Маргарита сделала страшное усилие, чтобы побороть свое волнение, но силы изменили ей, ноги подкосились, и она упала без чувств на руки ла Ребур, вовремя подоспевшей ей на помощь.

– Дай мне твой платок, моя милая, – сказал Генрих, обращаясь к ла Ребур, – он будет моим залогом вместо этого опозоренного ожерелья. Теперь твою руку, нет, твои губы. Мы скоро увидимся опять.

– Желаю успеха вашему величеству, – сказала ла Ребур, провожая глазами короля. – Поздравь меня, Ториньи, – прибавила она, увидев входящую флорентийку. – Мои надежды исполнились.

– Каким образом? – спросила Ториньи.

– Тс! Ее величество приходит в себя. Эта новость не для ее ушей.

– Он ушел? – спросила Маргарита слабым голосом.

– Он вернулся на арену, ваше величество, – отвечала ла Ребур.

– А мое ожерелье?

– Вот оно.

С этими словами ла Ребур насмешливо показала отвергнутый королем залог.

– Помоги мне сесть в кресло, Ториньи, – сказала королева, оставляя руку ла Ребур. – Если Кричтон будет победителем в этой встрече, попроси Эклермонду прийти сюда. Оставь нас, ла Ребур! Как я ненавижу ее, – прибавила она, оставшись наедине с Ториньи.

– И не без причины, – отвечала многозначительным тоном флорентинка.

БЕРБЕРИЙСКАЯ ЛОШАДЬ

Между тем Кричтон, отвечая на вызов короля Наваррского, тотчас же выехал на арену, заставив свою лошадь демонстрировать по дороге грациозные вольты и высокие прыжки.

Воодушевленный восторженными криками и, еще более того, предстоящей встречей с противником королевской крови, обнаружив также, что Бурбон сошел с лошади и исчез в королевской галерее, шотландец подозвал оруженосца и, взяв у него копье, снова помчался по арене.

Ничто не могло сравниться с ловкостью и грацией, с которыми он управлял своей лошадью. Казалось, животное повиновалось его малейшим движениям.

Гарцуя по арене, шотландец бросал в воздух и ловил свое тяжелое копье. Он три раза повторил этот маневр, прежде чем сделал один круг, в конце которого мгновенно остановился, словно окаменел на месте.

Но восхищение зрителей не знало границ при виде того, что за этим последовало. По распоряжению Кричтона на один из столбов ограды было привязано кольцо. Сделав полуоборот, Кричтон снова помчался по арене, бросая и ловя копье, и наконец, на всем скаку сорвал его острием кольцо со столба.

Дамы замахали платками, стражники зазвенели своими алебардами, зрители, окружавшие арену, бросали в воздух свои шляпы и колпаки, но с меньшей ловкостью, чем это делал Кричтон с копьем. Даже королевское окружение шумно изъявляло свой восторг при виде такой необычайной ловкости.

Наконец арена была очищена от посторонних, успевших туда просочиться. Король со свитой занял свой павильон. Маршалы турнира направились к своей трибуне и заглушили крики толпы и звон оружия. Раздались громкие звуки труб, воинственные ноты которых заставили усиленно забиться не одно молодое сердце.

Когда перестали звучать трубы, воцарилось глубокое молчание. Одни только противники и их оруженосцы оставались на арене. Каждый из них с любопытством смотрел на другого. Чувство, воодушевлявшее Кричтона, охлаждалось в Генрихе глубоким осознанием нанесенного оскорбления. Однако открытая и прямая натура Бурбона не осталась чуждой восхищению, которое пробуждал во всех Кричтон. Изумляясь красоте и грации фигуры шотландца, он почти готов был забыть проделки своей супруги. \"Ventre-saint-gris! – подумал Генрих. – Вот именно такой человек должен нравиться королевам. Он стоит тысячи изнеженных щеголей как ла Моль или Тюренн. Я мог бы простить ему интригу с Маргаритой. Но тут еще замешана наша кузина Конде, и за это он должен понести наказание. Аа-а!.. В этой лошади сидит дьявол!\"

В эту минуту Кричтон опустил забрало и взял копье наперевес, ожидая сигнала к атаке. Генрих последовал было его примеру, но лошадь, испуганная развевающимся над его головой платком, бросилась на арену, несмотря на все усилия всадника удержать ее.

Имея опыт во всех воинских упражнениях, благородный Бурбон был одним из лучших наездников, а его рука была одарена необычайной силой. Но, отягощенный копьем, которое нельзя было бросить, Генрих мог использовать только левую руку для управления лошадью, кроме того, раздраженный ее непослушанием, он старался скорее наказать ее, чем усмирить.

Бешеное животное становилось на дыбы, прыгало взад и вперед и вообще употребляло все силы, чтобы сбросить с себя всадника. Это ей не удалось, но зато и Генрих не мог заставить ее стоять смирно.

В эту трудную минуту, когда король, полный гнева на барона Росни, начал уже терять надежду обуздать лошадь, ему пришла помощь оттуда, откуда он менее всего мог ее ожидать.

Видя стесненное положение Бурбона, Кричтон подъехал к нему и любезно предложил обменяться лошадьми, выражая в то же время полное убеждение, что он сумеет обуздать непокорное животное.

– Клянусь душой Баярда! – вскричал Генрих. – Молва, которая о вас сложена, вполне подтверждается. Ваше предложение достойно лучших времен рыцарства и могло быть сделано более достойному рыцарю, чем я. Соглашаясь на ваше предложение, я чувствую, что признаю этим свое поражение. Во всяком случае, вы победили великодушием. Я не могу лишить вас этой почести отказом.

С этими словами Генрих спрыгнул на землю.

– Может быть, я более искусный всадник, но отсюда еще нельзя признать мое превосходство как бойца, – сказал Кричтон, также сходя с лошади.

– Если вы победите упрямство этого животного, вы совершите подвиг более доблестный, чем подвиг Александра Македонского, – отвечал Бурбон. – Но если вам удастся привести его к барьеру, то берегитесь, я обещаю вам поединок, достойный такого храброго рыцаря.

– О! Конечно, я приму во внимание ваше предупреждение, – сказал Кричтон.

В эту минуту подъехал барон Росни в сопровождении Монжуа и Жуаеза.

– Государь, – тихо сказал Росни, – прошу вас, возьмите мою лошадь.

– Оставьте меня! – холодно отвечал Генрих.

– Шевалье Кричтон, – произнес Росни, обращаясь к шотландцу, – моя лошадь к вашим услугам, не садитесь на это бешеное животное.

Кричтон ответил на это, вскочив на лошадь короля Наваррского, и помчался по арене словно на крылатых конях солнца.

Напрасны были все усилия берберийца сбросить своего всадника. В первую минуту Кричтон дал свободу животному, а когда его пыл несколько утих, вонзил в бока шпоры и заставил проделать более тридцати кабриолей подряд. Тогда его ярость, видимо, утихла, и шотландец довершил укрощение новым бешеным галопом и рядом быстрых прыжков. Спустя минуту бербериец уже стоял, покорный и неподвижный, у барьера.

Шепот удивления пробежал по толпе зрителей, которые бы громко выразили свое восхищение, если бы это не запрещалось правилами турнира.

По сигналу противники бросились друг на друга, копья переломились, но всадники удержались в седле. Вторая встреча имела такой же результат.

– Дай мне это раскрашенное копье, – сказал Кричтон своему оруженосцу, готовясь к третьей схватке, – оно кажется крепче других.

Третья схватка была решительнее двух первых. Копье Бурбона, нацеленное в шлем шотландца, снова раздробилось на куски, но удар Кричтона, который вложил в него всю свою силу, неминуемо сбросил бы Генриха с седла, если бы шлем монарха, в который метил шотландец, не был сорван концом копья, так как, выходя на арену после свидания с женой, король не удосужился его хорошо укрепить.

– Боже! – вскричал Генрих III, поднимаясь. – Это Беарнец, это король Наваррский. Мы узнали бы этот бурбонский нос из тысячи. Лошадь мне! Скорее лошадь! Где наша мать? Где ее величество Екатерина Медичи? Мы хотим переговорить с ней, прежде чем встретить этого дерзкого изменника. Окружите нас, господа, пусть наша стража будет утроена. Тут может, нет, – должен скрываться какой-нибудь злой умысел. Что думаете вы об этом, Вильке? А вы, кузен Невер? Закройте все выходы с арены, не впускайте и не выпускайте никого. Клянусь Святым Губертом, мы поймали тигра в западню.

Между тем Кричтон подъехал к Бурбону.

– Государь, – сказал он, понизив голос, – против воли я открыл вас вашим врагам, но если вы хотите довериться мне, я обещаю содействовать вашему освобождению.

– Мой совет вашему величеству, – сказал Росни, – поскорее подъехать к королю и, если возможно, получить позволение выехать с вашим конвоем прежде, чем он успеет переговорить с королевой Екатериной. Это ваша единственная надежда.

Генрих отвернулся от своего советника.

– Шевалье Кричтон, – сказал он, – я вполне вам доверяюсь. Вот моя рука.

– Я не беру ее, государь. Вы поймете причину, когда я скажу вам, что на нас устремлены глаза Екатерины Медичи.

– Да, правда, – отвечал Бурбон. – И глаза нашей прекрасной кузины Конде тоже.

АНГЛИЧАНИН

Величественная фигура Генриха Наваррского, которого нельзя было забыть, увидев хотя бы один раз, была тотчас узнана большим числом присутствующих, которые не замедлили сообщить это остальным, не знавшим Беарнца. Его имя, сопровождаемое самыми разнообразными, порой противоположными эпитетами, раздавалось повсюду.

Одни восхищались его храбростью и добродушием, другие смеялись над его безрассудством и неосторожностью. Иные резко порицали его ересь и отступничество от католической религии, догматы которой Генрих, неразборчивый в вопросах веры, принимал и отвергал смотря по обстоятельствам, другие же, напротив, молча и почтительно приветствовали его как защитника их веры. Некоторые считали его внезапное появление сигналом к восстанию и мести за кровавую ночь Святого Варфоломея и были готовы отозваться на его призыв, тогда как другая, более многочисленная партия, глубоко заинтересованная во всех проектах Беарнца, не предвидела ничего доброго от этого события. Одна Екатерина Медичи не была ни изумлена, ни испугана появлением короля Наварры.

Популярный благодаря своей любезности, великодушию и храбрости (что позволило обрести ему прозвище \"доброго короля\", еще и теперь живущее в сердце каждого истинного француза), Бурбон, даже во время своего плена в Лувре, приобрел много приверженцев. И среди знатной молодежи, собравшейся на турнир, многие стали бы на его сторону, если бы его жизни грозила опасность. Поэтому положение смелого Генриха было далеко не так опасно, как оно могло показаться поначалу.

Жуаез, д\'Эпернон и другие члены свиты короля немедленно бросились к выходам и, усилив стражу, объявили приказ короля не впускать и не выпускать никого.

Прежде чем эти приказы могли быть исполнены, какой-то человек, выскочивший из толпы, бросился к ближайшему стражнику и, сорвав висевшую у него на боку огромную шпагу, перепрыгнул через изгородь арены и быстро направился к Генриху Наваррскому в сопровождении большой собаки.

Это было так неожиданно и быстро исполнено, что никто не успел помешать незнакомцу, но виконт Жуаез, увидев его, пришпорил свою лошадь и бросился вслед за ним с намерением прикончить неизвестного. Ничто не могло бы спасти его, если бы ему вовремя не помог его четвероногий спутник. В ту минуту, когда Жуаез уже настигал незнакомца и готовился нанести роковой удар, лошадь виконта была неожиданно остановлена собакой, клыки которой вцепились ей в морду. В ту же минуту бежавший обернулся и стал в оборонительную позу.

Не будучи в силах поднять голову, прикованную к земле тяжестью собаки, лошадь жалобно заржала, но не тронулась с места и не пыталась избавиться от своего врага.

– Стойте! – вскричал Блунт (наши читатели, вероятно, уже угадали, что это был он), видя, что Жуаез хочет ударить своей шпагой собаку. – Троньте только волос на шкуре моей собаки и, клянусь Святым Дунстаном, я не стану больше удерживать мою руку.

Жуаез ответил ударом, но Блунт принял его на свою шпагу и парировал с такой силой, что оружие виконта отлетело на несколько шагов в сторону.

– Отзови свою собаку, негодяй, – вскричал в бешенстве Жуаез, – или ты раскаешься в своей дерзости… А! Схватите его! – крикнул он, завидев приближавшихся людей из его свиты. – Если он станет сопротивляться, не давайте ему пощады. Сдавайся, безумец!

– Никогда! – отвечал Блунт. – Будь вас даже в пять раз больше, я не сдамся ни одному человеку. Никто не скажет, что англичанин просил пощады, когда его рука могла еще владеть оружием. Подходите-ка, попробуйте силу английской руки. Ваши отцы испытали тяжесть наших ударов при Кресси и Пуатье, их сыновья найдут, что наша раса бульдогов не выродилась, и что Симон Блунт сумеет поддержать честь своей родины.

– Что вы стоите? – крикнул Жуаез своим людям.

– Что они стоят? – повторил вызывающим тоном Блунт, размахивая над головой своей тяжелой шпагой. – А потому, что я англичанин. Их шестеро, а я один. У них шпаги и копья, а у меня одна шпага. Они верхом, а я нет. Они французы, а я англичанин.

– Заткните ему глотку! – в бешенстве крикнул Жуаез.

Но это было не так-то легко. Островитянин совершенно отбросил свою обычную летаргию. Его рука и язык были одинаково в действии.

– Заткнуть мне глотку, говоришь ты? – вскричал он. – Хорошо, пусть они попробуют, если смогут. Но у них есть все основания быть терпеливыми. Их память еще не изменила им. Они помнят еще время регента Бедфорда, когда французский дворянин вынужден был снять шляпу перед английским крестьянином. Старик Рабле говорил им о нашей жажде и о том, как мы ее утоляем.\"

– Трусы! Неужели вы все это вынесете! – крикнул Жуаез. – Посмотрите, ведь он говорит правду, вас шестеро, а он один.

– То же было и при Азинкуре, – отвечал Блунт, – а вы знаете, кем была выиграна эта битва.

– Она не была выиграна хвастливым словом, негодяй! – произнес Жуаез, изумленный смелостью англичанина.

– Вы правы! – вскричал Блунт, махая шпагой, словно выбирая, куда нанести удар. – Я слишком много сказал.

– Ударьте эту собаку копьем, Баптист, освободите мою лошадь.

Солдат немедленно повиновался и пронзил копьем шею Друида. Тяжело, но не смертельно раненный, бульдог не разжал челюстей.

– Разрубите его на куски! – бесился Жуаез – Это проклятое животное не отстанет, пока в нем будет хоть тень жизни.

Другой солдат напал на собаку, но его неверно направленный удар вместо того, чтобы раздробить ей череп, только отрубил ухо и сорвал кожу на голове.

Израненный, ослепленный своей собственной кровью, Друид, однако, и не думал выпускать морду лошади виконта.

– Святой Георгий, за Англию! – вскричал Блунт. При этих словах его шпага сверкнула в воздухе, и солдат, ранивший бульдога, повалился на арену без головы.

– Вот вкусный кусок для тебя, Друид! – сказал с диким смехом Блунт, толкнув ногой голову, упавшую к его ногам. – Сюда! Друид!

Собака немедленно повиновалась голосу своего хозяина и выпустила лошадь Жуаеза.

Почувствовав себя свободной, лошадь с громким ржанием неудержимо помчалась по арене и только на другом конце ее была остановлена одним из герольдов, подоспевшим на помощь виконту.

Число врагов Блунта уменьшилось до пяти, но он был окружен со всех сторон, и новые враги сбегались со всех концов. Не страшась числа нападавших, поддерживаемый своей обычной флегмой, Блунт равнодушно взирал на неизбежную гибель, решив встретить свой конец как подобает храброму сыну того острова, который, по словам величайшего из его сыновей, вскормил таких храбрых детей\".

Если бы я мог прислониться к стене, – думал англичанин, – я имел бы большое преимущество и оказал бы им хороший прием. Ну да все-таки постараюсь испортить как можно больше этих гербовых плащей. В то время, когда эти мысли приходили ему в голову, его шпага снова описала круг, встретив на пути оружие врагов, старавшихся нанести ему удар, и, наконец, опустилась на плечо солдата, ранившего Друида, и тот повалился на землю, разрубленный почти до пояса.

– Harbet! – вскричал со смехом Блунт, снова взмахивая своей окровавленной шпагой.

На этот бой гладиаторов зрители, не исключая и прекрасный пол, смотрели с таким же жестоким наслаждением, как древние римляне на кровавые сцены в цирке.

Сила Блунта была такова и он с такой ловкостью владел своим оружием, что скоро третий противник поплатился жизнью за смелость, а остальные в замешательстве отступили.

– Уррра! – вскричал Блунт, бросая в воздух свою шляпу. – Уррра! За Англию, и спаси, Боже, королеву!

В ту же минуту, как бы разделяя торжество своего господина, Друид поднял вверх свою изуродованную голову и грозно зарычал.

– Бедный товарищ! – сказал Блунт, сердце которого облилось кровью. – Ты тяжело ранен, но я за тебя вполне отомстил. Мы можем, по крайней мере, умереть вместе, так как ты не захочешь пережить своего хозяина. Верное животное, казалось, поняло эти слова. Его гордое рычание перешло в жалобный вой.

– Молчи! – вскричал раздраженным тоном Блунт. – Не жалуйся! Не будь ты ранен, тебе бы не избежать наказания! Как! Английский бульдог стонет!

При этом упреке огонь снова блеснул в глазах Друида, и он гордо оскалил зубы.

– Хорошо, Друид! – крикнул Блунт одобрительным тоном.

Перечисляя дурные и хорошие качества Генриха III, мы уже упомянули о его странной симпатии к собакам. Его привязанность к ним равнялась его отвращению к кошкам.

Во время описанной нами схватки все внимание короля было обращено на Друида, верность и мужество которого привели его в восторг. Благодаря этому обстоятельству Блунт и не подвергался так долго нападению.

– Чего бы я не дал за подобного спутника! – вскричал Генрих. – Подобная собака стоит всей нашей псарни с моими любимцами Интроном и Шателаром во главе. Наш врач быстро вылечил бы его раны. Но как избавиться от хозяина, не нанеся никакого вреда собаке?

– Пусть ваши мушкетеры стреляют в него, – тихо произнес герцог Неверский, наклоняясь к королю.

– Если какая-нибудь шальная пуля попадет в Беарнца, у вашего величества будет одним врагом меньше. Моревер позади нас с тем самым мушкетом, который ранил Колиньи. Вашему величеству стоит только сделать ему знак…

– Благодарю вас, кузен, – отвечал Генрих, – к чему так спешить. Мы не имеем ни малейшего повода подозревать измену со стороны нашего Наваррского брата. Он, кажется, не меньше нас восхищен этим боем. Да и, наконец, – прибавил он, улыбаясь, – мы еще не посоветовались с нашей матерью и пока не можем решиться на поступок, последствия которого могут быть непредсказуемы.

– Я отвечаю за согласие ее величества, – поспешно ответил герцог.

– Вы? – вскричал с изумлением король. – Разве вы поверенный тайн нашей матери? Почему вы предполагаете, что она желает смерти Бурбона?

– Потому, – отвечал, смеясь, Шико, – что он путает карты и портит игру.

– Что? Какую игру, кум? – спросил король.

– Ваше величество забывает о собаке, которую вы желаете спасти, – вмешался герцог, бросая на шута гневный взгляд. – Скоро будет уже поздно.

– Да, вы правы, – сказал Генрих, – велите выступить отряду лучших мушкетеров и отзовите солдат.

Приказание короля было немедленно исполнено. Солдаты, бросившиеся было на помощь своим товарищам, отступили, хотя и с видимой неохотой.

Двенадцать мушкетеров в богатых красных мундирах, в светло-зеленых чулках и башмаках с бантами выступили вперед, сняли с плеч мушкеты и деревянные вилки, которые составляли тогда необходимую принадлежность стрелка и втыкались в землю для поддержки мушкетов, положили на них стволы и прицелились, ожидая сигнала короля.

Блунт без страха смотрел на эти приготовления. Когда он увидел смертоносные дула, направленные в. его грудь, он наклонился и, схватив на руки Друида, спокойно стал ожидать роковой минуты.

– Стойте! – закричал Генрих. – Сам дьявол научил этого негодяя разрушить наш план. Велите ему сдаться, Моревер. Захватите собаку, а потом делайте с ним что хотите. Только смотрите, не трогайте собаки.

Моревер выступил вперед, но все его усилия убедить Блунта сложить оружие были напрасны.

В это время, когда Генрих, нерешительный как всегда, когда надо было принять какое-нибудь решение, колебался – стрелять или не стрелять, – к нему приблизился Кричтон.

– Государь, – сказал шотландец, – если позволите, я беру на себя труд обезоружить его.

– Благодарю вас, мой милый! Конечно, позволяю – и не только обезоружить, но и убить, если вы хотите, только не причините зла собаке.

– Я боюсь, государь, что они погибнут вместе. Но мы увидим.

С этими словами он сошел с лошади и, поручив ее одному из солдат, подошел к Блунту.

– Вы с ума сошли, – сказал он, подойдя на несколько шагов к англичанину. – Сдавайтесь, это еще может спасти вам жизнь.

– Я счел бы ее обесчещенной навсегда, если бы сдался, даже по вашему приказу, – гордо отвечал Блунт.

– Безумный! – сказал вполголоса шотландец. – Да ведь эта сдача будет притворной. Бросьте шпагу. Я буду оберегать вас.

– Нет, если бы я повиновался вам, создалось бы впечатление, что я сдаюсь, а я скорее согласен умереть тысячу раз, чем дать этим проклятым французам повод смеяться надо мной.

– Так защищайтесь, – сказал Кричтон, обнажая шпагу.

– Если я паду от вашей руки, я умру смертью, которую сам избрал, – ответил Блунт. – Однако не подумайте, что я не буду защищаться. Я считаю слишком большим счастьем возможность скрестить с вами шпагу, чтобы не показать себя достойным этой чести. Но наши шпаги плохо подобраны. Я дерусь только равным оружием.

– Но ведь у меня шлем и кираса, а у вас нет ни того, ни другого, – заметил Кричтон. – Стало быть, преимущество на моей стороне.

– Смирно, Друид! – сказал Блунт, опуская собаку на землю. – Лежи смирно и не пускай в дело ни когтей, ни зубов. Шевалье Кричтон, – прибавил он, – если я буду убит, эта собака…

– Понимаю, – отвечал Кричтон, – я буду ее хозяином.

– Нет, я хотел сказать – убейте ее.

– Довольно разговоров, – раздраженно произнес шотландец. – Мои удары для людей, а не для собак. Еще раз говорю вам, защищайтесь.

– Святой Георгий, за Англию! – вскричал Блунт, описывая круг своей шпагой, блеснувшей как молния перед глазами зрителей. Но как ни был быстр этот удар, ответ шотландца был еще быстрее. Вместо того чтобы пытаться избегнуть удара или ожидать его на расстоянии, где его сила представляла большую опасность, он бросился на англичанина, парировал удар на полпути, и, хотя шпага вылетела из его рук, схватил левой рукой правую руку противника, а правой вырвал у него его огромный клинок. Это было делом одной секунды.

До сих пор Друид повиновался приказу Блунта и лежал смирно у его ног, но теперь он понял опасность, грозившую его хозяину, и с такой яростью бросился в ноги Кричтона, что, если бы они не были защищены сталью, шотландцу пришлось бы оставить противника, чтобы защититься от нападения собаки.

– Смирно! – бешено крикнул англичанин и, поставив ногу на спину Друида, заставил его лечь, несмотря на отчаянное сопротивление. – Вы победили, – продолжал он, обращаясь к шотландцу. – Я жду удара.

– Обезоружив вас, я сделал все, что хотел, – отвечал Кричтон.

– Я не сдаюсь, – продолжал Блунт. – Вы поступите лучше, если покончите со мной.

Едва произнес он эти слова, как его руки были внезапно схвачены и связаны за спиной двумя солдатами, незаметно подкравшимися с этой целью. В то же время петля, накинутая на шею Друида третьим солдатом, сломала сопротивление храброго животного.

– Не трогайте их обоих, – сказал Кричтон солдатам, – король сам решит их участь.

– Подойдите ко мне, шевалье Кричтон, – сказал Блунт, – я чуть было не позабыл передать вам…

– Я знаю, что вы хотите сказать, – прервал его шотландец, – все погибло.

– Сам дьявол тут замешан, – вскричал Блунт с печальным видом. – Значит, все мои усилия были напрасны. Я пришел сюда только для того, чтобы сообщить вам об этом.

– Не думайте больше об этом, – сказал шотландец, – а лучше успокойте вашу собаку. Смотрите, она так и рвется, того и гляди, задушит себя в петле. От ее жизни зависит ваша.

– Это правда, – отвечал Блунт, поняв слова Кричтона буквально, – вы правы. – И он тотчас же обратился к Друиду с энергичными словами, после чего собака мгновенно успокоилась и перестала рваться из рук державшего ее солдата.

ДВА ГЕНРИХА

Не желая встречаться с Беарнцем до свидания с королевой-матерью, Генрих III был рад всякому предлогу выиграть время и поэтому, вместо того чтобы приблизиться к Генриху Наваррскому, направился к пленному англичанину. Но его план был разрушен.

Генрих Бурбон уступил наконец просьбам и убеждениям Росни, который описал ему все бедствия, в которые упорство короля Наварры должно было повергнуть его самого, его народ и религию, и решил положиться на великодушие короля. Поэтому, как только Генрих III направился к Блунту, он пришпорил лошадь и поспешил к нему навстречу.

Встреча двух монархов внешне была самой дружеской и любезной. Хотя каждый из них втайне не доверял другому, оба сочли, однако, благоразумным принять вид безграничного доверия и дружбы. Притворство не было в характере откровенного и прямого Бурбона, но, зная по опыту вероломство Валуа, он был настороже, понимая, что только лишь действуя тем же оружием, что и Генрих, он может надеяться извлечь какую-либо выгоду из этого свидания. Приблизившись к королю, Беарнец соскочил с лошади и протянул руку.

Но Генрих III при его приближении заставил свою лошадь попятиться назад.

– Извините, брат мой, – сказал он с любезной улыбкой, – мы отсекли бы свою правую руку, если бы подозревали ее в ереси, и мы не можем согласиться пожать вашу руку, зараженную этой проказой, прежде чем не услышим от вас заверений, что вы прибыли сюда как блудный сын, чтобы признать свои заблуждения и просить снова принять вас в лоно нашей святой католической и апостольской церкви.

– Государь, – отвечал Бурбон, – я должен признаться, что мое положение очень сходно с положением той несчастной особы, о которой вы сейчас упомянули. Теперь у меня более забот, чем денег, более надежды, чем веры, более уважения к вашему величеству, чем к религии, которую вы мне предлагаете.

– И более любви к любовнице, чем к жене, – сказал Шико. – Вы правы, кум, наш Беарнец никогда не спасется, если только мы не вернемся к старой религии язычников, воздвигавших алтари Венере.

– Конечно, негодяй, я не буду еретиком в религии, в которой божество – красота, – отвечал, смеясь, Бурбон, – и в этой галерее святых красавиц, которых я там вижу, нет ни одной, которой я смог бы отказать в обожании.

– Ну, я могу назвать одну, – сказал шут.

– Попробуй!

– Королеву, вашу жену!

Даже Генрих III не смог удержаться, чтобы не принять участия во всеобщем веселье, вызванном выходкой шута.

– А! Шут! – вскричал Бурбон, смеясь громче всех. – Только твой дурацкий колпак спасает тебя от моего гнева.

– Мой дурацкий колпак лучшая защита, чем шлемы многих рыцарей, – отвечал Шико. – Из любви, которую я питаю к королеве Наваррской, я согласен променять колпак на твой шлем и даже дам впридачу мою погремушку. И то, и другое тебе понадобится в твоей будущей встрече с Кричтоном.

– Не хочешь ли прибавить самого себя? – спросил Бурбон.

– О! Конечно нет! – отвечал шут. – Это значило бы променять господина на слугу, прево на пленника.

– Что же ты, кум! – сказал насмешливым тоном Генрих. – Неужели ты так слеп, что не понимаешь своих выгод и останешься у нас, когда тебе сделаны такие блестящие предложения нашим Наваррским братом? Подумай, какую важную роль ты бы смог играть на синодах гугенотов.

– Я никогда не прыгаю, не взглянув вперед, кум, – отвечал Шико. – Это дело умных – искать опасности. Я – дурак и предпочитаю мирно оставаться дома.

– Видите, брат мой, – сказал Генрих III, обращаясь к Беарнцу, – и дурак может давать иногда умные советы. Можем мы теперь спросить вас, какому счастливому обстоятельству обязаны мы неожиданной честью видеть вас? Мы, видимо, ошибались в вас и в ваших поступках. Нам говорили, что вы враг, а мы находим в вас лучшего друга. Нас уверяли, что вы стоите во главе армии, разрушающей и жгущей наши города, что в последнее время вы укрепляетесь в стенах По или Нерана, а мы вдруг встречаем вас в Лувре и притом с самыми мирными намерениями. Видите, как можно ошибиться!

– Но ваше величество не ошибается в моей дружбе, – отвечал Бурбон сердечным тоном. – Не угодно ли будет вам удалить на время ваших спутников?

– Извините, брат мой, если мы удержим нашу свиту, – отвечал Генрих III. – Нам хочется расспросить этого дерзкого негодяя, – прибавил он, взглянув на Блунта. – Вы можете, если хотите, передать вашу историю нашему духовнику, заботам которого мы вас поручили в надежде, что ему удастся обратить вас.

– Вашему духовнику, государь? – вскричал Бурбон, нахмурив брови.

– Вы не замедлите воспользоваться его увещаниями и в третий раз избавиться от всех угрызений совести, – сказал Шико. – Лаконичное послание покойного короля Карла IX к вашему кузену Конде имело и другие достоинства, кроме своей краткости.

– Какое это было послание, кум? – спросил Генрих III, притворяясь несведущим.

– Обедня, смерть или Бастилия! – отвечал шут. – Наш Беарнец должен вспомнить об этом, потому что приблизительно в ту же эпоху он отрекся от кальвинистской ереси.

– Ventre-saint-gris! Негодяй! – вскричал в бешенстве Бурбон. – Если ты не удержишь свой дерзкий язык, то ни твое ничтожество, ни присутствие твоего господина не спасут тебя от заслуженного наказания!

Испуганный угрожающим видом короля Наваррского, Шико прикусил язык и поспешил скрыться за Генрихом, которого его выходка наполнила тайной радостью.

– Так как вы отказываетесь сообщить нам причину вашего визита, брат мой, – сказал Генрих самым любезным и вкрадчивым тоном, – мы не будем более на этом настаивать, но мы надеемся, что вы не откажетесь пробыть с нами до банкета.

– Желание вашего величества для меня закон.

– И так как у вас нет другой свиты, кроме барона Росни, то мы предоставляем вам выбрать шестерых наших дворян, которые постоянно будут находиться при вас.

– Я понимаю так, что я пленник.

– Я не говорил этого, брат мой. Выбирайте же вашу свиту.

– Мой выбор уже сделан, государь. Я назову только одного – шевалье Кричтона и предоставлю ему выбор остальных.

– Настоящий выбор рогоносца! – пробормотал Шико.

– Вы не могли сделать лучшего выбора, – заметил с улыбкой Генрих III.

– Да, я тоже так думаю, – сказал Бурбон.

– А я просто уверен в этом, – прибавил Шико. – Королева Маргарита будет в восторге от вашего великодушия.

– Молчи, кум! – сказал Генрих III. – А теперь, брат мой, – продолжал он тем медовым голосом, который для знавших его был более опасен, чем самые бурные порывы гнева, – турнир окончился, и вам не нужна более ваша шпага, поэтому мы предлагаем вам поручить ее тому, кого вы назначили предводителем вашей свиты.

– Мою шпагу, государь? – вскричал Бурбон, делая шаг назад.

– Да, вашу шпагу, брат мой, – отвечал Генрих III. Король Наваррский оглянулся вокруг. Со всех сторон он был окружен опасностями. Арена, посреди которой он находился, была окружена лесом пик и копий. Над алебардами швейцарцев виднелись секиры шотландцев, а над секирами блестели копья гасконцев д\'Эпернона. Направо разворачивался блестящий строй молодых дворян под предводительством Жуаеза, налево виднелась многочисленная свита герцога Неверского. И это было еще не все. Тесные ряды королевской гвардии окружали со всех сторон арену, держа руки на шпагах и устремив глаза на Генриха Бурбона. Увидев все эти враждебные приготовления, он обернулся к своему советнику Росни, стоявшему позади него. Они не обменялись ни одним словом, ни одним жестом, но монарх понял смысл сурового молчания своего советника.

В эту минуту вблизи послышался гром барабанов.

– Слышите! Барабаны! – вскричал Генрих III. – Новые войска входят в Лувр.

– По вашему приказу, государь? – спросил Бурбон с недовольным видом.

– Наши подданные очень заботятся о нашей безопасности, – отвечал уклончиво Генрих.

– Они и должны заботиться, государь, – заметил Бурбон. – Ваше величество так заслуживает их любовь. А когда же французский народ оказывался неблагодарным? Но для чего принимаются все эти меры предосторожности? Неужели Лувр в осаде? Или восстание вспыхнуло среди парижских горожан?

– Нет, брат мой, наш добрый город Париж теперь совершенно спокоен и наше желание – поддерживать с Божьей помощью это спокойствие.

– Вы не можете предполагать, государь, что я защитник смут и беспорядков, – сказал Бурбон. – Я взялся за оружие только для того, чтобы поддержать права моего народа и защитить преследуемую веру, а не для того, чтобы объявить войну вашему величеству. Я всегда готов заключить перемирие с вами, если только будет обеспечена безопасность моих протестантских подданных. Я готов предоставить самого себя в заложники в подтверждение того, что условия договора будут строго выполнены с моей стороны.

– Государь! – вскричал Росни, хватая короля за руку. – Каждое ваше слово – проигранная битва.

– Ваше величество теперь не будет подозревать меня в вероломстве, – продолжал Бурбон, не обращая внимания на слова Росни.

– Мы не подозреваем вас ни в чем, решительно ни в чем, – поспешно возразил Генрих III. – Но мы не подпишем никакого договора, не примем никаких условий, которые могли бы благоприятствовать распространению ереси и соблазна. Терпеть подобную религию – значит одобрять ее. А мы скорее допустим вторую Варфоломеевскую ночь, скорее поступим по примеру нашего брата Филиппа Испанского, скорее последуем советам нашего кузена Гиза и его сторонников, чем каким бы то ни было образом окажем поддержку такой еретической религии. Наше царствование было за наши грехи омрачено тремя большими смутами: наш брат Анжу и его партия, Гиз и его сторонники, вы и ваши реформаторы.

– Государь!

– Мы не знаем, кто был для нас опаснее: Анжу с его требованиями, Гиз с его замыслами или вы с вашими поступками. Мы счастливы, что можем положить конец хотя бы одной из этих проблем.

– Я не требовал ничего такого, на что не имел бы права, – гордо отвечал Бурбон.

– Так говорит Анжу, так говорит Гиз, так говорят все бунтовщики.

– Государь!

– Не вспыхивайте из-за одного слова, брат мой, вашим поведением вы сможете доказать, что оно к вам не относится, если вы находите его оскорбительным для себя.

– Государь, – сказал Бурбон, бросая на Генриха III взгляд, полный презрения. – Вы глубоко оскорбили меня, заклеймив именем бунтовщика. Это ложь! Самое большое, в чем можно упрекнуть меня, так это в опрометчивости, в безрассудной опрометчивости. Я пришел сюда в сопровождении одного лишь барона Росни, личность которого, в качестве моего посла, неприкосновенна. Я так же и удалился бы отсюда, если бы неожиданный случай не выдал меня. Никогда мысль об измене не приходила мне в голову, и я явился сюда единственно с намерением переломить копье с шевалье Кричтоном, в силе и храбрости которого я сомневался, и, по-видимому, так же необоснованно, как вы теперь сомневаетесь в моей откровенности.

– Вы дурно о нас судите, брат мой. Сохрани нас Бог сомневаться в вашем прямодушии!

– Ваши поступки противоречат вашим словам, государь, – отвечал Бурбон. – По угрожающему виду вашей свиты, по движению ваших войск, по приказаниям, которые вы отдали, очевидно, что вы опасаетесь меня, что имеете более причин бояться моего влияния на народ, чем хотите показать. Ваши опасения безосновательны. Если бы я пришел как враг, то был бы не один. Я не организатор заговора, не глава какой-нибудь партии, и среди этого огромного скопления людей я не вижу ни одного из моих приверженцев, а между тем, если бы я поднял знамя восстания, у меня не было бы недостатка в друзьях, готовых следовать за мной. Вчера утром с двенадцатью солдатами я въехал в ворота Парижа, а сегодня в сопровождении одного только человека – в ворота Лувра, и завтрашнее утро встретит меня с моим слабым конвоем по дороге в мои владения, если мне дано будет разрешение мирно удалиться.

– А пока, брат мой, – сказал Генрих III, – мы бы хотели узнать, что принудило вас покинуть ваши владения, в которые вы теперь так спешите возвратиться. Мы не можем тешить себя надеждой, что поводом к этому было единственное желание иметь с нами этот разговор.

– Действительно, государь, это не входило в мои планы, так что я сохранил бы инкогнито, если бы меня не выдало мое собственное безрассудство. Я не буду более скрывать причины моего приезда. Когда я оставил Лувр, – сказал он с легкой усмешкой, – я позабыл взять с собой две вещи.

– Что же это за вещи, брат мой?

– Обедня и моя жена, государь. Что касается первого, то потеря не причинила мне особенного горя, но отсутствие жены мне было перенести сложнее. Потерпев неудачу в первой попытке вернуть ее, я подумал, что причиной тому была личность моего посланника, поэтому я решился…

– Лично потребовать выдачу вашей жены, – прервал его Генрих III, смеясь от всего сердца. – Вот поистине мудрое решение. Однако я боюсь, что эта попытка имела такой же результат, как и первая.

– Его величество может быть уверен в успехе, – вмешался Шико, – ведь он взял в адвокаты Кричтона. Три года тому назад Бюсси д\'Амбуаз помешал успеху сеньора Дюра. Та же участь постигла бы и самого короля Наваррского, если бы он не придумал этого остроумного средства.

– Не обижайтесь на эти насмешки, брат мой, – сказал Генрих III. – Вы говорите, что потеряли две вещи, но мы не можем возвратить вам одну без другой.

– Я не хочу теперь ни той, ни другой, государь.

– Вы, однако, непостоянны.

– Очень может быть, – холодно отвечал Бурбон.

– Во всяком случае, мы сделаем вам предложение, – сказал Генрих III раздраженным тоном. – А теперь, шевалье Кричтон, – прибавил он, обращаясь к шотландцу, стоявшему около, – арестуйте его.

Эти слова, произнесенные резким и раздраженным тоном, произвели на всех сильное впечатление.

Сен-Люк и д\'Эпернон, обнажив шпаги, приблизились к королю. Бурбон вскрикнул и поднял руку к эфесу шпаги, но его рука была силой удержана бароном Росни.

– Вспомните, государь, – сказал вполголоса барон, – священную клятву, которую вы дали вашим подданным и Богу. Один только ложный шаг, и ваши подданные останутся без главы, ваша религия – без защитника.

– Quos deus vult perdere prius demental! – крикнул Шико.

Кричтон не тронулся с места и только внимательно следил за всеми движениями короля Наваррского.

– Должны мы повторить наш приказ? – спросил Генрих III.

– Нет, государь, – отвечал Бурбон. – Я выведу шевалье Кричтона из затруднения. Вот моя шпага, шевалье.

Шотландец взял шпагу из его рук с глубоким поклоном.

– Сохраните ее, – сказал Бурбон, – вы не должны краснеть, нося ее.

– Я краснею потому, что вынужден взять ее, государь, – отвечал Кричтон, с трудом побеждая овладевшее им волнение.

– Теперь – к нашему другому пленнику и его собаке! – сказал Генрих III.

– Стойте, государь,. – вскричал Бурбон. – Прежде чем прекратить этот разговор, я должен открыть важную тайну. Я хотел сообщить ее вам одному, но поскольку вы отказываете мне в разговоре наедине, я вынужден объявить ее открыто.

В эту минуту Генрих III случайно взглянул на герцога Неверского. Этот последний был, без сомнения, взволнован и, приблизившись к королю, сказал ему напыщенным тоном:

– Государь, я думаю, лучше было бы положить конец этому разговору.

– Мы думаем иначе, кузен, – отвечал Генрих, любопытство которого требовало удовлетворения. – Я, пожалуй, отважусь остаться с ним наедине несколько минут, – сказал он вполголоса. – Он ведь обезоружен.

– Нисколько, государь, – отвечал герцог. – У него остался еще кинжал.

– Да, это правда, – заметил Генрих III, – и он хорошо умеет им пользоваться, как мы уже видели. Его сила также значительно превосходит нашу, и, хотя вид у него открытый и добродушный, все-таки будет благоразумнее не доверять ему. Говорите, брат мой, – продолжал он громко. – Мы с нетерпением хотим услышать вашу тайну.

– Ваше величество принуждает меня решиться на это, – гордо сказал Бурбон. – Я охотно избавил бы вашу мать от позора, которым покроют ее мои слова.

– Неужели вы потерпите такое нахальство, государь? – возмутился герцог Неверский, кажущийся смущенным и взволнованным словами короля Наваррского.

– Не обращайте на это внимания, кузен, – отвечал Генрих III. – Наша мать только посмеется над его словами.

– То, что я попросил бы, – продолжал Бурбон, – того я теперь требую. Во имя моего кузена, Генриха I Бурбона, принца Конде, особу которого я здесь представляю, я требую освобождения его сестры, которую содержит пленницей в Лувре королева Екатерина Медичи.

– Господи! Брат мой! – вскричал Генрих III. – Вы самым странным образом ошибаетесь. В Лувре нет никакой пленницы.

– Не спорьте с ним, государь, – шепнул герцог Неверский, облегченно вздохнувший при последних словах Генриха Наваррского. – Обещайте ее освободить.

– Это обстоятельство намеренно скрывали от вашего величества, – сказал Бурбон.

– Хорошо, брат мой, – отвечал Генрих III с притворным добродушием. – Если ваши слова справедливы, мы даем наше слово, что принцесса будет свободна.

При этих словах у Кричтона вырвалось радостное восклицание. Но, когда король взглянул на него, глаза шотландца были устремлены на шпагу Бурбона.

– Прибавьте также к этому, государь, – продолжал Бурбон, – что принцесса может тотчас же оставить Лувр. Мой конвой может проводить ее к Генриху Конде.

– К чему такая поспешность, брат мои? – спросил Генрих III недоверчивым тоном.

– Потому что, – отвечал Бурбон, – пока принцесса во власти Екатерины Медичи, ее жизнь и честь в опасности.

– Берегитесь клеветать на нашу мать, – сказал король с горячностью. – Это черное обвинение.

– Оно высказано среди дня, перед лицом всего вашего дворянства, государь, и не останется без доказательств.

– И без вознаграждения тоже, – прибавил Генрих III, нахмурив брови. – Продолжайте, брат мой.

– Я солдат, государь, а не придворный, – продолжал Бурбон. – Я редко менял стальную кирасу на шелковый камзол, мой грубый язык не знает льстивых фраз. Ваше величество должны помнить, что сами принудили меня произнести это обвинение публично. Я готов ответить королеве-матери за мои слова и доказать их справедливость. Но вы дали мне слово, что принцесса будет свободна, этого достаточно.

– Что мы должны думать об этой тайне? – спросил король герцога Неверского.

– Что его наваррское величество лишилось разума вместе с осторожностью, – отвечал герцог. – Я настолько пользуюсь доверием королевы Екатерины Медичи, что могу утверждать, не колеблясь, что не существует никакой принцессы!

– Вы уверены в этом, кузен?

– Как в существовании вашего величества, как в присутствии этого Беарнского медведя.

– Вы доставили нам большое облегчение. Мы начинали уже опасаться, что каким-нибудь образом скомпрометированы.

В это время Беарнец разговаривал со своим спутнииком.

– Ты будешь командовать этим конвоем, Росни, – прошептал он, – и ты скажешь принцу Конде, что…

– Я не оставлю вашего величества ни для принца ни для принцессы, – прервал его Росни.

– Как так?

– Не бросайте на меня сердитых взглядов, государь. Я могу при случае быть так же упрям, как и ваше величество.

– Так оставайся со мной, мой верный друг, – сказал Бурбон, пожимая руку своего советника, – пусть наши недавние ссоры будут забыты. Я тебя прощаю.

– Когда ваше величество получит свое собственное помилование, будет время распространить его и на меня, – сурово отвечал Росни.

– Шевалье Кричтон, – сказал Бурбон, неохотно отворачиваясь от своего советника, – вы хотели бы конвоировать принцессу Конде к ее брату?

От этого предложения лицо шотландца покрылось краской.

– Ваше величество уже назначили меня начальником вашей свиты, – отвечал он с неестественным спокойствием. – Я не могу исполнять сразу две должности.

– А мы не можем не согласиться с вами, – сказал Генрих одобрительным тоном. – Брат мой, – продолжал он, обращаясь к Беарнцу, – если вы найдете принцессу, то мы берем на себя задачу найти конвой.

– Отлично! – вскричал король Наваррский. – Моя задача будет скоро решена. Смотрите! – прибавил он, указывая на королевскую галерею.

– Смотреть? На кого?.. Не хотите ли вы сказать…

– В царице турнира, прекрасной Эклермонде, ваше величество видит сестру Генриха Конде, мою кузину, вашу кузину.

– Смерть и проклятие! Вы бредите, брат мой. Эклермонда – принцесса Конде? Может ли это быть? Вы, конечно, не ожидаете, что в таком деле мы можем поверить одному вашему слову, не требуя доказательств?

– У меня есть доказательства, государь. Доказательства, которые не оставят ни малейшего сомнения у вашего величества.

– Давайте их, брат мой! Давайте! – вскричал Генрих Ш, дрожа от волнения.

– Прикажите вызвать сюда Флорана Кретьена, проповедника реформаторской религии и наставника принцессы Конде. Он владеет этими доказательствами.

– А! Вы думаете, что мы более поверим этому еретику, чем словам нашей матери? – вскричал в раздражении Генрих III. – Пусть он остерегается приближаться к нам. На Гревской площади есть топор, на Пре-о-Клерк костер, а на Монфоконе – виселица. Мы предоставляем ему выбор, это единственная милость, которой может ждать от нас этот неверный еретик, этот гугенот.

– Я согласен разделить его участь, если он не представит доказательств, – отвечал Бурбон. – Велите привести его.

– Пусть будет так, – сказал Генрих III, словно внезапно решившись на что-то.

– Ваша стража должна искать его в подземельях Лувра, – произнес Кричтон. – Он пленник.

– Пленник? – повторил, вздрогнув, Бурбон.

– Пленник! – весело отозвался Генрих.

– Он в руках Екатерины Медичи, – продолжал Кричтон.

– А документы? – поспешно спросил король Наваррский.