была такая наглая наглость, что я не решилась предъявить предкам счет. Но оно было о-фи-ги-тель-ным! И я не устояла.

Мне – впервые, наверное, за всю мою жизнь – адски захотелось денег. По моему подсчету, совершенно немыслимых денег. И достать их надо было сейчас, а не в следующей жизни. Никакие уговоры типа «Для девушки это слишком дорогой наряд, тебе, милочка, надо подождать тридцатилетнего юбилея, чтобы такое носить!» не охлаждали и не усмиряли. Тем более, что только полный профан не знает, что в наше время и мода, и модельеры добровольно отказались от своего «центрального образа» - зрелой, финансово обеспеченной и более чем сформировавшейся тетеньки лет этак тридцати и выше. Вещи сегодня делаются скорее на Лолит, чем на Лилит. И запреты из позапрошлого столетия: девушке неприлично носить бриллианты, а жемчуг – можно; меховые боа – зрелым дамочкам, а девицам – так называемые «крысы», меховые полоски в 20 см длиной; опять же цвета для дам и цвета для дев сильно различались – давно канули в Лету. Да, по дефиле и по журналам строем маршируют Лолиты! Но у реальных девчонок денег от такой смены «объекта обшива» ничуть не прибавилось! Зато ой-ой как прибавилось амбиций. Еще бы! Ведь на мне это платье куда лучше будет смотреться, чем на бабенке с объемистой грудью и грушевидным задом. Оно так сшито – на девичью хрупкость, которой я, к счастью, обладаю. Пока. А вот в тридцать у меня ничего такого может уже не быть! Поэтому ждать я не намерена!

В момент «острого приступа приобретательства» я поняла, каково приходится молодым людям, которым хочется всего и сразу, в то время, как реальная жизнь предлагает им одни объедки или, еще того хуже, долговременные планы: поработай лет двадцать в пыльной конторе, пройди путь от младшего письмоводителя до главного столоначальника или, по крайней мере, до заднего креслопротирателя, за два-три десятилетия ты заработаешь кучу – нет, не денег – кредитов. За квартиру, за мебель, за бытовую технику… И вообще завязнешь в долгах, которые с каждым годом будут все расти по мере того, как подрастают дети и убывает здоровье. Возникает такое чувство, точно стоишь ты у входа в лабиринт, и тебя с самым благожелательным видом приглашают совершить долгое, скучного, утомительное и запутанное, а главное, совершенно бесполезное путешествие - от входа до выхода. Зачем, спрашивается, столько бродить среди обшарпанных стен? Чтобы выйти все в ту же местность, увидеть все того же гида с улыбкой до ушей и заодно понять: тебя обманом лишили сил, времени и платы за вход? Да пропади оно все пропадом!

В общем, от подобных перспектив в эйфорию не впадешь. Вот молодежь и впадает кто во что горазд – в основном, разумеется, не в эйфорию, а в депрессивно-маниакальный психоз. Рождается желание прорубиться сквозь стены этого самого лабиринта, после чего с кувалдой в одной руке и с оторванной башкой жуликоватого проводника – в другой как следует отметить победу. Юность верит в силу кувалды, как никакая другая возрастная категория. И особенно верит в то, что применение силы может избавить от навязчивых мыслей и неудовлетворенных потребностей. Ведь таких мучительных состояний неудовлетворенности человеку не светит (и слава богу, что не светит) ни в тридцать, ни в сорок, ни в полтинник. Это я по себе знаю. Проклятое платье отравило мне несколько недель жизни.

Вот уж поистине «жар в крови»: невозможно ни на чем сосредоточиться – ни поспать нормально, ни поесть, ни погулять, ни позаниматься, ни телик посмотреть. Точно зубная боль в мозгу – сверлит и сверлит: как бы я выглядела, какой бы фурор произвела, какое бы удовольствие получила, едва надев эту вещь! Нет, те, кому пришла мысль насчет «Хочешь денег – заработай!», могут не спешить в патентное бюро, дабы оформить право на изобретение. И я о том же подумала. Но где и как? Пристроиться в «Макдональдс» со шваброй бегать или картошку фри в пакетики накладывать? Да я от такой работы спячу в течение суток! Я себя знаю. Попытаться парочку статей написать? Это я могу. Я уже делала заметки про то, про се в одном не сильно популярном журнале - папина знакомая предложила. И получила за свои заметки аж тыщу рублев. Да, при таких доходах я должна создать тонну печатной продукции – хотя, конечно, писать - лучший выход, чем полы драить. Вот только сроки… Ведь, пока я с редакциями договорюсь, пока напишу, пока опубликую – пройдет полгода. Минимум. А за шесть месяцев платье либо купят, либо его лучшие времена минуют безвозвратно.

Словом, выхода нет. То есть он есть, но не «там, где я», как в песне поется. В голове знай себе крутилась шекспировская фраза, про то, что жизнь - «это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла». Я измучилась. И в процессе мучительных переживаний поделилась этой сомнительной благодатью с той самой папиной подругой. Ее зовут Миррой. И она тоже пишет. Правда, я в целях самосохранения никогда не читала того, что она пишет. Мирра меня выслушала и дала совет в духе «у кого чего болит»:

-         Классно повествуешь. Слушай, если какое-то сраное платье доставило нехилый объем эмоций – изложи все как есть на бумаге! И бабки получишь, и хорошую дозу комплекса полноценности! Нам, например, много девушек про жись свою молодую пишут.

-         Ты меня с собой не равняй! И со своими молодыми талантами тоже! – попыталась сопротивляться я, - Это ты у нас в перспективные молодые писатели прорываешься, детский слэнг с ненормативной лексикой осваиваешь. А я девушка серьезная – примерная студентка, почтительная дочь, любительница серьезного чтения…

-         Кончай заливать, - снисходительно хмыкнула Мирра, - Когда народ у Левки с Анкой собирается, одну тебя только и слышно. Сатирик ты наш! Помесь Жванецкого с Толстым.

-         А почему с Толстым?

-         Потому что зеркало неприглядной российской действительности. Все, что требуется – чуть повернуться и отразить хоть толику сексуальной революции. Хотя бы часть какую… Но лучше выдающуюся!

-         Нашла достойный объект! Ему, то есть ей – сексуальной революции то бишь, в обед сто лет канет. В смысле, минет.

-         Ну и что? Бабулька-то до сих пор ого-го! Так и лезет всюду. Вернее, отовсюду. Какой многообещающий опус ни возьми, оттуда ее набеленный и нарумяненный фас таращится.

-         Да уж, призрак бродит по России…

-         Угу. Вот и не пренебрегай бабушкой. Вспомни советы учителя жизни, Алексея Степановича Молчалина! «Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более наперстка…»

-         А собака-то тут при чем?

-         При баушке! Баушка у Грибоедова выведена подходящая - очень влиятельная, очень старомодная и очень нервная! Совсем как наша сексуальная революция и как наша же публика. Приходится терпеть их старые хохмочки, если желаешь кусок урвать. А, между прочим, твои хохмочки публика до сих пор цитирует. Не жаль талант в чернозем закапывать? Ни хрена ведь не взойдет. И вообще! Продавать надо то, к чему душа лежит, а не газеты с гамбургерами! У тебя богатое воображение, хороший литературный язык и явные пристрастия к печатному слову – вот ими и будем приторговывать. Ну, и твоими бурными эмоциями заодно.

-         Слушай, я того, мелкой проституцией подрабатывать не умею…

-         Научим! Думаешь, меня не влекла крупная проституция? Эпохальные проекты! Психологические трактаты! Собственные каналы вещания! Вечно живая классика! «Что делать?», «Камо грядеши?», «Бесы и идиоты»! Ничего, решила я, мой час настанет. И растяну же я его! На много лет. Но, прежде чем я отращу бороду, брови и мозолистые пятки, чтоб босиком пахать, придется отдать должное конъюнктуре. А ты, юное чучело, знаешь, какая это сила - конъюнктура?

-         Вроде знаю… - неуверенно протянула я, - Да ведь у меня ничего с ней, с писательской средой, не было. Неудобно навязываться: здрасьте, я решила продаваться по дешевке. Нет ли среди вас покупателя, господа хорошие?

-         Молчи, сопля в бикини! Главное – захотеть! Как говорил Олдос Хаксли, великий мастер погрузить читателя в депрессию: «Чтобы писать легко продающиеся книги, нужно иметь легко продающиеся мозги». Счас мы тебя определим в девушки легкого поведения, но сложной судьбы – Травиата отдыхает!

Мирра – добрая душа. Типичный Муми-тролль. Для нее самое важное – это замутить какое-нибудь мероприятие, пока она на подъеме. Попадись я ей в момент депрессии и приступа абулии (отсутствия силы воли), которые случаются у Мирки регулярно, мы бы славненько напились  и наелись, заливая градусами и заваливая калориями нашу нелегкую бабью долю. Посетовали бы на жутко несвоевременный приход славы и богатства, если те вообще соблаговолят бросить взгляд на печальную судьбу российской суперженщины. Поглазели бы на мужиков вокруг, поругали их за несходство с Пирсом Броснаном в роли Джеймса Бонда… И разошлись. Нормальный досуг в приятном обществе такой же благополучной, счастливой, вполне самореализовавшейся молодой дамы. Но сейчас Мирра была в фазе энергетического всплеска. Ей было мало сетовать и поругивать под любимые блюда и напитки. Мирка рвалась на баррикады. Я сгодилась в качестве знамени.

Может, дело не только в природной Миркиной энергичности, но и в давнем ее знакомстве с моим семейством, а может, в том, что Мирра – типичный «self-maiden man», в смысле woman. Она, сделав себя сама, осталась отъявленной энтузиасткой этого варианта карьерного роста. Считает, так вернее узнаешь, на что способен и чего хочешь. И всячески приветствует желающих «попробовать себя». Этакое «алло, мы ищем таланты» на дому. Первооткрывательница фигова. Вечно она носится с разными проходимцами: то с молодыми художниками, у которых, если их, например, расчленить с особой жестокостью, можно обнаружить сверхнизкое содержание талантов в организме, а вместо мозгов - рисовый пудинг; то с актерами-актрисами из числа безнадежных лузеров, компенсирующих отсутствие удачи и фактуры нервной пиротехникой и сногсшибательными истериками. Надеюсь, подумала я, дочь моего отца не войдет в число Миркиных среднестатистических разочарований.

В принципе, мне удалось не разочаровать Мирку с ее Муми-троллиной верой в самое лучшее. Я села за «Дневник хулиганки», а Мирра вместе с домашними только головой качали и у виска крутили насчет моей работоспособности. Оказалось, что можно выползать к компу прямо из постели, без кофею и без сигареты «для сугреву». И почему-то сразу пришла уверенность, что у меня получится. Я не знаю, почему так вышло. Как, впрочем, никто не может сказать ничего определенного об удаче и неудаче. Но я знаю, что мной руководило, когда я ввязывалась в эту авантюру. Честно говоря, стало любопытно, кого еще я могу заинтересовать своими размышлениями о том, о сем. Наверное, мне, как и моей младшей сестре Майке, еще не удалось выйти из того демонстративного состояния, которое нападает на тебя в момент перехода из мира детства в мир взрослых. В каждом из тинейджеров живет фрекен Снорк с ее страстным желанием находиться в центре внимания. И эта подростковая жажда успеха сильно усугубляется тем, что тебя практически никто не замечает и всерьез не принимает. Мне ужасно хотелось быть услышанной, и как только представился шанс – упс! Бяка Лялечка увязла в печатном слове, «как пчела в сиропе». Да, это не было абсолютной неожиданностью, но все же ничего подобного я от себя не ожидала. И от меня не ожидали. Теперь остается только ждать, выйдет из меня большой писатель или не выйдет даже маленького.

Кстати, платье, с которого все началось, само собой отошло в тень. То ли оно мне разонравилось, то ли мои мозги получила новый, куда более серьезный раздражитель, то ли я поняла, что платьем ограничиться не удастся – придется еще покупать туфли, сумку, а то и украшения… Словом, мне стало в лом. К тому же я строю блестящие планы на будущее, которые ни в какое сравнение не идут с каким-то там шмотьем. Остров куплю. В теплом море. Построю там бунгало, в бунгало проведу интернет и буду жить себе, поживать среди кокосов-попугаев, писать многотомные произведения на самые злободневные темы, взятые из российской действительности, по телемосту выступать на предмет того, «как нам обустроить Россию», в уединении и простоте хранить верность заветам Льва Николаевича Толстого и Жака-Ива Кусто. И никаких поползновений разбогатеть с помощью мелкого грабежа.

Нет, я не предлагаю всем молодым, учуявшим в себе наклонности Родиона Раскольникова к серийному убиению мало- и среднеобеспеченных старушек, немедленно следовать моему примеру: едва самооценка упадет или денег на выпивку не хватит, сразу – к письменному столу и давай на бумаге изливаться! Тем более, что иногда мне кажется: этой стратегией в родимом отечестве пользуется каждый третий. Или даже второй. А ведь творческая профессия, собственно, и не профессия вовсе. Как говорил Джон Стейнбек: «По сравнению с писательством игра на скачках – солидный, надежный бизнес». И причины, по которым люди готовы пойти на эти галеры – самые разные. Кому-то кажется, что, создав бестселлер или несколько, можно разбогатеть и, в самом деле, купить если не остров, то хотя бы домик в деревне. Отвечу: можно. Но не у нас в России. Другому кажется: он имеет что сказать публике. Вероятно. Но публика чаще всего не склонна слушать. Или слушает, но не слышит. Есть писатели, которым просто нечем занять длинные вечера, когда стоит плохая погода и никуда не хочется идти. Это, наверное, самая перспективная разновидность. Такие писатели не гонятся ни за деньгой, ни за славой. Им просто нравится писать. Получается милая такая игра, вроде покера - домашняя, но слегка будоражащая кровь: либо станешь классиком, либо окажешься графоманом. Иногда, впрочем, это бывает одно и то же.

Моя неношеная слава

Наполеон сказал, что слава изнашивается. А французский писатель Жюль Ренар – что слава есть непрерывное усилие. Могу от себя добавить, что это усилие, как и всякое другое, может быть полезным и бесполезным, результативным и безрезультатным. В наше время, когда информационный поток больше напоминает цунами, чтобы выплыть на поверхность, надо в первую очередь быть легким. Легким для восприятия. Для этой цели проще всего, конечно, использовать тактику вялотекущей ностальгии по вечным ценностям и пылкого осуждения сомнительных новшеств. И если учесть, что любое новшество является сомнительным до момента превращения оного в банальность, о которой только глухой не слышал – но наверняка читал… В общем, чем горячее вы ратуете за вечно живую классику, мумифицировавшуюся до состояния банальности, тем больше у вас возможностей выглядеть глубоким и тонким. Не личность, а прямо артезианская скважина.

Однако существование среди одних банальностей хорошо только в качестве снотворного. Время от времени, очнувшись от полусонного состояния, информационная, а вернее, идеологическая сфера требует свежей пищи. Вполне законное желание. Но и свежая пища тоже должна соблюдать уже упомянутое условие – быть легкой для усвоения. Поэтому трудно перевариваемые идеи, расшатывающее тихо-мирно дремлющие истины об устройстве мироздания, не годятся. Нужны, скажем, декоративные детали – бантики, оборочки, воланы, а никакая не радикальная перелицовка действительности. Пожалуй, я согласна: ежедневные послания на мой e-mail типа «Привет, Лялька, одолжи три сотни в честь того, что мир перевернулся!» лично меня бы здорово утомляли. Поэтому частая смена законов мироздания – не самый верный залог жизненного комфорта. И те самые средства массовой информации, которые давным-давно стали сами для себя и средством, и целью, без конца ищут все новых аксессуаров и прибамбасов, словно пошивочная мастерская по украшению серой действительности.

Чтобы увидеть процесс пошива во всей красе, мне даже пришлось лично побывать на конвейере. Случилось это, конечно, не по моей инициативе. Но, как я уже говорила, благодетельница Мирка, вечно обрушивающая свои милости на недостойных, выискала среди наших знакомых одну тетеньку – адепта домостроя. Не помню, чем именно прельстил Миркину подопечную домострой, но в одном я убедилась наверняка: тетенька была малограмотная, самовлюбленная, но, тем не менее, изрядно в себе неуверенная. Что-то вроде бреда мании величия на почве крепко укоренившегося комплекса неполноценности. Дама (которую звали, собственно, Мариной, но она почему-то сочла столь обыкновенное имя недостойным себя и потому предпочла польский вариант – Марыля! Тоже мне, гордая полячка Марыля Снизувыбритая), естественно, двинулась тем же путем, что и большинство не слишком «широколобых» личностей, раздираемых надвое противоречивыми чувствами. По пути двойного стандарта.

С одной стороны, по мнению пани Марыли, женщина при мужчине должна знать свое место – «кухня, дети, церковь»; с другой – на этом месте она пользуется правом не только единоличного вето, но и единоличного выбора. То есть как она, оторвавшись от плиты и грязных пеленок, сказала впопыхах, так все и будет. И бедные чада и домочадцы, соответственно, не смеют хвост подымать на своего домашнего фюрера. Поелику интересы дома и семьи настолько важны, что забивают «на раз» все альтернативные требования. И покрывают их, «как бык овцу». Следовательно, номинально получался домострой, а фактически – матриархат в стадии деспотии. Мелкая, честно говоря, философия. И банальная - даже для традиционной. И срабатывает исключительно на мамсиках и на новобранцах – они к дедовщине (и к матерщине) привычные. Неудивительно. Марыся была, если ее поместить в долину Муми-троллей, типичным Снорком, которого одолела страсть к порядку. А педантизм породил уверенность, что все будет замечательно, если соблюдать добрые старые правила, что авторитет имеют самые нудные и непреклонные, что древние боги плодородия по-прежнему ждут жертв и избирают душеприказчиков, пардон, жрецов, оглашающих божественную волю… Словом, самое то для конвейера, запущенного масс-медиа.

В общем, Марыля благодаря Миркиному энтузиазму оказалась там, куда мечтают попасть, похоже, все россияне поголовно. То есть на телевидении. Мне иногда кажется, что некоторые люди готовы не только предсказать конец света, но и оказаться правыми в своих предсказаниях – чтобы прославиться на пятнадцать… секунд. Не могу сказать, что я особо сопротивлялась Миркиному предложению «в зале посидеть, в кадр попасть» на то время, пока Марыська будет отстаивать преимущества домостроя перед аудиторией, которой, в общем-то, по большому барабану все Марыськины воззрения и аргументы. Мирра что-то говорила о прекрасной возможности раскрутки меня как молодого автора, о «девчушках и мальчушках», дежурящих у подъезда телестудий в своих лучших нарядах в надежде на секунду попасть в телевизор, словно фрекен Бок. Даже если тебе совершенно не о чем «поведать миру». И действительно, едва я обмолвилась в компании сокурсников, что пойду на съемки телепередачи, на меня обрушился шквал завистливых советов. Есть, знаете ли, такая категория рекомендаций, в которой «между строк» звучит «Ты, конечно, недостойна такой чести, но дуракам вообще везет…» Ни тон, ни содержание советов мне ничуть не понравились. Но я решила быть выше и хранить пусть не гордое, но многозначительное молчание. «Ничего! – думала я, - Я вам покажу! Как появлюсь на экране, как скажу нечто выдающееся и незабвенное – у вас у всех третий глаз через нос вылезет!» Легко мне было, ничтоже сумняшеся, надеяться на моментальное признание.

И вот, воплощая в жизнь мечту миллионов, пришли мы втроем – та самая Марыля, Мирра и ваша покорная слуга - в неуютный застекленный барак с холлом, забитым до отказа. И я самолично узрела гомонящую толпу парней и девчонок, ожидающих «кастинга». От потенциальных «зрителей в нашей студии», исходили такие волны тоски, что солнечный свет померк. Мне захотелось удрать. Но Марыля, руководствуясь взлелеянным комплексом Наполеона, подошла к охраннику с видом ясновельможной пани, прибывшей в сопровождении свиты на августейшее торжество, и произнесла свое имя, как пароль, отворяющий крепостные ворота. Разумеется, нас скоренько впустили. Не знаю, как Мирке, а мне явственно не хватало коня, шлейфа и дюжины фрейлин, чтобы въехать в раскрывшиеся врата с должным блеском. Пришлось довольствоваться чем бог послал – сверкнуть моей лучшей сумочкой и моей самой ослепительной улыбкой. По-моему, ни то, ни другое не произвело впечатления. Я сникла от ощущения, что здешние Аргусы не реагируют ни на какой блеск ниже статуса голливудской дивы. И даже будь я Наоми Кэмбелл, меня бы так же «запустили в производство», как и любого простого смертного.

Почему я все время говорю о конвейере? Да здесь даже пахло, точно в цеху – людским потом и нагретым пластиком. Не могу сказать, что я лишена честолюбия, но ради возможности увидеть на экране себя и выкрикнуть: «Вон, вон я, десятая справа в седьмом ряду! Глядите!» – я бы не стала тратить столько усилий. Наводить лоск, потом часами дежурить в духоте и давке, с тоской ощущая, как опадает налаченная челка и раскручиваются тугие локоны, как капли пота смывают тщательно растушеванный макияж… Да вдобавок выслушивать откровенно хамские замечания ассистентов, откровенно ненавидящих и гостей, и массовку: «Ну вы, там, в красной футболке в девятом ряду! Какой мудак так улыбается? Сделайте умное лицо! Я сказал, умное! Кто там в черной водолазке приперся? Почему не в цветном декольте? Уберите бабку из первого ряда, она портит весь план!» Сидя в зале – не в девятом ряду, но и не в первом, я чувствовала: атмосфера сгущается.

Марыля, как и я, была новичком по части технологий раскрутки «голого имиджа» и методик волнующей беседы ни о чем. Нам оставалось лишь слепо подчиняться указам храбрых, но небогатых интеллектом масс-медиа. Сходство со средневековьем продолжалось: обуреваемый жаждой славных дел военачальник и отряд вассалов, ослепших и оглохших по повелению сюзерена. Но не онемевших – о чем я не раз пожалела за те пять часов, что длилась съемка. Во всяком случае, первые два часа, пока «зрители в зале» орали, свистели и хлопали, имитируя бурные аплодисменты, переходящие в овацию – естественно, до начала передачи. Если бы не Миркина железная хватка, я бы сбежала еще на предварительном этапе. Я уже понимала, что предстоит колоссальная и бессмысленная трата времени.

А вот счастливица Марыля (это сначала мне казалось: она действительно счастливица) вышла на площадку ровно на час, чтобы сняться в своем пяти- или десятиминутном интервью на тему «А бывают еще и такие кретинки». Может, Марыля иначе охарактеризовала бы стиль и тему беседы, но со стороны все выглядело партией в пинг-понг. Марыля была мячом. Я даже ей посочувствовала. Все Марыськины попытки рассказать насчет своего представления об идеальном браке разбивались о журналистские ноу-хау, направленные специально на то, чтобы «гасить» гостей.

Похоже, подавляющее большинство ток-шоу (включая те, которые сами себя относят к категории «интеллектуальных») от форм дискуссии неукоснительно переходит к формам склоки. Чтобы «оживить» беседу, необходимо внести эмоции, которых и взять-то неоткуда, если люди просто общаются, рассказывают о своих планах, отвечают на позитивные вопросы. Приходится задавать негативные вопросы и высказывать идиотские предположения, чтобы вызвать всплеск возмущения – желательно, и у собеседника, и у публики. Скандальность – совершенно необходимый компонент так называемого «острого материала». Для пущей остроты можно воспользоваться целым набором специй: подстава с помощью эксперта, внезапное оскорбление собеседника, презрительное поддакивание и приступы глухоты, возникающие именно тогда, когда оппонент излагает аргумент.

Вот почему журналисту, даже если он с канала «Культура», обычная культурная беседа не подходит. И поэтому журналистское большинство принимает на вооружение самую традиционную «тактику оживляжа»: ноет или хамит. А зачастую и то, и другое разом. Зачем? Да затем, что деваться-то им некуда: ведь журналист - дурак «по профессии». И должен задавать гипертрофированно идиотские вопросы, чтобы предупредить и удовлетворить самый отъявленный дебилизм зрительских масс. Нате, мол, родные, получите ответ на то, о чем вы всегда хотели, но стеснялись спросить. Хотя лично мне, бяке Лялечке, кажется: тут есть чего стесняться и лучше бы некоторые представители масс продолжали молчать о своих «подспудных интересах».

Нет, я, конечно, допускаю (с трудом, но допускаю): вне профессиональной сферы отдельный журналист может быть вполне неглупым человеком. Но не здесь, на своем рабочем месте. Ибо здесь мы лично наблюдали, как ведущий рвал Марылю, словно целая стая гиеновых собак.

-         По-вашему, женщины – второсортная человеческая категория?

-         Нет, просто мне кажется, женщине всегда интереснее строить взаимоотношения с мужем, с детьми, вести дом – это ее природное…

-         Значит, вы считаете всех женщин, не ставших домохозяйками, изменницами, предавшими священный долг перед матерью-природой?

-         Нет, я полагаю, что женщине для благополучия, а вернее, для счастья, нужна семья. Одинокая женщина…

-         Неполноценна, да? Работа не может принести ей удовлетворения, и значит, карьера женщине в принципе не требуется?

-         Почему же? Я сама всегда работала и считаю, если есть желание…

-         А если желание недостаточное, то непременно надо стать домохозяйкой или содержанкой? Или даже проституткой? Вы бы хотели пойти в содержанки? Вы предпочитаете богатеньких?

-         Нет, финансовая сторона для меня совсем не так важна…

Роберт ван Гулик

-         Вы готовы согласиться на любого мужчину? Для вас важнее всего сам факт его наличия?

Скелет под колоколом

В таком духе «общение» тянулось битый час. И какого лешего они вообще приглашают гостей в студию? Взяли бы ведущего, больного раздвоением личности, он бы сам с собой беседовал, сам с собой соревновался в технике владения искусством демагогии… И никаких Марыль сбоку припека.

К тому же эксперт (в качестве оного выступал довольно известный сатирик), чьи резюме должны были разнообразить поединок и веселить сердца приглашенных, сильно удрученные тягостном зрелищем, тоже, по всему видать, находился в состоянии запущенного аутизма. На любые апелляции отвечал цитатами из собственных произведений – и неизменно невпопад. Будто у эксперта, равно как и у ведущего ток-шоу, имелись серьезные дефекты слуха, сопряженные с изрядным размягчением мозга. Именно то, что малограмотная, но романтически настроенная публика считает творческим трансом. Я даже на него обиделась: сама с удовольствием его читала, слушала его выступления, думала, он куда-а умнее…

1. ЛЮБИТЕЛЬ РЕДКОСТЕЙ СТАНОВИТСЯ ЖЕРТВОЙ СТРАННОГО ПРИКЛЮЧЕНИЯ. СУДЬЯ ДИ ПРИСТУПАЕТ К СВОИМ ОБЯЗАННОСТЯМ ГЛАВЫ АДМИНИСТРАЦИИ В ПУЯНЕ

-         Спросим у нашего эксперта: самое важное в жизни женщины – это ее мужчина?

Шесть лет миновало с того дня, как я оставил процветающую торговлю чаем, которую унаследовал от отца, и переселился в наш сельский домик. В этом мирном убежище я смог наконец целиком отдаться своему любимому времяпрепровождению — собиранию редкостей, сыгравших некую роль в истории преступлений.

-         Ты мне роди, а я перезвоню… Спасибо мне, что есть я у тебя…

Однако благодаря тому, что наша славная династия Мин установила мир и порядок по всей империи, акты насилия ныне очень редки. Я должен был обратиться к прошлому, чтобы найти загадки, хитроумно разрешенные нашими проницательными судейскими чинами. Увлекательные поиски позволили мне собрать замечательную коллекцию предметов, каждый из которых вызывал в памяти громкое дело: оружие, послужившее средством совершения чудовищного убийства, инструмент, примененный некогда взломщиком, и множество других редкостей такого же рода.

-         Да-да, спасибо, спасибо. А скажите, любовь – залог счастливого брака?

Одним из самых ценных моих сокровищ был продолговатый кусочек черного дерева с вырезанным на нем пятистишием:

-         Чем больше женщину мы меньше, тем больше меньше она нам…

«Сурово карая виновного, Судья защищает каждого, Кто честен, но стар или слаб. И его основное стремление — предотвращать преступления».

После первых «выводов эксперта» мне вспомнилась Майкино выражение: «Кто-то набредил!», но через некоторое время я поняла: сатирик старается как можно больше своих реплик провести в эфир. Поэтому и не реагирует на заданные вопросы, а просто сыплет афоризмами – авось, что-нибудь после монтажа останется. Короче говоря, использует возможности, которые может предоставить ток-шоу и не разменивается на видимость живого участия. Его, фактически, здесь нет – будто в студии присутствует клон-цитатник известного писателя, который к месту и не к месту зачитывает отрывки из произведений. Единственно верный подход: что бы там ни плел невоспитанный ведущий по наводке недобросовестного редактора, тебе все пофигу. Главное – успеть сказануть очередную фразу.

Из старых архивных документов ясно, что этим молоточком пользовался судья Ди, верша свой суд, а стихотворение постоянно напоминало ему священные обязанности перед государством и народом.

Стихотворение я процитировал по памяти, ибо этой реликвии больше нет у меня. Случившееся этим летом ужасное приключение побудило меня бросить изучение криминалистики, и я избавился от всего своего собрания предметов, связанных с кровавыми деяниями прошлого. Отныне я коллекционирую селадоновый фарфор. И это тихое занятие значительно ближе моей мирной натуре.

И все же есть еще одно дело, которое мне следует завершить, чтобы жить в мире — избавиться от тяжелых воспоминаний, продолжающих нарушать мой сон. А единственное средство освободиться от навязчивых кошмаров — это изложить на бумаге удивительные тайны, открытые мне столь странным образом. Только после этого смогу я навсегда позабыть о неприятном приключении, приведшем меня на грань безумия.

И вот этим осенним утром, прекрасным своим покоем, сидя в очаровательной беседке — украшении моего сада и любуясь прелестью двух наложниц, тонкие пальцы которых перебирают хризантемы, я наконец-то решаюсь, в столь мирном окружении, припомнить события того ужасного дня.

Был девятый день девятой луны, и это число навеки запечатлелось в моей памяти. День склонялся к вечеру, и удушающая послеполуденная жара предвещала грозу. Чувствуя себя и раздраженным и подавленным одновременно, я решил совершить прогулку в паланкине. Когда носильщики спросили у меня, куда бы я хотел направиться, я не задумываясь велел им идти к «Золотому дракону».

Это горделивое имя носил магазин древностей, стоящий прямо напротив храма Конфуция. Его владелец Лю был жадным мошенником, но знал свое дело и частенько раскапывал для меня интересные безделушки, игравшие свою скромную роль в давних преступных историях. Сколько приятных часов провел я в этой переполненной сокровищами лавке!

А вот Марыля с ее замедленной реакцией попадалась в каждую расставленную ловушку и на каждую предъявленную мормышку. Естественно, через четверть часа она уже изнемогала под гнетом психологических травм. Но особенно худо Марысе пришлось, когда пошли «зрительские вопросы».

Войдя, я обнаружил одного приказчика. Этот малый сообщил мне, что хозяин плохо себя чувствует и находится на втором этаже, в зале, где выставлены самые ценные предметы.

-         А с алкоголиком вы бы как стали жить – охотно или вынужденно?

Я поднялся. Страдающий от жестокой мигрени Лю закрыл ставни, надеясь защититься от удушающей жары, и в этой полутьме знакомая комната показалась мне необычной… даже чем-то враждебной. Моим первым побуждением было немедленно уехать, но подумав об ожидавшем снаружи пылающем горниле, я решил на минутку присесть и позволить торговцу показать несколько любопытных пустячков. Я опустился в просторное кресло и начал энергично обмахиваться веером из перьев цапли.

-         А вы где с мужчинами знакомитесь? В общественном туалете, например, могли бы?

— В моей скромной лавке сегодня нет ничего достойного быть показанным вашей милости, — склонившись, сказал Лю.

-         А вы чужих мужиков отбивали? А у вас отбивали мужей? Сколько раз?

Однако окинув быстрым взглядом комнату, он достал из угла зеркало на покрытой черным лаком ножке и поставил его передо мной.

-         А вас били мужчины по лицу? И если били, то больно или терпимо?

После того, как он закончил вытирать пыль, я увидел, что это было зеркало для головных уборов. Устанавливаемые на квадратных ящичках, эти зеркала из полированного серебра используются официальными лицами, чтобы правильно надеть шапочку из черного шелка. Судя по крошечным трещинкам, покрывавшим его лакированную часть, оно было довольно старым, но не было редкостью, в глазах знатоков такие предметы не представляют большой ценности.

-         А вы забираете у мужа всю зарплату или оставляете ему на карманные расходы?

Но внезапно мой взгляд упал на инкрустированные в рамке мелкие серебряные иероглифы. Наклонившись, я смог разобрать следующую фразу:

-         А на каких опилках коптите? Точно на ольховых?

«Присутствие судьи Ди в Пуяне».

Марыська, бедная, только икала и кряхтела, словно опоенная лошадь. А потом, следуя природным инстинктам, прикинулась дохлым опоссумом. Или сусликом. Или жабкой. В общем, забилась в глубь дивана и сопела там тихонечко. И это был не худший выход. Дебюты, как бабуси, бывают большие и маленькие. Марылькин дебют, подобно мифической бабушке Мусе из фильма «Ширли-мырли», оказался карликом.

С трудом сдержал я восторженное восклицание. Ведь это зеркало принадлежало нашему славному судье Ди! А, если верить национальным архивам, когда судья Ди возглавлял администрацию Пуяна, небольшого уезда округа Кянксу, он с необычайной проницательностью распутал по меньшей мере три загадочных преступления. К несчастью, подробности его подвигов не сохранились.

Зато я поняла, в какой атмосфере вращаются все, кто пылко и наивно хочет самоутвердиться – из личных побуждений или из профессиональных соображений. И даже умным людям – не чета Марыле - здесь приходится ой как несладко. Хотя бы потому, что они предпочитают разговаривать, а не собачиться. Но телевидение предпочитает атмосферу склоки любой другой атмосфере. Видимо, оттого, что инфантильное сознание именно так представляет полемику, дискуссию и вообще любую беседу между людьми разных взглядов. Впрочем, моя четырнадцатилетняя сестрица Майка здесь, скорее всего, ощутила бы себя неуютно. Она уже слишком большая девочка, чтобы в качестве аргумента применять совочек и ведерко с песком, которыми всегда можно треснуть оппонента по голове и с наслаждением послушать, как он разразиться истошным воплем.

Имя Ди не было распространенным, и зеркало определенно принадлежало славному судье. Я больше не чувствовал усталости. В душе я благословлял невежество Лю, мешавшее ему оценить по достоинству, чем была эта бесценная реликвия самого великого из сыщиков, когда-либо живших в Поднебесной.

С самым невозмутимым видом я поудобнее устроился в кресле и попросил Лю принести мне чашку чая. Едва он спустился, как я бросился к зеркалу и лихорадочно его оглядел, выдвинул ящик из подставки и увидел головной убор из черной саржи, которые носили судьи.

К тому же гостям, отнюдь не случайно заглянувшим на огонек, хочется обратить внимание не столько на себя (напоминаем – речь идет об умных людях), сколько на свое детище. Раскрутить свое изобретение, исследование, творение – значит привлечь к нему взгляды публики и получить от публики отклики. И всех, кто намерен добиться отклика – от новичка до культовой фигуры – ждет провал. Потому что у всех прочих «болтов и гаек» информационного механизма – у редакции, у ведущего, у эксперта, у публики – свои задачи. Не дать конвейеру застопориться, или выпендриться почуднее, или схватить микрофон и не отдать, пока не передашь привет любимой девушке из родного города Заднепроходска… Побеждает тот, кто напористей и многочисленней. То есть стопроцентно не тот, кому посвящена (якобы посвящена) вся передача или хотя бы отдельный блок. Потому что отнюдь не на интересы гостя работают два основных «винтика» - журналист и публика. Чтобы это понять, пяти часов, пока я барахталась в информационно-селевой лавине, оказалось вполне достаточно.

Осторожно развернул я истлевший шелк. Над шитьем поднялось облачко тонкой пыли, но за исключением нескольких проеденных молью дыр, головной убор был в полной сохранности. Охваченный почтением, я держал его перед собой в трясущихся руках, говоря себе: вот собственная шапочка великого судьи Ди, которую он надевал, председательствуя на суде.

Обратно мы везли Марылю на такси. Чтобы быстрее доставить пострадавшую в пункт первой помощи. То есть домой к Мирке. Та уже заранее приготовила поллитру, тоник и нехитрый закусон, дабы уврачевать психологические раны и наложить швы на пострадавшее самосознание своей протеже. Марыля только растерянно оглядывалась по сторонам и твердила: «Нет, мне не понравилось совершенно… Мне совершенно не понравилось… Совершенно мне не понравилось… Не понравилось мне совершенно…» Мы сочувственно кивали, пыхтели, приговаривали: «Да уж, да уж, да уж…» - я вполне искренне, Мирра – с непонятной ехидцей в голосе. Ох, не нравилась мне Миркина интонация. Кажется, вся эта «дикая охота короля Стаха» была спланированной акцией. Спланированной? Но зачем?

Только высшим небесным силам известно, почему мне пришла в голову нелепая фантазия надеть на себя, недостойного, эту драгоценную реликвию. Чтобы оценить производимое впечатление, я бросил взгляд в зеркало. Годы замутнили отполированное серебро, и вначале его поверхность отразила лишь неясную тень, но внезапно изображение прояснилось, и я различил незнакомое лицо, с тонкими чертами, уставившееся на меня горящим взглядом.

Потом, когда за Марылей, упившейся в дребадан, заехал исполненный сочувствия супруг, мы передали тело прославившегося матриарха семье и вернулись за стол уже вдвоем.

Именно в это мгновение меня оглушило ударом грома. В комнате воцарилась полная тьма. Мне показалось, что я падаю в бездонную пропасть, и меня оставило всякое представление о реальности. Я поплыл среди густых облаков, мало-помалу принимавших человеческие формы. С трудом различил я обнаженную девушку, на которую напал мужчина, чьего лица мне не удалось разглядеть. Несмотря на желание броситься к несчастной на помощь, я был не в силах сдвинуться с места, не способен издать ни звука. Вслед за тем меня увлекло в бесконечное множество других, все более ужасающих приключений, где я то подвергался самым страшным пыткам, то оставался их беспомощным свидетелем.

-         Мирра, скажи мне одну важную вещь. Только честно! – приступила я к нелегкой беседе, - За каким чертом ты все это затеяла? Ведь знала же, чем дело кончится!

В момент, когда я медленно погружался в дурно пахнущий пруд с гниющей водой, две свеженькие девушки, напоминавшие мне моих наложниц, попытались прийти мне на помощь. Я почти касался их протянутых ко мне рук, когда меня увлекло сильным потоком и закрутило над пенящейся бездной, все ближе притягивая к центру ужасного водоворота. Потом, внезапно, я оказался заключенным в темное тесное помещение, где на меня медленно опускалась огромная тяжесть. Бешено сопротивляясь, я пытался ускользнуть от неумолимо надвигавшейся массы. Тщетно. Мои пальцы нащупывали вокруг лишь гладкую металлическую поверхность. Но в то мгновение, когда я должен бы был, задохнувшись, погибнуть, давление ослабло, и я жадно вдохнул свежий воздух. Однако, едва захотев двинуться, я обнаружил, что с раскинутыми руками и ногами прикован к земле. Концы идущих от моих запястий и щиколоток канатов исчезали в сероватом тумане. Я чувствовал, как эти канаты натягиваются… Страшная боль пронзила все мои члены, и невыразимый ужас заставил почти что остановиться мое отчаянно бьющееся сердце: я сообразил, что буду четвертован. Извергнутый мною вопль и разбудил меня.

-         Конечно, знала, - хмыкнула Мирка с улыбкой коварного аспида, - Просто Марыська мне здорово надоела. Без конца гугнила насчет выдающейся ценности своих взглядов. Дескать, если бы ей дали выйти в эфир, она бы всем мозги вправила. Потому что в мире наблюдается острый дефицит таких удивительных, чистых душой, но знающих истину Марысек. И она, мол, желает заполнить эту «лакуну».

Залитый холодным потом, я лежал, на полу у Лю. Стоявший рядом со мной на коленях антиквар испуганным голосом произносил мое имя. Старинный головной убор соскользнул с моей головы и лежал рядом с опрокинутым зеркалом.

-         Ну, и послала бы ее по-доброму, по-простому. Вдоль по Питерской. Зачем же было несчастную дуру на растерзание толпе отдавать?

С помощью торговца я поднялся и весь дрожа сел в кресло. Мой добровольный врач поднес к моим губам чашку чая.

-         А-а, так ты, умница моя, заметила, что вокруг тебя толпа? А некоторые вот надеются, что их примет в объятья зрительская масса, доброжелательная публика, внимательная аудитория… Ты наблюдательная девочка! Если, конечно, сама понимаешь разницу между толпой и публикой.

По словам Лю, едва он спустился за чайником, сильный удар грома и начавшийся ливень заставили его броситься наверх, чтобы укрепить запоры на ставнях. И тогда-то он обнаружил меня лежащим без сознания на полу.

-         Да я-то понимаю. И ты, похоже, понимаешь. Тогда зачем все это? Неужто ради отмщения Марыське? «Мне отмщение и аз воздам» всем Марыськам по серьгам! Не дури. Ты, говорят, довольно много народу на такие мероприятия препроводила?

Какое-то время я хранил молчание, маленькими глотками попивая ароматный напиток, а потом высказал Лю первое пришедшее мне на ум объяснение, утверждая, что подвержен внезапным приступам головокружения. Я попросил его подозвать мой паланкин, и носильщики под проливным дождем доставили меня домой. Хотя они и постарались укрыть паланкин промасленной бумагой, я прибыл к себе промокшим до костей.

-         Знаешь, не всегда так паршиво получается. Марыля просто выказала свой страх, растерянность – на нее и накинулись. Да и передачка была неподходящая. У прочих каналов свои концепции. Кое-где за традиционализм очень хвалят, пылко любят, а хамские реплики из зала вырезают. Да и в этой передаче вырежут, не сомневайся. Останется с гулькин… фас.

С сильнейшей головной болью я немедленно лег в постель. Моя первая жена, сильно встревоженная, поспешила вызвать врача, который застал меня в бреду.

-         Ну, и повела бы тетку туда, где ее по шерстке бы погладили. А то она едва ступила «под крышу дома твоего», сразу стакан водки в себя влила – видать, нутро горело.

Около двух месяцев я находился между жизнью и смертью. Моя первая жена утверждает, что своим выздоровлением я целиком обязан ее горячим молитвам и благовониям, которые она каждый день воскуряла в храме бога врачевания. Лично я склонен объяснить его преданностью двух наложниц, которые, сменяя друг друга у моего изголовья, заставляли меня принимать прописанные нашим ученым врачом лекарства.

-         Да-а… Самонадеянную Марылю основательно взгрели. Не будет больше лезть прямо в пасть нашим родимым СМИ. Небезопасная это затея.

-         Ты от ответа не уходи! Зачем ты Марыську подставила, я поняла, а вот на фига ты меня к этому делу приспособила?

Когда у меня появилось достаточно сил, для того, чтобы сидеть в постели, врач захотел услышать от меня самого, что же произошло у Лю. Но я не испытывал ни малейшего желания рассказывать о своем странном приключении и лишь сослался на внезапное сильное головокружение. Доктор окинул меня недоверчивым взглядом, но настаивать не решался. Прощаясь, он с невозмутимым видом заметил, что подобные мозговые лихорадки иногда случаются, если больной имел дело с предметами, игравшими роль в давних историях насильственной смерти. Они выделяют зловредные испарения, опасные для мозга тех, кто с ними соприкасается.

-         В целях искоренения неграмотности, - Мирра лучезарно улыбнулась и хрумкнула огурцом, - Скажи, ежели тебя пригласят на передачу, что ты будешь делать?

Как только этот проницательный врач вышел, я вызвал своего управляющего. Я приказал ему запаковать в четыре больших ящика мое собрание криминалистических предметов и отправить их к дяде моей первой жены, господину Хуану. Хотя она не перестает воспевать его достоинства, дядюшка Хуан является в действительности отвратительной личностью. Для него самое большое удовольствие доставляет предъявлять людям судебные иски. В сопровождение посылки я сочинил любезнейшее письмо, в котором сообщал, что желаю подарить ему всю свою криминалистическую коллекцию как скромный знак глубочайшего уважения его столь полного знания уголовного и гражданского права. Хочу признаться моему читателю, что у меня зуб на дядюшку Хуана с того дня, когда он благодаря процедурным хитростям оттягал у меня прекрасный кусок земли. Я горячо надеюсь, что, изучая коллекцию, он нарвется на одну из страшных реликвий, соприкосновение с которой навлечет на него столь же страшное приключение, как пережитое в лавке у Лю.

-         Дай подумать…

Теперь же я попытаюсь пересказать историю событий, происшедших в те короткие мгновения, когда у меня на голове находилась шапочка судьи Ди. Я оставляю доброжелательности читателя заботу решить, в какой степени этот рассказ о трех давних преступлениях содержит правдивые факты, открытые мне столь необычайным образом, или же речь идет лишь об измышлениях моего бедного мозга, возбужденного лихорадкой. Я не дал себе труда обратиться к историческим архивам Империи, чтобы проверить факты. Как уже упоминалось, я полностью забросил подобного рода изыскания. Меня больше не увлекают эти мучительные сюжеты, и я целиком отдался приятному занятию собирания селадона времени династии Сун.

-         Вот-вот! Ты думать будешь, а не кидаться на амбразуру! Этого я и хотела добиться. От тебя лично. Чтобы моя любимая бяка Лялечка держала себя в руках и не искала бы страну чудес там, где, собственно, страна дураков находится. Понимаешь, сегодня огромную роль раскрутке отводят. И народ уверовал, что раскруткой можно сделать из мыльного пузыря если не блокбастер, то роскошную мыльную оперу. Видела, как ребятня на экран рвется?

-         Ой, да-а… Стоят, бедненькие, как рабоче-крестьянский элемент на Ходынском поле – плечо к плечу, мордашки от напряжения синие.

На место нового назначения в Пуяне судья Ди явился ранним утром в день прибытия в город. Сидя в своем кабинете, рядом с залом суда, он до позднего вечера изучал архивы уезда. Две большие свечи, наколотые на подсвечники, освещали его заваленный различными бумагами и грудами отчетов стол. Колеблющееся пламя играло на зеленой парче его платья и блестящей шапочке черного шелка. Время от времени он поглаживал свою прекрасную черную бороду или длинные бакенбарды, но его взгляд никогда надолго не покидал лежавшей перед ним бумаги.

-         Это еще что! Ты бы посмотрела, как их колбасит, когда для реалити-шоу участников отбирают!

Сидевший за столиком поменьше, расположенном напротив стола судьи, его неизменный помощник Хун Лян изучал судебные дела. Хун Лян был уже пожилым, худощавым человеком. В его бороде и усах поблескивали седые волосы. Его коричневое платке было выцветшим, голова покрыта маленькой ермолкой. «Скоро полночь», — размышлял он, бросая беглые взгляды на высокий силуэт судьи. После обеда Хун Лян слегка вздремнул, но хозяин за весь день не отдохнул ни разу. Хотя помощник и знал железный организм судьи, это его все же заботило.

-         Ну, там хоть на экране подольше побудешь...

Старый слуга в семье Ди, Хун Лян часто носил на руках будущего судью, когда тот был еще ребенком. Позднее, после того, как его бывший «сосунок» завершил учебу в столице и получил назначение судьей в провинцию, Хун Лян последовал за ним. Пуян был третьим местом работы судьи Ди Чжэнде. И все прошедшие годы Хун Лян был для него и советчиком и надежным другом. Судья делился с ним не только личными заботами, но и служебными проблемами, и суждения Хун Ляна часто бывали очень полезны. Чтобы у того было официальное положение, судья Ди назначил его секретарем суда, и поэтому все называли его секретарь Хун.

-         А результат один. Я думаю, раскрутиться через телевидение так же сложно, как засветиться, вышагивая в строю молодцов на параде. Ты бы узнала человека, которого видела в съемке парада или там карнавала?

-         Ни за что!

Листая пачку бумаг, секретарь Хун думал об утомительном дне, проведенном его господином. Утром, когда судья и его сопровождение — жены, дети, слуги — прибыли в Пуян, судья сразу же отправился в присутствие, тогда как сопровождение — в официальную резиденцию в северной части ямыня — комплекса помещений, занятых судом, архивами, тюрьмой и комнатами стражников. Там с помощью управляющего первая жена наблюдала за разгрузкой повозок с вещами и обживала резиденцию. У судьи Ди не оказалось времени даже для беглого осмотра нового жилища. Сначала ему надо было принять печати от своего предшественника судьи Фона. По завершении этой церемонии он познакомился с постоянными работниками суда от первого писаря и начальника стражи до тюремщика и его надзирателей. В полдень он председательствовал на роскошном обеде, устроенном в честь бывшего начальника уезда, а затем сопровождал судью Фона и его спутников до ворот города, как того требовал обычай. По возвращении судья Ди принял первых лиц города Пуяна, пришедших высказать ему наилучшие пожелания.

-         Вот-вот. А попробуй убеди в этом молодняк. Человек что-нибудь слепит на подъеме энтузиазма – книжку, картинку - и сразу чувствует в себе «паренье этакое»: вот, мол, настал мой час. Если бы еще пиар как следует поработал – быть мне живой легендой!

Затем он слегка перекусил у себя в кабинете и устроился, чтобы бросить первый взгляд на находившиеся в суде дела. Писцы, приносившие из архива кожаные коробки с бумагами, толпились вокруг него. Через два часа он их отослал, но словно бы и не думал о том, чтобы самому лечь отдохнуть.

-         Да уж… Сходство большое. Особенно с легендой о Роланде. Или еще о каком-нибудь герое, которого враги в теснине замочили, пока он трубил и трубил, будто раненый слон.

Наконец он откинулся в кресле и, отодвинув в сторону документ, который только что листал, бросил из-под густых бровей веселый взгляд на своего верного спутника.

-         Ха-ха-ха! – раскатилась Мирка, - Верно! Ты, мать, прямо на глазах мудреешь!

— Ну, секретарь, что ты скажешь о чашке чая? — спросил он, улыбаясь.

Да уж, я мудрела невиданными темпами. Сама себе удивлялась. До Миркиного жестокого эксперимента я еще могла предполагать, что между мной и славой лежит Рубикон масс-медиа. Сейчас я понимала: внимание СМИ – не причина, а следствие известности. Сначала товар – потом реклама. И никаких предоплат. Так рухнул чрезвычайно привлекательный для дебютанта миф – о том, как «однажды ты проснешься знаменитой».

Секретарь Хун поспешил принести стоявший на круглом столике чайник. Пока он наливал чай своему хозяину, тот сказал:

«Утром стулья – вечером деньги»

— Небо щедро одарило своими благословениями уезд Пуян. Из этих бумаг я узнал, что земли здесь плодородны. Местные жители не знают, что такое засуха или наводнения, и земледельцы процветают. Город построен на берегу Великого канала, пересекающего с севера на юг нашу Империю, и извлекает немалую выгоду из своего положения. И правительственные корабли, и частные джонки имеют обыкновение приставать в порту у Западных ворот. Постоянен приток путников, и дела идут как нельзя лучше. Как раз здесь в канал впадает река, поэтому много рыбы, которая приносит доход беднякам. Присутствие достаточно крупного гарнизона благоприятствует торговле. Вот почему население не испытывает нужды, довольно своей участью и в установленное время вносит налоги. К тому же мой предшественник, судья Фон, очевидно, способный и усердный человек: архивы доведены до последнего дня, и все находится в полном порядке.

Собственно, в процессе искоренения моей неграмотности главной задачей стало избавление бяки Лялечки от инфантильного ожидания чуда. Что греха таить: я тоже надеялась «проснуться знаменитой». Теперь, когда Мирка взялась за мое «домашнее образование» всерьез, мой ангел-хранитель явно перевозбудился и принялся выкорчевывать одно опасное заблуждение за другим. Вскоре после памятной съемки Мирра дала мне еще один шанс увидеть работу средств массовой информации изнутри. Хотя я еще с прошлого раза кое-что усвоила. Кое-что насчет толпы и массы.

Лицо секретаря просветлела.

К сожалению, большинству людей никогда не удается выяснить разницу между массовым сознанием и сознанием толпы. А между ними существует весьма серьезная разница. Об этом много написано во всяких пособиях по психологии масс. Например, о том, что толпа не мыслит, но главным образом ощущает настроения, «расползающиеся» по всем уголкам ее чуткой души. Эмоциональная сфера толпы чрезвычайно чувствительна и работает за двоих – ведь «соображалка»-то вовсе не пашет. Усвоенные настроения заставляют толпу совершать немедленные действия - как правило, настолько бессмысленно-агрессивные, что даже не самая разумная личность не стала бы делать ничего подобного, да еще на глазах у полиции. В одиночку нипочем не рванешь бить окна и переворачивать автомобили и киоски. Но сознание толпы устанавливается не по верхней интеллектуальной планке, а по нижней. В общем, образцом для подражания становится не самый умный, а самый агрессивный.

— Как приятно это слышать, достопочтенный судья, — ответил он. — Трудности, встреченные нами на последнем месте работы в Хунюане, часто заставляли меня беспокоиться о здоровье вашего превосходительства.

Тем более, что толпа, как было доказано учеными еще в конце XIX столетия, «почти исключительно управляется бессознательным. Ее действия гораздо более подчиняются влиянию спинного, нежели головного мозга, и в этом отношении она приближается к совершенно первобытным существам». Аналогичное поведение свойственно животным, когда они строят иерархию в стае: самые агрессивные завоевывают лучшие куски, лучших самок и лучшие лежбища. А еще они вовсю демонстрируют свою харизму членам стаи, занимающим подчиненное положение. Так или иначе, толпой руководят эмоции, инструмент бессознательного поведения.

Дернув свою скудную бороденку, он продолжал:

— Осматривая судебные протоколы, я обнаружил, что уровень преступности здесь невысок. И редкие совершенные преступления были очень хорошо разобраны судьей. В суде осталось лишь одно дело. Это гнусная история изнасилования с последовавшим убийством, которое судья Фон расследовал за несколько дней до отъезда. Когда вы ознакомитесь с делом, то увидите, что остается уточнить лишь несколько мелких подробностей.

Чтобы слиться в экстазе с толпой, совсем не обязательно добиваться «личной встречи» с народом - иногда и разобщенные группы людей, и даже целый народ превращается в толпу. А вот народная масса и управляется, и действует иначе. Для функционирования ей нужен не только спинной, но и головной мозг. Потому что масса не только усваивает настроения - она переваривает идеи. И видоизменяет так, как ей на данный момент потребуется. Усилиями массы формируется менталитет (Красивое слово? Мне тоже нравится!) и те самые стереотипы, которые позже превращаются в традиции и удостаиваются глубокого почитания. Масса, конечно, предпочитает удобные для осмысления и употребления простенькие, схематичные идеи. Она любит конкретность и безусловность, чтобы не было вокруг главной мысли накручено в три слоя всяких «да, но…». И все-таки масса способна мыслить – пусть и на примитивном уровне. И оттого познает мир «методом пахаря» – поверхностным, но постоянно расширяющимся рыхлением почвы. Интенсивное, глубокое бурение – удел индивида.

Судья Ди поднял брови.

— Эти мелкие подробности иной раз создают тяжелые проблемы! Расскажи мне о деле.

Но к массовому сознанию информационные средства апеллировать не умеют. Во всяком случае, несть таких ловких СМИ в родном отечестве. Нашим СМИ гораздо проще создать настроение, дабы воспламенить толпу – и манипулировать этой слепой, но жадной до ощущений тварью, пока задора хватит. Потом толпа, конечно, сомнет и тебя, и твой «орган» – но в масс-медиа народ азартный. Вот и надеется на «авось». Авось доведется найти новую фишку, идеально попадающую в тот самый «градус эмоциональной банальности» – и снова подняться на вершины популярности. А может, и не придется ничего придумывать. Есть же старая добрая примочка: вызвать кого-нибудь на откровенный разговор и насыпать ему соли на хвост. Гость придет, надеясь рассказать о своих «творческих находках», а мы станем расспрашивать о скандальных слухах на его счет, присутствующая в студии часть толпы наэлектризуется и похоронит гостя под толстым-толстым слоем… да уж не шоколада! А что, хорошо! Отклики пойдут, зрители продолжения потребуют, гостюшка дорогой чи помрет, чи обсерится. И об этом передачку сделаем! Только бы он, зараза, не сел на своего конька и не начал рассказывать, что открыл, придумал, создал… Кому это интересно! 

Секретарь Хун пожал плечами.

— Это не очень запутанная история. Дочь мелкого торговца, мясника Сяо, нашли убитой у себя в комнате. Обследование тела подтвердило, что имело место изнасилование. Выяснилось, что у жертвы был любовник, студент-выродок по имени Ван. Мясник обвинил этого юношу в убийстве. После того, как судья Фон проверил его утверждения и выслушал свидетелей, стало очевидным, что Ван действительно убийца, но он не сознается в совершении преступления. Тогда судья Фон прибегнул к пытке. К несчастью, студент потерял сознание, не успев признаться. Ожидавшийся отъезд заставил судью отложить расследование. Но дело практически завершено. Ведь убийца под замком, а собранные против него улики достаточно убедительны, чтобы подвергнуть его пытке.

К тому же рейтинг, словно некий изрядно поникший орган, несколько оживает при регулярном массаже. В журналистике роль массажа для рейтинга играет соблюдение принципа «Утром в газете – вечером в куплете», а на другое утро – в сознании масс. Благодаря масси… пардон, муссированию темы происходит заражение толпы некой идеей. Например, идеей «все бизнесмены – воры, все ученые – психи, все певцы – наркоманы, все знаменитости – истерики». Кому он не знаком, этот «глобальный подход»? Его основная составляющая – демагогия. А на эту даму никакие логические суждения не действуют. Она прикрывается общественной пользой, словно стриптизерка – веером. И ее голая жопа остается скрытой – до поры до времени, играючи прячась от глаз несколько прибалдевшей аудитории.

С задумчивым видом поглаживая бородку, судья Ди, помолчав, сказал:

Что возразишь на утверждение вроде «Я мать, и я беспокоюсь о моем ребенке» или «Наркотики убивают»? А из верного посыла легко можно выдоить галлон выводов, не содержащих ни единой разумной мысли. Например, предложение наложить запрет на документальное или художественное кино, в котором хоть словом упоминается о наркоте, или потребовать изъятия транквилизаторов из числа медицинских препаратов. Или объявить наркотическими веществами высококалорийные углеводы, жирное мясо, газированные напитки и азартные игры. Благо некоторые люди без них не могут и дня прожить. Утром булочка с маслом или круассан с джемом, днем макароны по-флотски, вечером – картишки. Налицо психологическая зависимость! Народ, увязший в булочках и макаронах, пристрастившийся к игре в «дурака», неспособен к полноценному развитию! Необходимо спасать нацию - спасать от французов, беспринципных поставщиков круассанов, от матросов, распространителей пагубной любви к макаронам, а также от знатоков и любителей карточных игр!

— Секретарь, я хотел бы ознакомиться с делом во всех подробностях.

Лицо честного Хуна вытянулось.

Зададим еще один важный вопрос: кто составляет аудиторию, на которую работают (а вернее, которой прикрываются) средства массовой информации? А составляют ее именно паникеры. Если человек теряет ориентиры и видит, как рушится старая система ценностей, он начинает судорожно искать себе нового лидера, пророка, Большого папика… И любая воображаемая «непогрешимость» кажется ему непререкаемой истиной. Масс-медиа, даже самые профессиональные и добросовестные, не годятся ни в лидеры, ни в пророки. Они – рупор (или лупа) для наших собственных страхов. Благодаря им смутное беспокойство может перерасти в ужас, в дезориентацию, в панику. Иногда способность масс-медиа раздувать тревожное состояние помогает людям удрать буквально из-под надвигающейся лавины. А иногда оно само становится лавиной – захватывает и тащит за собой на верную гибель. Раз на раз не приходится.

— Ваше превосходительство, скоро полночь, — нерешительно заметил он, — Не лучше ли вам сейчас лечь и хорошо выспаться? Завтра у нас будет достаточно времени, чтобы изучить это Дело.

И не следует требовать от прессы и от телевидения, чтобы они делали больше, чем могут их компьютеры. Ну там фиксировать информацию, делать дайджесты, составлять программы на все вкусы… Как сказал американский журналист Сидни Дж. Харрис: «Опасность не в том, что компьютер однажды начнет мыслить, как человек, а в том, что человек однажды начнет мыслить, как компьютер». А некто по фамилии Джонс добавил: «Наш век гордится машинами, умеющими думать, и побаивается людей, проявляющих ту же способность». Чтобы перестать бояться человеческого мышления, необходимо перестать притворяться компьютером, которого можно спросить насчет любой никому не нужной херни: когда и где, мол, впервые работник ГАИ отказался от предложенной ему взятки? Человек, наверное, ответит сразу, ориентируясь на социопсихологический аспект: никогда и нигде! А компьютер пороется в своих электрических залежах и выдаст: во время первой показательной проверки работников ГАИ инспектор Хрюнобуев Ы.А. категорически отказался принять незаконные приношения от своего сослуживца, переодетого в гражданскую одежду! Событие зафиксировано проверяющим Ясновзоровым Х.Ъ., залегшим на время проверки за близстоящей урной для маскировки и беспрепятственного обзора местности! Ну? И кто будет прав? Формально, конечно, компьютер.

Судья тряхнул головой.

— Как ни бегл твой рассказ, он обнаруживает одно любопытное противоречие. После чтения всех этих административных бумаг криминальная загадка — это как раз то, что мне нужно, чтобы прочистить мозги! Выпей чашку чая, устройся поудобнее и изложи мне суть происшествия.

Вот и получается, что благодаря масс-медиа участники каких угодно передач и шоу должны неуклонно тренировать в себе «компьютерное мышление»: объемистость, скорострельность, безотказность. А всякие там креативные, сиречь творческие, подходы, пусть человек оставит для собственной деятельности, а не для оповещения публики в духе незабвенного гоголевского Петра Ивановича Бобчинского, который желал при случае сказать «всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский». Ведь масс-медиа только и годны, что на оповещение «о самом факте существования»: Я Бобчинский из скверного провинциального городишки, позвольте передать в этот городишко привет супруге моей и деткам, а также теще моей, пустой и вздорной бабе! Я тут, в телевизоре, мымра ты слепая, привет тебе, кикимора! Более сложная информация типа «Я Бобчинский, автор гносеологической теории, согласно которой усвоение информации методом анализа доминирует над усвоением оного методом синтеза…» – это уже для передач, возникших как исключение, подтверждающее правило, и идущих в глубокой ночи специально для разочаровавшихся в суровой действительности интеллектуалов. Но, несмотря на смену аудитории, одно обстоятельство остается неизменным: за рамки оповещения выйти нельзя. Бесполезно и пытаться. Посредством масс-медиа нельзя сделать больше, чем предусмотрено задачами масс-медиа, как нельзя зачать по телефону. Зато по телефону можно познакомиться. А кому-то и этого вполне достаточно.

Секретарь Хун знал своего хозяина. С покорным видом он проглядел кое-какие бумаги и начал:

Мирра долго смеялась над моим громогласным разочарованием, над гневными филиппиками в адрес наглых ведущих и тупоумных редакторов. А потом поинтересовалась: имею ли я представление, с какого рода человеческим материалом приходится работать журналисту? Я, признаюсь, пока кипела от возмущения, несколько перегрелась. И даже позабыла, насколько примитивное, малосимпатичное и необаятельное существо та самая Марыля, над которой ругательски надругались средства массовой информации, маму их итить. Тут пришлось срочно охладиться и признать: они друг друга стоили – и объект, и субъект передачи. Когда Мирка поняла, что я дозрела если не до милосердия, то, по крайней мере, до объективности, она щелкнула пальцами и провозгласила:

— Точно десять дней назад, семнадцатого нынешней луны, мясник по имени Сяо Фухан, плача, бросился к ногам судьи Фона во время полуденного заседания. Надо сказать, что скромная лавка этого человека находится на улице Полумесяца, в юго-западном районе города. Его сопровождали три свидетеля: господин Гао, старший смотритель южного района, Лун, портной, живущий напротив Сяо, и глава гильдии мясников. Мясник Сяо передал судье Фону письменное обвинение против Ван Сенчуна, кандидата на государственные экзамены. Этот Ван — бедный студент, живущий напротив лавки мясника. Мясник Сяо утверждает, что Ван удушил его единственную дочь Чистоту Нефрита в ее комнате и украл две золотые заколки для волос. По мнению Сяо, кандидат Ван был любовником его дочери вот уже шесть месяцев. Преступление было обнаружено, когда девушка не спустилась, чтобы по обыкновению заняться уборкой.

-         А ты быстро соображаешь! Знаешь, как преподаватели говорят? Хороший ученик – потенциальный конкурент, плохой ученик – валютный вклад! Твое счастье, что я тебе не педагог, а всего-навсего учитель жизни. Вот что, дорогая, свожу-ка я тебя на одну тусовку...

— Этот Сяо, — прервал судья Ди, — или полный болван, или жадный мерзавец! Как мог он допускать, что его дочь принимает под его крышей мужчину, превращая тем самым его дом в дурное место? Меня не удивляет, что у него было совершено убийство!

-         На какую?

Секретарь Хун наклонил голову.

— Нет, благородный судья, — заметил он. — Объяснения мясника Сяо в ином свете показывают события.

-         У-у-у! Лакомое местечко – показ мод. Звезды, пресса, халявный шведский стол, выпивка… Нет, выпивку заранее хвалить не стану. Еще прогадаю. Иной раз такое дерьмо нальют, словно пригласили одного только Эркюля Пуаро. Вместе с его пылкой любовью к ячменному отвару. У тебя есть чего надеть? Этакое, со скромным шиком?

-         А то!

2. СЕКРЕТАРЬ ХУН ИЗЛАГАЕТ СУДЬЕ ДИ ДЕЛО УЛИЦЫ ПОЛУМЕСЯЦА. СУДЬЯ ВЫСКАЗЫВАЕТ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Признаюсь: тусовка – ослепительное и оглушающее шоу, и по-первой оно захватывает тебя целиком. Волшебная ночь – рядом, как простые смертные, бродят «персонажи телеэкрана»! Можно оказаться в дамской комнате рядом с самой стильной телеведущей, перехватить канапе с креветкой из-под носа известной актрисы, завести беседу с популярным художником… На втором «спектакле» различаешь знакомые лица и мизансцены, на третьем – представляешь развитие сюжета, на четвертом – начинаешь зевать. Телеведущая баюкает в муфте крошечную собачку и язвит напропалую. Актриса жрет, как гиппопотам – и куда в нее влезает? А худая - прямо швабра с перманентом. Художник несет однообразную ахинею и ловит новичков. Знает: опытный тусовщик - плохой слушатель. Лавируя между усердно болтающими посетителями, устроители мероприятия охотятся на журналистов, суют им визитки, зудят насчет «эксклюзивности» всего, что вокруг. И гости-то у них экскюзивные, и вино-то на столах эксклюзивное, и певичка на эстраде хнычет в микрофон нечто специально «к случаю» написанное… Тощища.

— Слушаю тебя, — сказал судья, скрестив руки в длинных рукавах.

Но первый опыт незабываем. Тем более, что это был полный бонжур, устроенный на историческом месте, в свое время носившем название «Швивой горки». Что бы ни организовывал российский организатор, и что бы не устраивал устроитель, непременно им надо придать мероприятию пафосный характер - типа встречи всемирно обожаемых звезд на небосклоне «Оскара». Ходят такие прекрасные, белокрылые, улыбаясь в объективы, и мирно беседуют о высоком. А публика взрывается овациями, покорно уплатив по… но не будем о грубых материях, особенно если их не всем хватает. В общем, взрывается за свои же кровные – и так до тех пор, пока у публики не получается понять: есть мероприятия не для нее, наивной, а для профессионалов, которым не то, чтобы совсем скучно, но совершенно конкретно интересно: что покажут, чем будут кормить, на ком хуже сидит костюм и кто кому утрет нос его же мобильником. О каких таких «профессионалах» речь? Да все от том же скоплении птиц из группы грифов семейства ястребиных отряда хищных. Стервятники. Neophron percnopterus. Второе название - «светская хроника». Они уже тут, сидят в рядок на жердочке, нюхают воздух и сообщают как на духу.

— Мясник Сяо узнал о дурном поведении дочери лишь после преступления, — продолжал секретарь Хун. — Чистота Нефрита спала в каморке над кладовой, стоящей за лавкой. Эта каморка также служит прачечной и швейной. Семья Сяо не настолько богата, чтобы иметь прислугу, и всей работой по дому занимались дочь и жена мясника. Произведенная по приказу судьи Фона проверка подтвердила, что в каморке можно громко разговаривать и не быть услышанным ни в комнате мясника, ни в соседних помещениях. Что касается студента Вана, то он принадлежит к хорошей семье из столицы, но и отец его и мать умерли, а ссоры между остальными родственниками лишили всякой поддержки. Он готовится к литературному экзамену второй ступени и кое-как перебивается с помощью уроков, которые дает детям соседних лавочников. Старик портной по имени Лун сдает ему мансарду над своей мастерской, расположенной прямо напротив мясной лавки.

— Когда он стал любовником этой девушки?

Итак: партер был наполовину пуст. Звезды сюда просто не явились: пофикстулив несколько минут перед объективами, они линяли, не дойдя даже до скатертей-самобранок. Стараясь закрыть своим оптимизмом зияющие прорехи в зале, ведущие без конца повторяли: «Открываем наш праздник в двух шагах от Кремля!» Дался им этот Кремль! А вот еще в двух шагах – другой исторический заповедник, Швивая горка называется. Некогда славилась своими накожными паразитами. Таких, как на жителях этой горки, даже в Индии на йогах не встречали. Но об этом удивительном факте никто и не вспомнил.

— Он влюбился в нее около шести месяцев назад, и молодые люди решили тайно встречаться в комнатке Чистоты Нефрита. Студент Ван приходил около полуночи и проскальзывал через окно, а уходил перед рассветом. Портной Лун заявил, что быстро обнаружил эту «прекрасную» тайну. Од строго выговорил студенту Вану, добавив, что собирается поставить мясника Сяо в известность об этих позорных проделках.

Потом нам встретилась Миркина «оценочная категория». Некая журналистка по фамилии Сероухова. Вон она, стоит, балдеет над дивной рекламной икебаной – мускулистый негр разлегся на шикарной постели, среди атласных одеял и упитанных подушечек. Видать, мебельная фирма сегодняшнее веселье оплачивает. Мирка сказала: если Сероухова в числе приглашенных – значит, и тусовочка так себе. Второй сорт, контрафактный товар, подарочная упаковка. На «верхотуру» ее не пускают. Но билет на второсортные вечеринки она выслужила потом и кровью: двадцать лет протирает мосластым задом кресло в агентстве новостей, пишет в нераскрученные женские журналы, сидит в зале на ток-шоу, карауля микрофон и широко улыбаясь тщательно накрашенным ртом. Выше Сероуховой вовек не подняться – здесь ее предел.

Судья одобрительно покачал головой.

— Этот портной рассуждал правильно! — заметил он. Секретарь заглянул в лежащий перед ним свиток и продолжал:

И правда, устройство мероприятия не дотягивало до народного гулянья ввиду отсутствия халявы и расслабухи, но и не напоминало деловую встречу тех, кто понимает, с теми, кто творчески переосмысливает. Как в еврейском анекдоте: «А вы возьмите левый ботинок маленький, а правый большой – выйдет так на так и будет то, что надо!» И вообще, весь этот кавардак напоминал вечеринку у Робинзона Крузо, когда виски уже закончилось, а пираты с аборигенами все еще кайфуют. И разговоры тут велись такие же, обрывочные, пиратские, полные непонятных намеков, специальных терминов и невнятных угроз. Над обществом висел поминутно густеющий смог принужденности и скуки. Нет, это явно не золотой век русской культуры. И даже не серебряный. В общем, «не хватайтесь за чужие талии, вырвавшись из рук своих подруг». Нечего искать в тусовке блестящего продолжения традиции светских салонов. Похоже, и на Руси действует священный закон западных тусовок: публика останется ровно столько, на сколько у организаторов хватит выпивки. Кончится горячительное – гости разбегутся.

— Этот Ван, несомненно, ловкий мошенник. Он бросился к ногам портного Луна и заверил, что Чистота Нефрита и он любят друг друга всем сердцем. Затем он поклялся, что женится на красавице, как только сдаст свой экзамен второй ступени. Тогда положение позволило бы ему преподнести мяснику Сяо требуемый брачный подарок и предложить своей супруге достойное жилище. Напротив, если бы его секрет сейчас раскрылся, он не был бы допущен к экзамену, и все были опозорены. Портной Лун знал, что Ван занимается усердно и осенью наверняка успешно сдаст экзамен. К тому же его наполняла гордостью мысль, что отпрыск знатной фамилии, будущий императорский чиновник, избрал невестой дочь одного из соседей. Поэтому, успокоив совесть и повторяя себе, что через несколько недель дело завершится самым честным образом просьбой о браке, он обещал молодым людям не выдавать их тайны. Но чтобы удостовериться, что Чистота Нефрита была порядочной девушкой, портной Лун присматривал за ней. Он под присягой утверждает, что она не знала другого юноши, кроме Вана. Он был единственным, кто проникал к ней в комнату.

-         Глянь, как пялится! – с удовольствием произнесла Мирка, - Ах ты, похотливая моя. Надо ее отвлечь, а то бедняжка слюной захлебнется. Сейчас я ее поддену!

Судья отхлебнул немного чая и сухо заметил:

-         Да зачем! Дай бабе полюбоваться напоследок. Небось, тетенька и не вспомнит, когда ей в последний раз лиловый негр подавал манто, а не то чтобы что!

— Это возможно. Но остается фактом, что кандидат Ван, Чистота Нефрита и портной Лун вели себя самым предосудительным образом!

-         Не вспомнит, потому что не было в ее жизни лиловых негров! И краснокожих индейцев тоже. Перед тобой – чистый и невинный вуайерист. Сероухова вообще чудный образчик, надо вас познакомить.

— Судья Фон это особенно подчеркивал, — заметил секретарь. — Он резко осудил пособничество портного Луна и недостаточность наблюдения мясника Сяо за своей семьей. Утром семнадцатого дня, когда портной Лун узнал об убийстве Чистоты Нефрита, его добрые чувства по отношению к студенту Вану превратились в бешеную ненависть. Он бросился к мяснику Сяо и поставил его в известность о любовном увлечении дочери и студента. Вот дословно сказанные им слова: «Позор мне, что я закрывал глаза на бесстыдное поведение! Собака Ван этим воспользовался, чтобы удовлетворить свои низменные потребности с Чистотой Нефрита, а когда она начала настаивать, чтобы он женился на ней, убил ее и украл золотые заколки, чтобы иметь возможность приобрести себе богатую жену!» Сходивший с ума от отчаяния и ярости мясник Сяо послал за старшиной господином Гао и главой гильдии мясников. Посовещавшись втроем, они быстро пришли к заключению — преступником мог быть только Ван. Была составлена письменная жалоба, в которой студент обвинялся в гнусном преступлении, и все трое явились для передачи его суду.

-         На предмет чего?

— А кандидат Ван? — спросил судья Ди. — Он скрылся?

-         Дурочка! И останешься дурочкой, если не будешь слушать старую умную ворону по имени Мирра. Гляди внимательно, перед тобой вариант плохого журналиста, глупого человека, пустого честолюбца, который изображает звезду тусовки. Дывлюсь на нее, тай думку гадаю: и как такие завоевывают мир!

— Нет. Он легко дал себя задержать. Выслушав Сяо, судья Фон отправил четырех стражей схватить молодого человека. Они застали его крепко спящим в своей комнате, хотя было далеко за полдень. Стражи приволокли его в присутствие, где ему было предъявлено обвинение мясника Сяо.

-         Чем тебе тетка не угодила? Пишет плохо?

Положив оба локтя на край стола, судья Ди воскликнул: