— Ох! Ах! — причитает бдительная старушка, схватив трубку и набирая единственный «быстрый» номер, занесенный в память телефона. — Алло, полиция? — трясется от возбуждения она. — Приезжайте скорее, какие-то люди грабят магазин через дорогу от моего дома!

Диспетчер на другом конце провода — работник опытный, поэтому он просит взволнованную престарелую даму еще раз выглянуть в окно и убедиться, что перед ней не пластиковый пакет, который зацепился за дерево.

— Нет, нет, это мужчины, у них еще фургон, — настаивает она.

Сержант со вздохом откладывает в сторону свой сандвич с курицей и ветчиной и начинает шарить по столу в поисках ручки.

— Будьте любезны, мадам, назовите свою фамилию и адрес.

— Меня зовут Элис Спрингер. Дом номер… постойте, кажется, они уезжают! — Старая клюшка хватается за сердце, глядя, как красные огоньки фургона растворяются во мраке. — Ах, поздно… Вы ведь все равно приедете?

Сержант задумчиво смотрит на недоеденный сандвич и прикидывает: если старуха живет рядом с каким-то магазином, он сможет одним выстрелом убить двух зайцев — вышлет на место наряд и попросит заодно привезти ему большую бутылку «Люкозейда».

— Ваш адрес, мэм?

Проходит двенадцать часов. Сержант Атуэлл бьется над трудным словом в кроссворде. Название африканской страны, вторая «е». На память Атуэллу приходит лишь Бенгалия, однако он не уверен, что это государство (государство ли?) находится в Африке и вообще существует на карте, а кроме того, мешает лишняя буква, поэтому сержант топает в «обезьянник», чтобы обратиться к поддержке великих умов, томящихся в заточении на данный момент.

— Спишь, нет? — через форточку спрашивает он участника под номером один.

— Что? Адвокат приехал? — без энтузиазма отзывается тот.

— Нет еще. Не знаешь случайно, столицей какой африканской страны является Дакар?

Участник номер один погружается в размышления, затем выдает:

— Я буду говорить только в присутствии адвоката.

Атуэлл захлопывает форточку и направляется к соседней камере, попытать счастья с участником номер два, который оказывается моим знакомым и от которого, собственно, я узнал эту историю.

— Эй, Роланд, в какой африканской стране столица — Дакар? Мне для кроссворда надо.

Роланд подходит к двери и выглядывает в форточку.

— Сколько букв?

— Семь.

— Есть отгаданные?

— Да. Пропуск, потом «е», пропуск, пропуск, пропуск, пропуск, пропуск, — сообщает Атуэлл.

Роланд безуспешно пытается выстроить эту комбинацию в мозгу, сержант приходит ему на помощь и подносит газету к форточке.

— Гм, не знаю, зато тринадцать по вертикали — «кот»!

— Не подсказывай! С легкими словами я без тебя разберусь. — Недовольный Атуэлл убирает газету. — Так в какой стране этот Дакар, знаешь, нет?

— Дайте-ка взглянуть еще разок.

Атуэлл вновь подносит лист с кроссвордом к форточке.

— Египет? — высказывает догадку Роланд.

Сержант сердито захлопывает форточку прямо перед его носом.

— Болван!

С этого места по сценарию появляюсь я. Мы с Олли сидим в кабинете Соболя. Входит Атуэлл.

— Привет, Бекс! Как всегда, лучшие апартаменты? — острит он.

— Боже, опять этот цирк. Можно хоть раз арестовать нас по-человечески, без кривляний?

— Кое-кто сегодня не в духе, верно? — не унимается Атуэлл, словно наседка, которая кудахчет до тех пор, пока не снесет яйцо.

— Интересно, с чего бы?

— Простите, вы, наверное, просили забронировать номер заранее, но в это время года у нас всегда столько хлопот! — продолжает блистать остроумием Атуэлл.

— Готов поспорить, сержант, ваших соседей уже тошнит от того, что за стенкой круглыми сутками орет «Смеющийся полицейский».

Атуэлл ухмыляется, довольный тем, что сумел меня разозлить. Чтобы не доставлять ему радости, я переключаю мозг на нейтралку и расслабляюсь.

— Том? — обращается он к Соболю и раскрывает журнал задержаний.

— Двое по подозрению в ночной краже со взломом. В момент ареста оба подозреваемых находились дома, каких-либо показаний не дали — во всяком случае, ничего такого, что стоило бы повторить при бабуле.

— Ваша бабушка промышляет воровством? — изумляется Олли.

— Распихай их по камерам, пока я освобожу комнату для допросов, — сухо произносит Соболь и удаляется, чтобы провести несколько драгоценных минут в обществе кофейного автомата.

— О’кей, парни, порядок вы знаете. Ремни и содержимое карманов — на стол, — командует Атуэлл. — Кстати, Олли, не знаешь, Дакар — столица какой страны в Африке?

Олли непонимающе глядит на него.

— Откуда мне знать?

Сержант сокрушенно качает головой и отодвигает газету на край стола. В этот момент Олли вдруг приходит на ум кое-какая мысль:

— Почему вы задали этот вопрос мне, а не ему?

Атуэлл переводит взгляд с моей белой физиономии на темное лицо Олли.

— Просто так, — тихо отвечает он. — Нет, правда, я думал…

— Что именно вы думали?

— Ничего. Ну, только… — бессвязно бормочет Атуэлл, ругая себя за беспечность, с которой заплыл в опасные воды.

— Что «только»? — давит Олли.

И хотя видеть Атуэлла припертым к стенке жутко приятно, тем не менее делать последнего идиота из человека, в чьем ведении находится отопление наших камер, по крайней мере неразумно. Я перехватываю инициативу у Олли:

— Он просто подумал, что ты хорошо разбираешься в географии, — говорю я ему, затем просвещаю Атуэлла, информируя его о том, что Дакар — столица Сенегала.

— О, спасибо!

Атуэлл торопливо вписывает буквы, радуясь, что справился с заданием из кроссворда, не потеряв свои нашивки.

Чуть дальше по коридору, сразу за кофейным автоматом, Чарли Тейлор сидит в комнате для допросов напротив констебля Беннета и стыдливо прячет глаза. Чарли пытается оправдать редкий случай «ошибочного решения», однако на Беннета его сконфуженный вид не действует.

— …вот и всё. Тридцать штук за бассейн! Я понятия не имел, что они так дорого стоят, на меня прямо как затмение нашло, — объясняет Чарли.

— Понятно, — скучающим тоном отвечает Беннет. Все это он уже слышал.

— Кроме того, мне эта ерунда вообще не нужна, но я ведь не мог отказать жене, так что пришлось срочно искать деньги.

— Безвыходное положение? — подсказывает Беннет.

— Вот именно! В крайней беде — крайние меры. Конечно, это не оправдание, и гордиться тут нечем, просто факты… — печально вздыхает Чарли, не смея поднять глаз на копилку для сбора пожертвований в пользу инвалидов. Пластмассовая статуэтка девочки — копилка благотворительного общества «Сфера» — чинно расположилась на соседнем от Беннета стуле.

Констебль тоже бросает взгляд на копилку, потом перегибается через стол к Чарли.

— Ты поэтому взялся защищать Норриса?

— Нужда заставила, — грустно кивает Чарли.

Норрис, которому надоел этот спектакль, решается подать голос:

— Можно сказать?

Беннет закатывает глаза: ну почему из всех негодяев этого города ему достался самый тупой?

— Валяй, — неохотно разрешает он.

— Я ничего не брал, честно-пречестно, ничего!

— Мой подзащитный утверждает, что он ничего не брал, честно-пречестно, ничего, — повторяет Чарли, прибавив словосочетание «мой подзащитный», дабы Норрис прочувствовал всю полноту бесплатной юридической помощи.

— Украденная вещь была обнаружена в машине вашего подзащитного, — отмечает Беннет.

— Значит, мне ее подбросили, потому что я ничего не брал, — говорит Норрис.

Беннет утомленно откидывается на спинку стула. Сколько можно тянуть канитель? У любого другого подозреваемого хватило бы здравого смысла признать вину и облегчить жизнь нормальным людям.

— Норрис, зачем кому-то подбрасывать тебе в машину ворованную копилку? — спрашивает Беннет.

— Не знаю. В этом городе каждый готов меня подставить, правда, Чарли?

— У моего подзащитного на самом деле исключительно много недоброжелателей. Вполне вероятно, ему подбросили краденое из чувства мести, — подтверждает Чарли, потом выпячивает нижнюю губу и пожимает плечами: — Кто его знает?

— Чарли, твой клиент уже трижды попадался на краже копилок для сбора пожертвований. Кроме того, сегодня он купил семьдесят восемь лотерейных билетов и расплатился за них мелочью, — чуть не плачет Беннет.

— Я выиграл эти деньги в автоматах, честное слово! — упирается Норрис. — Клянусь родной мамочкой!

— Родная мамочка тебя и сдала, — вскользь упоминает Беннет.

— Да? Вот доносчица хренова! Давно подозревал, что она хочет от меня избавиться, — пыхтит Норрис, однако сразу затыкается, как только Соболь, коротко постучав, просовывает в дверь свою заостренную лисью морду.

— Перерыв в допросе. Привет, сержант, — приветствует Беннет Соболя.

— Привет, — отзывается он, потом замечает Норриса: — Опять этот, что ли?

— Я ничего не брал, честно-пречестно, — повторяет Норрис для опоздавших.

— Вы еще долго? — спрашивает Соболь у Беннета. — У меня двое на очереди.

— Понятия не имею. Даже поесть некогда, — сетует тот. — Пирожков с мясом не осталось?

— Я только что забрал последний, — говорит Соболь.

Норрис видит свой шанс вбить клин и жалуется Соболю, что Беннет хочет упечь его за решетку.

— Брось, Норрис, я уже выключил диктофон, — говорит Беннет.

Соболь делает еще шаг вперед.

— Между прочим, Чарли, те двое, что дожидаются очереди, тоже твои подопечные, Бекс и Олли.

— Вот как? — Наш адвокат оживляется и проверяет папку: достаточно ли бланков он взял? — Превосходно! Этого хватит, чтобы оплатить подогрев бассейна еще на несколько дней.

— Да, неплохо, — подтверждает Соболь, окидывая Чарли внимательным взглядом: ручная отделочная строчка на лацканах пиджака, шелковый платок в кармашке, идеально ухоженные пальцы, которые уже нацелили авторучку с золотым пером на свежие бланки. — Приятно сознавать, что творишь добро, — вполголоса произносит он себе под нос.

* * *

Помнится, я говорил вам, что Олли — темнокожий, однако это не совсем верно. Если быть точным, физиономия у него едва ли темнее моей, но ведь в наше время значение имеет не то какого цвета кожа у человека, а то, как он с этим живет. Признаюсь, в детстве, когда мы с Олли познакомились, я даже не подозревал, что он черный. Более того, еще несколько месяцев, заваливаясь к нему после школы (а нередко и вместо нее), чтобы поиграть в «Монополию» или составить на доске для скраббла непристойные слова, я был уверен, что отец Олли держит в доме черную служанку, ну, типа как в старых мультиках про Тома и Джерри. Откуда мне было знать, что это мамаша Олли? Тем не менее цвет кожи стал для него подарком судьбы, и мой приятель научился использовать его на всю катушку практически в любой ситуации. Большую часть времени Олли — белее самого белого из белых, но стоит затолкать его в тюремную камеру или сказать, что он не влезет в автобус, потому что автобус переполнен, и вы тут же увидите, каким станет его лицо. Норрис называет Олли хамелеоном, и как ни противно мне соглашаться с ним в чем бы то ни было, здесь он прав. Мой друг действительно наделен способностью чернеть на глазах, и именно этот гневный оттенок приобретает его кожа, когда Атуэлл ведет нас в камеру.

— Я родился в Рединге, откуда мне знать, где этот Дакар? Узаконенный расизм, вот как это называется. Необоснованные предположения насчет меня, только потому что я черный, — бушует Олли по пути в камеру. — Не надо считать, что все мы пляшем в варьете или жарим священников! Это дискриминация чистой воды! Вся система насквозь ею пропитана.

Атуэлл открывает дверь камеры номер четыре и приглашает меня внутрь. Заходя, я подмигиваю ему. Сержант недовольно хмурится и захлопывает за мной дверь. Тем временем Олли продолжает грубить, борясь за свои гражданские свободы.

— Я вообще не должен тут находиться! Меня и арестовали-то из-за того, что я черный! Будь я белым… — Олли вдруг умолкает, и я невольно задаюсь вопросом, не удавился ли он, часом, однако затем вновь слышу приятеля: — Договорились, братишка?

— Заходи и помалкивай, — отзывается Соболь. Густой, хрипловатый голос сержанта с характерными карибскими интонациями лишен всякого сострадания к Олли и его тяжелой участи.

Дверь с лязгом закрывается.

— Из Рединга… — устало вздыхает Атуэлл.

Глава 2

В соседних камерах

Проведя в камере всего несколько минут, я вдруг понимаю, что сегодня вечером не попаду домой и пропущу передачу, которую ждал всю неделю. Согласитесь, обидно, когда просто забываешь, что собирался посмотреть стоящую программу, а уж если ты прекрасно про нее помнишь и времени у тебя навалом, но вот не судьба — это просто нож по сердцу. Немного похоже на ситуацию, когда стоишь в очереди у банкомата и видишь, как от остановки отъезжает последний на сегодня автобус. Или того хлеще, из окошка этого самого автобуса замечаешь, что какой-то растяпа удаляется от банкомата, забыв забрать свои деньги. Бывало у меня и такое. Хотя, знаете, на этот случай, наверное, и придумана кнопка экстренного останова.

Я подхожу к двери и кричу Олли, который сидит в камере напротив:

— Эй, Ол, ты поставил таймер на запись «Вечера с Тревором Макдональдом»? Сегодня будет сюжет о грабителях.

— Нет, забыл. А когда показывают? — кричит он в ответ.

Я беру короткую паузу, чтобы подумать, идиотничает мой друг или нет, потом напоминаю:

— Сегодня.

— Тогда точно забыл. Вот так всегда: полгода обсасывают темы про матерей-одиночек и службу здравоохранения, потом в кои-то веки выстреливает интересная тема, а нас обоих нет дома.

Меня осеняет: еще не все потеряно! Я спрашиваю у Олли, может ли Белинда записать передачу.

— В принципе может, если я ей об этом скажу, только, извини, ее сейчас рядом со мной нет, — кривляется этот гороховый шут.

— Знаю, что нет, осел! Ты забыл, что у каждого из нас есть право на телефонный звонок? Я наберу Чарли, а ты позвони Белинде и попроси записать программу.

Олли кричит, что не против, и в этот момент к нам присоединяется третий собеседник:

— Ол, старина, это ты?

— Кто это?

— Это я, Роланд.

— Привет, Ролло, как дела? — подаю голос я.

— Да нормально, не жалуюсь. Забавно, что мы тут встретились, Ол, ведь…

Неожиданно в разговор вклинивается еще один, гораздо менее приятный голос:

— Что за треп? — Атуэлл проходит мимо камер и сердито стучит кулаком в двери.

— Мы просто болтаем, — объясняю я.

Железная форточка распахивается, Атуэлл сверлит меня своими маленькими глазками-буравчиками.

— А ну, прекращайте. Вас слышно на другом конце коридора.

— Тогда посадите нас в одну камеру, мы все — хорошие приятели, — предлагает Олли.

— Тебе тут что, реалити-шоу? — фыркает Атуэлл.

— Скучно же поодиночке, — жалуется Олли.

— Сколько ты провел в камере, пару минут? Тоже мне, Нельсон Мандела нашелся, — опрометчиво шутит Атуэлл.

— Что вы имеете в виду? — взвивается Олли.

На моем лице расцветает довольная улыбка: Атуэлл сообразил, что ляпнул не то, и теперь лихорадочно пытается поправить положение, как будто на кон поставлена вся его карьера.

— Да нет, не подумай ничего такого. Я просто хотел сказать, что Мандела много лет провел в тюрьме.

— Между прочим, он еще и бывший президент ЮАР. А вы его вспоминаете только как заключенного с тридцатилетним сроком отсидки. Интересно, почему так получается? — вслух размышляет Олли.

Между тем Мэл заходит в участок и жмет на кнопку звонка «Для вызова сотрудника». Соболь высовывает голову из-за двери, чтобы поглядеть, кто это палит электричество. Увидев мою подругу, он хмурится.

— Привет, Мэл. Чем могу служить? — осведомляется он, словно не имеет понятия, зачем она пришла.

— Мне полкило яблок, пожалуйста, — отвечает Мэл в том же духе.

— Откуда ты узнала, что Бекс арестован?

— Я же работаю в офисе у Чарли. Он прислал эсэмэску. Какие предъявлены обвинения?

— Никакие. Бекс просто помогает нам в расследовании, — широко улыбается Соболь.

— Он вообще очень сознательный гражданин. Удивляюсь, как это еще мэр не вручил ему медаль! Недели не проходит, чтобы Бекс вам в чем-нибудь не помог.

— И не говори, прямо столп общества, — соглашается Соболь.

— Я могу с ним увидеться?

— Ну конечно… — губы Соболя растягиваются в улыбке, — …нет.

Мэл строит недовольную гримасу.

— В таком случае можно поговорить с Чарли?

— Разумеется, если у тебя есть номер его мобильного, — энергично кивает Соболь. — Просто поразительно, до чего дошел прогресс в наши дни.

Последняя фраза выводит Мэл из себя. Моя подруга на секунду опускает маску любезности.

— Вам же нравится, да? По-вашему, это игра? А я говорю, нет! Это наши жизни, черт побери, и не смейте ими играть!

Как ни странно, Соболь действительно не любит Мэл, возможно, даже больше, чем меня, и, пожалуй, я могу его понять. Между мной и Соболем существует что-то вроде игры: последние несколько лет мы провели по разные стороны баррикад, то есть глядя друг на дружку через стол в кабинете следователя. Не подумайте, что я оправдываюсь. Как раз наоборот: я прекрасно сознаю, чем занимаюсь, и что ждет меня в случае провала. Скорее всего мне это совсем не понравится. Скорее всего я сделаю все возможное, чтобы выкрутиться, но, даже если окажусь в каталажке, не стану питать злобы к Соболю, потому что винить в случившемся мне будет некого — только себя (или, что гораздо вероятней, Олли). В то же время я, мягко говоря, сильно разозлюсь, если этот стервец в полицейской форме напичкает мою берлогу вещдоками из своего сейфа, а потом постучится в дверь вместе с дюжиной коллег, однако и это тоже неотъемлемая часть игры, которую мы ведем по доброй воле.

С нашими подружками (Соболь предпочитает называть их шлюшками) все обстоит иначе. Вступаясь за нас, они, как правило, склонны к бурным проявлениям праведного гнева, хотя мы в полной мере заслуживаем то, что получаем. Именно эта слепая преданность больше всего щекочет ноздри Соболю, ведь он отлично понимает, что Мэл — далеко не поклонница жанра и, в том, что касается лично ее, ведет честную и порядочную жизнь. Соболь на дух не выносит этого лицемерия и брезгливо морщится всякий раз, когда Мэл представляет для меня какое-нибудь сомнительное алиби: ведь окажись на моем месте любой другой, она первая позвонила бы в фонд по борьбе с преступностью.

Думаю, эта внутренняя ожесточенность Соболя связана с уходом жены, которая променяла его, ревнителя закона и честного служаку, на сладкоречивого торговца подержанными автомобилями (а заодно и травкой) и пятикомнатную виллу в Португалии. Непонятно, почему Соболь никогда не относился к ее поступку с юмором — например, мы с ребятами пришли к единодушному мнению, что все это дико смешно. Пожалуй, спрошу у него в следующий раз. Мы не болтали на эту тему уже несколько недель, так что, наверное, не лишне будет напомнить.

Соболь подается вперед и в упор смотрит на Мэл:

— Тебя послушать, так это я граблю по ночам магазины.

— Ну, раз это не вы, значит, Бекс. Прекрасно, Холмс! Еще одно дело раскрыто. И как раз к ужину, — язвит Мэл.

Соболь напрягает мозги в поисках источника аллюзии на слово «ужин»:

— Это не из «Шерлока Холмса», а из «Великолепной пятерки».

— Ага. Помните, сколько они протянули?

— Мэл, лучше уходи по-хорошему, — предупреждает Соболь, чье терпение на исходе.

— И не подумаю. Буду стоять здесь и тренькать в звонок каждые полчаса, до тех пор пока вы не предъявите Бексу обвинение или не отпустите домой, — отвечает она и демонстрирует, как именно будет «тренькать».

— Восхитительно, — кривит рот Соболь.

— …и с таким отношением чернокожие борются еще с шестидесятых годов! — из глубины камеры продолжает свою обличительную тираду Олли.

Мой приятель ораторствует без передыха уже почти десять минут, и это неплохо во всех отношениях. Бей в барабан, Олли, бей. Атуэлл стоит, прислонившись к двери, и разглядывает носки своих туфель. Сейчас ему хочется быть как можно дальше отсюда, зато я наблюдаю за всей этой потехой через форточку моей камеры и испытываю массу удовольствия.

— Бекс, как назывался тот фильм с Дензелом Вашингтоном? — спрашивает Олли.

— «Люди Икс», — подсказываю я.

Атуэлл поднимает глаза на меня, а Олли вооружается интеллектуальной дубинкой и начинает ею орудовать:

— Точно, «Люди Икс». Сколько еще таких, как мы, должны отстаивать свои права, покуда не рухнут барьеры несправедливости?

Атуэлл решает, что с него хватит, и переходит к радикальным мерам:

— Эй, Олли!

— Чего?

— Хочешь почитать мою газету?

— Ага!

Сержант просовывает газету в форточку.

— Нет, вы слыхали, опять целые толпы просят политического убежища! — восклицает Олли, просматривая первую полосу. — Чья это вообще страна, черт побери?

Атуэлл чувствует подвох и благоразумно помалкивает.

— Как насчет меня? — обращаюсь я к нему через форточку. — Не предложите что-нибудь почитать?

— Я вам что, разносчик газет? — возмущается Атуэлл, однако Олли так долго капал сержанту на мозги, что восприимчивость последнего к нормальным человеческим просьбам ненадолго повысилась.

— Тогда верните мне мою книгу, — предлагаю я.

— Если верну, будешь сидеть тихо?

— Это мой предпочтительный способ чтения, — заверяю я Атуэлла.

— Ладно, — уступает он и выдает стандартную хохму тюремных надзирателей: — Подожди здесь.

— Нет проблем, только не задерживайтесь надолго, — подыгрываю я.

— Как дела, сосед? — окликает меня Олли через коридор.

Я замечаю, что Атуэлл оставил открытыми обе форточки, так что Олли тоже устремляет взор на свободу.

— Хочешь сыграть в «Вижу, вижу»?

— Давай.

— Вижу, вижу кое-что, — произносит Олли, обводя взглядом совершенно пустой коридор. — Начинается на…

К несчастью, возвратившийся Атуэлл захлопывает форточку прямо у него перед носом.

— Начинается на «заткнись»!

Увы, для Олли игра закончена. Сержант подходит к моей камере и передает мне книгу.

— Держи. Гм, «История Британии». Зачем читаешь?

Перед тем как ответить, я беру паузу — может, неправильно расслышал?

— Как зачем? Чтобы узнать про Польшу. Мало ли, вдруг да упомянут про нее.

— Я не об этом, умник! Увлекаешься историей?

— Не особенно, — пожимаю плечами я.

Сержант хмурится и закрывает форточку. Я опускаю взгляд на книжку и заканчиваю фразу:

— Но, видимо, историей увлекается тот парень, в чьей сумке я ее нашел.

Атуэлл не успевает отойти и на три шага, как его опять домогаются, на этот раз Роланд:

— Сержант! Сержант Атуэлл!

— Чего тебе? — рявкает тот, открыв форточку.

— Принесите мне поесть.

— С ума сойти можно! — стонет Атуэлл.

— Ну пожалуйста, я с голоду умираю. Целый день тут торчу, и ни крошки во рту, — хныкает Роланд.

Олли спешит ему на помощь из своего заточения:

— У него есть право! По закону всем заключенным дважды в сутки полагается легкая закуска и один раз — полноценный обед, — цитирует он правила.

— Слушай, не учи меня! — рычит Атуэлл на Олли, затем оборачивается к Роланду, который прилип к своей форточке и глядит на сержанта полными надежды глазами. — Хорошо, принесу тебе что-нибудь из столовой, если меня не будут дергать хотя бы пять минут. — Последняя часть предложения относится ко всем нам.

— Здорово, — оживляется Роланд. — Чем сегодня кормят?

— Все как обычно: котлета из индюшатины, порошковое картофельное пюре и горошек, — информирует Атуэлл.

Роланд морщится.

— А можно заменить порцию горошка на вторую котлету?

— Нельзя. Попал сюда, жуй свои овощи.

— Но я не люблю горошек, — упрямится Роланд.

— Что же ты предпочитаешь, гурман?

— Котлету.

— Я имел в виду, какие овощи ты любишь?

Роланд склоняет голову набок и смотрит на Атуэлла.

— Я похож на человека, который любит овощи?

Глава 3

Мне подкладывают свинью

Говорю же, сегодня всё через одно место. Пока мы развлекаемся на задворках полицейского участка, пара менее хорошо оплачиваемых коллег сержанта Атуэлла с парадного входа приводят какую-то досужую старую перечницу.

Старуха суетится и путается между двойными дверями, устроив целое представление. Мэл, которая наблюдает за трясущимся созданием, холодеет при мысли о том, что я каким-либо образом перешел дорогу этой дряхлой калоше. Моя подруга вскакивает со стула, подходит к столу дежурного и давит на кнопку звонка «Для вызова дежурного сотрудника». После нескольких повторных действий на сцене появляется Соболь.

— Полчаса еще не прошли, — уныло говорит он, глядя на часы.

— Что за пожилая дама только что вошла сюда?

Физиономия Соболя каменеет.

— Это касается только полиции.

Мэл тяжело вздыхает.

— Тогда скажите, почему не выпускаете Бекса.

— Проводим расследование, — не в первый раз повторяет Соболь.

— Никак не могу связаться с Чарли. Вы передали ему, что я здесь?

— Передам, когда он освободится, а пока, сделай милость, уйди с глаз моих! — зло выпаливает Соболь, чье терпение, наконец, лопнуло под напором неприятных вопросов, хотя, на мой взгляд, он все же хватил лишку. Думает, нам с Олли это понравится?

Соболь вновь пытается выпроводить мою подружку и доводит до ее сведения, что сегодня у него масса дел — на очереди еще с полдюжины «постоянных клиентов», и каждому непременно удели время, каждый непременно желает толкнуть речь.

— А может, их самих… того… столкнуть куда-нибудь? — подмигивает Мэл.

— О, как ты права, сестрица, — язвительно усмехается Соболь и вскидывает кулак в приветственном салюте. — К черту ублюдков!

Как раз в ту минуту, когда я решил, что мое положение хуже некуда, возвращается Атуэлл. Рядом с ним идет Чарли, а позади — кое-кто новенький.

— Клянусь, Чарли, я тут ни при чем, правда, — слезливо причитает Норрис.

— Конечно, нет. Понимаю, это все ужасно, — отвечает Чарли, впрочем, не слишком убедительно.

Атуэлл отпирает дверь камеры по соседству с моей и приглашает Норриса поближе познакомиться с интерьером.

— Только не в камеру, прошу вас! Чарли, скажи им, я не могу сидеть в одиночке! Стены так и давят, так и давят на меня, — хнычет он.

Чарли переводит скулеж Норриса на юридический язык и объясняет сержанту, что его подзащитный страдает клаустрофобией и по этой причине просит не заключать его в камеру.

— Не волнуйся, Чарли, твоему подзащитному не впервой ночевать в камере. Кроме того, мы всегда оставляем ему свет, — заверяет адвоката Атуэлл.

— Уж не Норриса ли к нам привели? Ну и соседство! — кричу я из своих апартаментов.

— Кто там возникает? Закрой хлебальник, Бекс! — огрызается Норрис.

— Пардон… — Я вдруг сознаю свою ошибку. — Это Оскар Уайльд.

— Молчать! — осаживает нас Атуэлл.

— Смотрите, он пытается сбежать, — настаиваю я. — Скорее дайте ему по башке! Мы все вас поддержим.

— Я сказал, молчать! — орет сержант.

Норрис строит несчастную мину, однако знает, что от судьбы ему сегодня не уйти. Он нерешительно переступает через порог камеры, а когда оборачивается, Атуэлл уже закрывает дверь.

— Подождите, разве не полагается забрать у меня ремень и шнурки? — напоминает Норрис.

— Оставь себе, — не задумываясь, отвечает Атуэлл. — Пригодятся.

Дверь захлопывается, слышен лязг поворачиваемого в замке ключа.

— Ей-богу, Чарли, не понимаю, как ты можешь защищать таких мудаков, как Норрис, — качает головой Атуэлл.

— Презумпция невиновности, сержант. Тебе известно о ней не хуже моего, — отзывается Чарли.

Атуэлла ответ не удовлетворяет.

— Как же так? Этот самый Норрис угнал и разбил машину твоей дочери!

— Обвинительного приговора не было, так что в глазах закона он чист, — пожимает плечами Чарли.

— Но ты-то знаешь… — заводится Атуэлл, однако Чарли и слушать его не хочет. Когда надо, Чарли — настоящий кремень.

— То, что я знаю, к делу не пришьешь. В нашей стране каждый человек имеет право на юридическую защиту.

— Ну, конечно, — с издевкой кривит рот Атуэлл, — покуда все расходы ложатся на плечи Джо Маггинза, честного налогоплательщика.

— Поверь, сержант, мне тоже все это не нравится, — спокойно отвечает Чарли.

Отперев дверь камеры, Атуэлл воссоединяет меня с адвокатом моих славных соседей.

— Привет, Чарли, как дела? — говорю я, протягивая ладонь для рукопожатия.

— Спасибо, неплохо. Заполни вот это, — улыбается он и сует в мою протянутую руку бланк заявления на бесплатную юридическую помощь.

Атуэлл вне себя от злости, а я еще подливаю масла в огонь, правда, совсем чуть-чуть:

— Не одолжите ручку, сержант Маггинз?

С парадного входа прибывает подкрепление в соблазнительной форме Белинды.

— А, Мэл, приветик. Мне звонил Олли, сказал, его арестовали и держат здесь. Что случилось?

— Он тебе больше ничего не говорил?

— Нет, только просил поставить на запись шоу Тревора и Саймона, но я не нашла его по программе, поэтому на всякий случай записываю все, что идет сегодня вечером по первому каналу.

Мэл отгоняет прочь мысли насчет какой-то ерундовой передачи, усаживает Белинду рядом с собой и направляет беседу в русло текущих проблем:

— Олли вчера был с тобой?

— Со мной. Правда, пришел поздно — около трех часов ночи.

— Значит, они успели что-то натворить. Узнать бы, что конкретно, — вслух раздумывает Мэл.

— Они ведь не стали бы делать ничего плохого, верно?