– Он вас с ног свалил? – уточнил Мангров.
– Я упал на колени, не потеряв сознания, поднялся и достойно ответил.
Тут я встал и наглядно продемонстрировал. Рассказывал свою историю, как настоящий рассказчик – уже в опьянении вывернулся наизнанку, став экстравертом, и яростно махнул в воздухе правой рукой, воспроизводя тот момент, когда нанес Горе решительный удар.
– Попал в ухо, нанес очевидное повреждение, тут на нас все набросились и разняли.
В столовой стихло, присутствующие поняли: происходит нечто необычное; коллеги-художники краем глаза поглядывали на меня, стоявшего в шляпе и темных очках, изображая знаменитый удар Джо Луиса
[45] правой. На миг я привлек всеобщее внимание. Потом снова сел. Общие разговоры возобновились.
– Мне драться никогда не случалось, – признался Мангров.
– Дайте посмотреть, как вы выглядите, – попросила Бобьен.
– Не могли бы вы передать мне бутылку вина? – попросил я Ленору. Ту, что стояла передо мной, я прикончил, а следующая была ближе к ней.
Я налил стакан.
– Допивайте и эту, – предложил Тинкл.
– Снимает боль в разбитом лице, – объяснил я.
– Одобряю, – улыбнулся мне он. Забавный тип: такой же крошечный, как Маррин, но с челюстью Зевса.
– Покажетесь нам? – спросил Мангров.
– Пожалуйста, – добавила Бобьен.
– Длятого и пью, – объяснил я. – Чтобы набраться храбрости.
Я наполнил стаканы Тинкла, Мангрова, Леноры, Бобьен – четырех моих новых друзей. Даже если они сумасшедшие, я теперь преисполнился к ним теплым чувством, отчасти благодаря спиртному, отчасти потому, что сидел с ними вместе на одном конце стола, но они мне действительно нравились. Мы чокнулись, не провозглашая тост. Потом я снял очки и шляпу от «Вулворта». В столовой вновь стихло. Звон стаканов заставил обедавших обратить внимание на очередное странное событие на нашем краю. Художники напряженно старались меня рассмотреть, замечали распухший, бесформенный нос, подбитые глаза, потом снова заговорили друг с другом.
– На мой взгляд, весьма сексуально, – объявила Бобьен. – Очень мужественно. – Хотя она шептала, а шепот всегда меня настораживает, замечание подняло мне настроение. Почти каждый мужчина жаждет похвал. Вдобавок она не лишена привлекательности – хорошенькое личико, стройные плечи, изящная, гибкая шея.
– Он вам глаза подбил? – с откровенным интересом уточнил Мангров.
– Нет, – сказал я. – Синяки под глазами от крови из носа.
– Сильные побои, – заключил Мангров.
– Я подумывала сделать пластическую операцию, – призналась Ленора, – убрать морщинки вокруг глаз, да побоялась хирургической ошибки.
– Вы не собираетесь делать пластическую операцию? – спросила Бобьен. – Сломанный нос признак мужественности.
– Нет, пожалуй, не буду делать операцию, – сказал я, и в тот самый момент в столовую порыв ветра внес женщину, которая произвела своим появлением такое впечатление, что разговоры в третий раз стихли. Она направилась к блюдам с едой.
– Ава, – с кошачьей ревностью сказала Бобьен.
Я оценил аспекты явления, и, должен признаться, мысли о Диане, краткое влечение к Бобьен испарились, сменились, исчезли. Никогда не видел такой поразительной женщины. Простенькое белое хлопчатобумажное платье едва вмещало ноги амазонки длиной шесть футов, великолепную грудь и нос. Какой нос! Самый невероятный нос, с каким я в жизни сталкивался. Огромный, мясистый, крючковатый, с раздутыми ноздрями размером со стрелковые очки. Этот нос смахивал на какой-то дикий нарост на дереве, хотя располагался посреди лица – овального, итальянского, римского. Волосы представляли собой густую темную кудрявую копну, а когда она подняла руки, я увидел под мышками сексуальные кустики по сторонам от полных грудей Софии Лорен.
Но решающую роль сыграл нос. Дело в носе. Есть французское выражение, которое описывает любовь с первого взгляда – coup de foudre,
[46] – которое я обычно перевожу, может быть, не совсем точно, как пронзенное сердце. Именно это я испытал при виде Авы, с добавочным элементом: coup de foudre par le nez. Мое сердце пронзил ее нос. Я влюбился. Головокружительно влюбился.
Она наполнила тарелку едой и пошла через зал к столику, стоявшему позади нас. Я обернулся, глядя на нее. Она остановилась у стула, прежде чем сесть, посмотрела мне прямо в глаза. Солнечные лучи из окон насквозь просвечивали тонкое белое платье между ногами. Не знаю, может быть, мне привиделось, но я, кажется, разглядел обрисованный солнцем холмик, поросший дивными курчавыми волосами, и это означало, что на ней не было трусиков. Реальность или галлюцинация – я никогда не видел ничего прелестнее, бросив запретный взгляд на сокровища, обретя на мгновение рентгеновскую проницательность. Потом она уселась. Я в потрясении допил восьмой стакан вина.
Глава 18
Наедине с Бобьен в баре. Где-то по пути я переключаюсь с вина на портвейн. Желая еще выпить портвейна, выслушиваю нечто вроде истории жизни. Мои усы удостаиваются очередной пятибалльной оценки. Я почти готов к решительным действиям. Входит Тинкл
Я не так много выпил, всего около двух бутылок вина, но вскоре после видения того самого носа из жизни выпало почти полтора часа. Знакомое событие в моей пьяной карьере, но печень, должно быть, действительно размягчилась, если я переключился на автопилот даже после столь малого количества.
Очнувшись, обнаружил, что сижу в баре наедине с Бобьен, потягивая из стакана портвейн. Было уже половина девятого, на улице стемнело, в зале было сумрачно при двух горевших в углах лампах; стены окрашены в мрачный темно-красный цвет, годившийся для миллионеров девятнадцатого века, попивавших виски. Кругом стояли разнообразные диваны и кресла, создавая друг другу компанию. Я рылся в памяти, раскапывая, что туда просочилось за последние полтора часа. На поверхность ничего не всплыло. Видимо, я закончил ужин, выпил кофе, угостился десертом, после чего в какой-то момент оказался наедине с Бобьен, застав ее посреди монолога, возможно излагавшего историю жизни.
– …из-за этого я не раз убегала из дома. Когда мне перевалило за двадцать, жила в коммуне в лесах Орегона. Там все были вегетарианцами, постоянно меняли любовников…
Я вежливо кивнул – очень похоже на «Как вам это понравится»,
[47] – но старался понять, что вокруг происходит, поэтому не уделял ей полного внимания. Проверил, не заблеван ли спортивный клетчатый пиджак. Нет. Очень хорошо. Шляпа валяется на полу, хотя в этом нет ничего особенно странного. Темные очки лежат в нагрудном кармане спортивного пиджака. Как ни удивительно, я себя чувствовал вполне трезвым, преодолев во время беспамятства алкогольное отравление, только внутри весь сжался, напрягся, не зная, как признаться Дживсу, что снова развязал практически без сопротивления и уже отключился. Даже не старался внушить ложное впечатление, будто пью за компанию. О боже, я обречен. Алкоголь меня погубит. Чтоб отбросить подобные мысли и вновь опьянеть, я прикончил стакан портвейна, но требовалось еще.
Мы с Бобьен сидели на диване оливкового цвета; она подобрала под себя соблазнительные голые ноги, одетая в элегантную серую юбку и персиковую тунику-безрукавку. Обнаженные плечи по-прежнему обнажены. Я заметил, что она сидит ко мне довольно близко. Отчаянно хотелось налить еще портвейна, только я не увидел бутылку. Бобьен продолжала нашептывать свой монолог, который было трудно прервать.
– …моя первая выставка в Париже имела огромный успех, но после тридцати я стала истеричкой, пошла к психоаналитикам. Слишком часто спала с молоденькими мальчиками. Мне это льстило. Теперь мне за сорок, никаких истерик и хочется замуж. Мы с Реджинальдом встречались, но мы с ним чересчур похожи… У многих женщин в моем возрасте есть дети. Говорят, сорок лет – снова тридцать… Однажды мой психоаналитик вышел из кабинета, я заглянула в записи. Написано было только одно и несколько раз подчеркнуто: «состояние на грани распада личности». Я посмотрела в библиотеке, категорически не согласилась и перестала к нему ходить. Иногда жалею. События, произошедшие в детстве, не проходят Бесследно. Понимаете, что я имею в виду?
– По-моему, да, – кивнул я. – Портвейна больше нет?
Она ткнула пальцем за мое плечо на столик с бутылками.
– Хотите еще выпить? – спросил я.
– Да, – сказала она.
Пилотируя себя к столику, я убедился, что основные моторные функции работают вроде нормально. Ноги прочно держали, рука властно и целенаправленно схватила бутылку портвейна. Я мысленно поблагодарил руки-ноги за примерное поведение, вернулся с бутылкой, наполнил стаканы.
– Спасибо, Алан, – поблагодарила она.
Хлебнув глоток, я почувствовал частичное возвращение прежней благословенной заторможенности и напомнил:
– Вы рассказывали о своем детстве.
– Мой отец был ужасным мужчиной. А я была необычайно прелестной девочкой.
Она положила ладонь на рукав моего пиджака. Никогда еще не подвергался я столь необычному совращению, тем более приближаясь к какой-то предпоследней грани. Хоть мои ощущения несколько притупились, я понял, что она иносказательно намекает на инцест и насилие – «события, произошедшие в детстве», «ужасный мужчина», «необычайно прелестная девочка» – и одновременно разыгрывает передо мной спектакль, чтобы вызвать жалость и внушить желание. Хорошо бы вернуться в забвение. Ей вообще не следует отказываться от психоаналитиков. Голова у меня шла кругом. Почему на свете столько людей, подвергшихся сексуальному насилию? Я, например, никогда не испытывал чувственного влечения к детям. Ну, один раз в океане мне необычайно понравилась девичья попка в купальнике, причем девочке было всего лет девять, но это была чисто эстетическая реакция, хоть и столь сильная, что до сих пор помнится. Тем не менее я, безусловно, не педофил, и если бы у меня была маленькая дочка, то не заходил бы к ней в комнату, как, видимо, делал отец Бобьен, и не совершал всяких гадостей. Бедняжка Бобьен!
– Какие у вас усы симпатичные, – прошептала она, стискивая мою руку. – Они мне очень нравятся. Люблю усатых мужчин.
Она в самом деле стояла на грани распада личности, хоть я точно не знаю, в чем эта патология заключается. Предположительно, дело как-то связано с ошибочно понятыми границами, что и проявилось в безумной исповеди и попытке соблазнения. Она слишком много мне о себе рассказала, став совсем беззащитной и уязвимой, перешагнув все границы. Но ладонь у меня на руке возбуждала. Прикосновение женщины, даже сумасшедшей, иногда очень сильно действует. Желание утешить ее – в сексуальном и эмоциональном смысле – пробудило мое собственное безумное понятие о рыцарстве. Кто-то должен спасти обезумевшую красавицу. Почему бы не я?
Впрочем, возникла классическая дилемма: надо ли брать женщину, которую можно взять, или следует добиваться той женщины, которую действительно хочешь? Я хотел Аву с ее замечательным носом, а если не получится, рядом еще остается Диана с грязными ногами.
Можно взять и Сигрид Бобьен, не рискуя получить отказ. Ладонь не отрывается от моего рукава. Она похвалила мои усы. Не сводит с меня влажных глаз. Зрачки были такие широкие, что почти уничтожили карюю радужку. Она сумасшедшая. Возможно, сидит на наркотиках. У нее очень красивые ноги. Она шепчет. Плечи упрашивают, чтобы их стиснули мои мужские пальцы. Я подумал, что она хороша в постели на свой истерический дерганый лад, хотя одновременно представилось, как она хватает нож для разрезания бумаги или ножницы и вонзает мне в глаз, пока я с ней лежу. Непонятно, почему представилась именно эта картина, но потом я задумался, не она ли выколола глаз Мангрову.
Несмотря на все предупреждения – шепот, непрошеная исповедь, признание в диагнозе психиатра, похвальба многочисленными любовниками, – лежавшая на рукаве ладонь манила, как сирена, на чей зов я готов был откликнуться. Всегда ошибаюсь в выборе партнерш, а времени передумать уже не осталось. Жизнь идет по кругу, вечно повторяясь, что подтвердили Ницше и Шекспир.
– Очень рад, что вам нравятся мои усы, – тихо и соблазнительно молвил я, подчеркивая, что речь между нами идет не просто об усах, зная, что могу дотянуться и поцеловать ее. Приготовился к первому шагу: дотронуться до темных волос, откинуть их с лица, как бы открыв его. Это будет первая ласка, потом я коснусь лица губами, пахнущими портвейном, но в тот самый момент, когда я отдавал своим нервным окончаниям команду приступать к действиям, вошел Тинкл. Его вторжение разом остановило все приготовления к военно-сексуальному наступлению. Я заерзал на диване, нервным рывком качнулся вперед, как бывает, когда засыпаешь, а многозначительно приоткрытые губы Бобьен сложились в напряженную улыбку.
– Я вам помешал? – спросил Тинкл.
– Нет, – сказала Бобьен, хотя, несомненно, испытывала раздражение.
– Хочу предложить Алану фирменную сигару Колонии Роз, – объяснил ей Тинкл, – если он курит. – И потом непосредственно обратился ко мне: – То есть если вы курите сигары.
– Да, сигара была бы очень кстати, – согласился я.
– Мы курим на улице. В особняке курить запрещено. Но если вы беседуете, я потом вас найду.
– Мы беседуем, – довольно прохладно объявила Бобьен.
– Может, позже продолжим? – спросил я. – Я довольно много выпил, мне было бы полезно пройтись, покурить.
Разумеется, это была ложь. От сигары могло стать совсем плохо, но я сразу же истолковал появление Тинкла как ниспосланный богами знак, что поцелуй с Бобьен в первый вечер в Колонии Роз привел бы к катастрофе. Отбрасывая вопрос о женщине, которую хочешь, по сравнению с той, кого можешь иметь, в данном случае об Аве по сравнению с Бобьен, я понял, что последнюю не потяну. Она старше меня, красивая, сексуальная, но, прежде чем я успел хоть раз коснуться ее губами, знал: это будет ужасной ошибкой, что, естественно, придавало приключению больше привлекательности. Заставляло сунуть руку в огонь. Поэтому Тинкл меня спас. Я поднялся; Бобьен не успела меня отпустить, в результате чего постаралась как можно скорей это сделать.
– Хорошо, – сказала она. – Идите, курите свою сигару. Но мне еще хотелось бы с вами поговорить. Я буду здесь или в черной комнате. Отыщите меня.
Я уже видел в ее глазах боль, обиду, но, если пойти дальше, будет только хуже. Я был пьян, но еще мыслил здраво. Не вернусь к ней, она меня скоро забудет. Вел себя более или менее по-джентльменски, поэтому моя совесть чиста. Я наклонился за шляпой и вышел вместе с Тинклом из бара.
Глава 19
Мы с Тинклом выпиваем и курим. Я даю совет, выступая в роли Эрнеста Хемингуэя. Тинкл пытается меня убить
Я сидел в комнате Тинкла на третьем этаже особняка, курил его сигару и пил его виски. Когда мы покинули Бобьен, я небрежно заметил, что надо бы еще выпить, поэтому мы пошли курить не на свежий воздух, а в его комнату, ибо только в своей комнате он мог мне предложить бутылку «Уайлд терки» – не самого дорогого виски, но в выгодном свете оно вполне привлекательно выглядит, а в комнате Тинкла было как раз подходящее освещение.
Я сначала отказался от сигары, а потом, хлебнув «Уайлд терки», сунул одну в рот, вспоминая о любви к сигарам Ганса Касторпа из «Волшебной горы» – одного, разрешите напомнить, из моих самых любимых романов всех времен и народов. Когда Ганс в конце концов где-то на шестисотой странице поцеловал Клавдию Шоша, книга от сладострастного возбуждения буквально выпала у меня из рук. На протяжении шестисот страниц Манн нас дразнит, описывая влечение друг к другу этой пары. Садистская медлительность. Впрочем, дело того стоит. Только однажды другая книга вылетела у меня из рук, когда Санчо Пансу вырвало прямо в лицо Дон Кихоту после того, как Дон Кихота вырвало прямо в лицо Санчо Пансе. Настоятельно рекомендую прочесть «Дон Кихота» ради одного этого места.
Так или иначе, окна в свинцовых переплетах в комнате Тинкла были открыты, вентилятор гнал сигарный дым в ночь, ибо курить в особняке было запрещено из-за опасности пожара в таком старом здании. Я видел темное летнее небо. Чувствовал в душе мир и покой. Держал в руке рюмку с выпивкой, запрещая себе виноватую мысль о развязке. Сигара была приятной, а не тошнотворной. Все прекрасно.
Обстановка в комнате Тинкла была столь же спартанской, как у меня: кровать, стол с пишущей машинкой (видимо, Тинкл старомодный писатель), легкий стул, на котором я сидел в тот момент, с перекладинами между ножек. Я откинулся на стуле на задних ножках, вытянул ноги, любуясь ремешками с крылышками. Бросил шляпу на пол. Тинкл присел на письменный стол.
– Спасибо, что спасли меня от Бобьен, – сказал я.
– Почему спас? Мне показалось, что вы были в выгодном положении. Мне совестно, что я помешал, Длянее я на все готов.
Я ошибся – чуть не опорочил Бобьен. Чтоб загладить ошибку, сразу оговорился:
– Понимаете, мне приглянулась Ава. Потрясающий нос.
– Вам ее нос понравился?
– Кажется, да.
– У меня тоже имеются сексуальные проблемы, – признался Тинкл.
– Я бы в точном смысле не стал называть влечение к носу Авы сексуальной проблемой. Очень красивый нос.
– Простите, – извинился Тинкл.
– Ничего, – сказал я.
– Но у меня действительно есть сексуальные проблемы, – настаивал он.
– Понимаю, – сказал я.
– Можно с вами говорить о личных вопросах?
Я курил его сигару, пил его виски, и по меньшей мере обязан был что-нибудь посоветовать, хотя призадумался, не все ли обитатели Колонии Роз так откровенны. Сперва Бобьен, теперь Тинкл. Впрочем, тут есть смысл: я новичок в усадьбе, а им, видно, отчаянно хочется с кем-нибудь подружиться. Я поставил стул на все четыре ножки, демонстрируя серьезность и сочувствие:
– Говорите.
Он подался вперед в исповедальной позе:
– Я стреляю во все стороны, как неисправный водяной пистолет. Постоянно промахиваюсь.
– К урологу обращались? – спросил я, и хотя не сказал, но подумал, не фамилия ли подсознательно подвергает Тинкла подобным страданиям. В подростковом возрасте я был знаком с девочкой по фамилии Хини,
[48] которая, может быть, определила ее судьбу. Выглядела она сравнительно нормально, но постоянно терпела обиды. Помню, как она пела соло в хоре в четвертом классе, и кто-то презрительно крикнул: «Ослица!» Слушатели расхохотались, бедная девочка лишилась силы воли. До той минуты прекрасно пела. Девятилетняя интуиция мне на миг подсказала, что дивный голос победит давние насмешки. Но какой-то громогласный бугай, видно почувствовав точно то же самое, взревел: «Ослица!» – и лишил ее триумфа. Интересно, что с ней стало. Когда она училась в пятом классе, семья переехала. Может быть, перебралась в другую страну, где слово «хини» не звучит оскорбительно. Лучшее, на что можно надеяться. Фамилия иногда очень многое определяет. Посмотрите на бедного Дживса. Серьезно относиться к нему очень трудно.
– Проблема не физическая, – объяснил Тинкл. – Уролог не поможет.
– Ну, если вы стреляете во все стороны, это, на мой взгляд, физическая проблема… Я бы еще выпил виски.
В связи с этим мне вспомнилось, как Фицджеральд обсуждал с Хемингуэем размеры своих гениталий – по крайней мере, изложение этого обсуждения в повести Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой». Поэтому я взял на себя роль Папы по отношению к Скотту-Тинклу.
– Теперь объясните мне, почему это не является урологической физической проблемой, – попросил я, раздумывая, не поведать ли в конце концов историю Хини, указав ему на возможные психосоматические корни проблемы, связанные с его фамилией, и в то же время учитывая возможность элементарного искривления члена. Может, он с велосипеда упал? Или его прихлопнула быстро захлопнувшаяся крышка унитаза? Я слышал о таких случаях и сам несколько раз едва успевал избежать гильотины. Идиоты без конца подкладывают на седалище что-нибудь мягкое, отчего крышки ведут себя непредсказуемо. Меня спасали лишь молниеносные рефлексы. Возможно, у Тинкла они не так быстро срабатывали.
– По-моему, дело скорее в том, что я выстреливаю без провокации, – объяснил Тинкл. – Взрываюсь от чего угодно. Оргазм приходит, когда я того не желаю.
– Значит, не даете промашки?
– Нет.
– Почему же тогда утверждаете, что стреляете в стороны?
– Наверно, потому, что пускаю сперму в штаны и оттого стесненно себя чувствую.
– Значит, выстрел попадает в штаны, однако не из-за физического недостатка… Что ж спускает курок? Женские духи? Они часто меня возбуждают. Или намек на запахи женского тела?
– Нет. Возможно, телесные запахи могут что-нибудь спровоцировать, но я обычно не подхожу так близко к женщинам.
– Близко подходить и не требуется. Я однажды зашел в магазин канцелярских товаров, где за кассой сидела девушка с открытыми подмышками, откуда пахло по всему торговому залу. Но мне запах понравился. Возникла острая половая реакция. Я сам чуть не выстрелил. Долго топтался, притворно интересуясь авторучкой со встроенной зажигалкой. С виду девушка была самая обыкновенная, но издавала немыслимый запах. Возможно, она это знала и не принимала ванну, компенсируя неприметную внешность. Я туда возвращался еще раза два, чтобы просто вдохнуть ее запах, возбудиться и бежать домой. Только там ее больше не было. Такие обстоятельства всегда огорчительны. Чужое расписание не всегда угадаешь.
– Я уже сказал, что запах меня заводит. Только дело не обязательно так очевидно. Видите вон ту крышку от термоса? – спросил Тинкл. Действительно, на полу валялась крышка от термоса. Он была перевернута и вполне могла служить чашкой.
– Может подействовать?
– Может.
– А что именно? Форма? Тот факт, что крышка служит вместилищем?
– Нет. Форма не имеет значения. Меня все сексуально возбуждает. Шнурок от ботинок, настольная лампа…
Я посмотрел на крышку от термоса, оценивая ее с точки зрения привлекательности, проверяя, подействует ли она на меня, как на Тинкла, но видел просто крышку, хоть и заинтересовался его замечанием об эротическом воздействии всяких вещей. Не знаю, спиртное ли в том виновато, но мне как бы хотелось признать крышку от термоса сексуальной. Я опять на нее посмотрел. Овальная форма вполне соблазнительна, но не больше того. Я взглянул на настольную лампу. Ничего. И продолжил доверительную беседу с Тинклом.
– Вы не испытываете оргазма в данный момент? – уточнил я, не вынося суждения, как ученый.
– Нет, виски глушит. Поэтому я много пью.
– Сколько раз в день бывает оргазм?
– Наряду с крепкой выпивкой я в качестве превентивной меры мастурбирую четыре-пять раз в день, чтобы спокойно выйти на люди.
Это звучало на удивление знакомо. Потом я себя разубедил: возможно, отчасти у нас одинаковые симптомы, но так можно сказать почти обо всех психических расстройствах.
– Как считаете, почему с вами такое случилось? – спросил я. – Может, надо обратиться к Оливеру Саксу. Возможно, проблема неврологическая. Как у мужчины, который уверен, что его жена была официанткой в баре.
– Я никаким сексом не занимаюсь. Вот в чем проблема. Мне тридцать один год. Девять лет у меня не было секса.
Что можно сказать в утешение? Девять лет – ужасно долгий срок. Вряд ли можно прожить без чего-нибудь девять лет, кроме разве поездки на Дальний Восток. Поэтому девять лет без столь существенной для личного благополучия вещи, как секс, кажутся весьма тяжким этапом. Бедный Тинкл! Я пропустил в последнее время месяцев семь, проведенных в Нью-Джерси, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что приходится терпеть Тинклу.
– А если пойти к проститутке? – предложил я.
– Нет. Я в нее влюблюсь.
– Вы романтик. Восхитительно. Только лучше уступите. Лучше сходить к проститутке, чем расхаживать вокруг, постоянно испытывая оргазм при виде крышек от термоса, настольных ламп и шнурков от ботинок.
– Будет весьма огорчительно, если мне удастся заниматься сексом только за деньги.
– Слушайте, если бы все так думали, эта сфера производства целиком и полностью рухнула бы. Ничего тут нет страшного! Ну, может быть, пару минут после факта, но дело того стоит. Особенно в вашем случае.
– Не могу. Я буду себя чувствовать перед ней виноватым.
В этом вопросе упрямого Тинкла не переспоришь. Что, черт возьми, я для него мог сделать? Хорошо бы, чтоб Дживс помог найти выход, хоть, по-моему, его приводная система едва ли сработает в столь тяжком случае.
– Вы с кем-нибудь встречались? – спросил я.
– Иногда, но повторных свиданий у нас никогда не бывало, или женщины со мной встречались только из жалости. А теперь я обречен выстреливать, когда они просто стоят со мной рядом или когда вижу, как они держат вилку. Уже год ни с кем не встречался. Я опасен.
– Ничего не пойму, – признал я. – Вы очень симпатичный.
Тинкл только пристально посмотрел на меня, умоляя взглядом не заставлять его напоминать о своем росте. Он действительно был довольно привлекательным, с красивыми волнистыми волосами, со скулами портового грузчика, с крепким телом борца. Но имел такой же ужасающе маленький рост, как Маррин, хоть и не был на этом основании гомосексуалистом, насколько я мог судить: все его речи свидетельствовали о желании близости с женщинами. Тем не менее я подумывал предложить Тинклу гомосексуализм в качестве временного решения, но виновато счел его оскорбительным. Маленький рост вовсе не означает, что он не может завоевать женщину, хотя, безусловно, осложняет дело. В конце концов, мужчине нормального роста почти невозможно завоевать женщину, дляТинкла надо что-нибудь сделать. Я решил дожать его относительно проституток. Необходимо внушить ему, что он мужчина, а не протекающий водяной пистолет. Длянего это будет первым шагом к выздоровлению.
– Я действительно думаю, что вам лучше всего пойти в бордель, – объявил я. – Снять мистический налет с дела, самому перестроиться, видя в женщинах привлекательность, а не цель. Вы обретете некоторую уверенность в себе. Если проблема в деньгах, с радостью одолжу пятьсот долларов. Я недавно получил немалую сумму, бумажник по швам трещит. Отыщем хорошее заведение. В скаковом городе в начале бегового сезона должно быть полным-полно прекрасных женщин, которые вами займутся, приведут в порядок. Я вчера останавливался в паршивом месте, но видел на главном шоссе роскошные отели. Отправимся туда, посидим в баре, выпьем, тихонечко спросим совета у бармена.
Я мысленно увидел себя с крошкой-приятелем Тинклом в красивом баре, к нам подходят две прекрасные женщины… Может, и себя побалую. В прошлом, впервые приехав в Нью-Йорк, позволил себе кое-что в этой сфере, главным образом с катастрофическим исходом, но поначалу всегда приятно, в погоне за женщиной возникает какое-то откровение. Тем не менее Тинкл прав: перед проституткой чувствуешь себя виноватым, какой бы она ни была заезженной клячей, после этого обязательно жутко падаешь духом. Впрочем, может быть, здесь, в Саратоге, получится лучше. Вечная приманка: на этот раз будет лучше, иначе… Видно, такой крючок закидывают почти все прегрешения. Азартные игры, секс, алкоголь, наркотики, китайская еда – все это хочешь испробовать еще раз или в сотый раз, а к какому-нибудь здоровому занятию вроде плавания на каяке, если оно впервые не понравилось, никогда не вернешься.
– Я не могу пойти к проститутке, – уперся Тинкл. – Наверняка влюблюсь. Я чувствительный. Кроме того, у меня еще одна проблема, о которой я вам расскажу… Но с протечкой все хуже становится. Каждую ночь протекаю во сне, сколько б ни выпил и сколько б ни мастурбировал. Вчера приснились две спарившиеся собаки, и я сразу выстрелил. Нынче даже боюсь засыпать. Вдруг увижу омара с клешнями?
– Я еще виски выпью, – сказал я.
Способность к сопереживанию доконала меня: невыносимо слушать о несчастьях Тинкла. Былое хорошее настроение перерастало в черную тоску. Омар с клешнями! Психика Тинкла – настоящее минное поле. Он налил мне виски на два пальца.
– Вы были одной из собак или просто смотрели? – уточнил я.
– Просто смотрел. Потом пес сделал свое дело – я тоже.
– А какая другая проблема? – шепнул я, мысленно прикрывшись щитом от очередного удара. Не знаю, как Фрейд с Юнгом зарабатывали себе на жизнь.
– Гипергидроз, – объявил Тинкл.
– Что такое гипергидроз? – спросил я.
– Я слишком обильно потею.
– Это вам врач диагноз поставил?
– Да.
– Откуда у вас гипергидроз?
– Генетическое наследие. И стресс. Стресс усиливает генетические характеристики.
– Хорошо, вы сильно потеете. Почаще принимайте душ, пользуйтесь дезодорантами, вот и все. Может, таблетки какие-нибудь. При недержании мочи прописывают таблетки для осушения. Попробуйте.
– Ничего не помогает. Потею не только под мышками. У меня ладони невероятно мокрые. Омерзительно. Если дотронусь до женщины, она меня примет за мокрую губку.
– А с кем вы спали девять лет назад?
– С женщиной значительно старше меня. С лесбиянкой.
– Если она спала с вами, значит, была бисексуальной, а не лесбиянкой.
– Скорей лесбиянкой, чем бисексуальной. Никогда раньше не спала с мужчиной. Эксперимент длился полгода. Теперь вновь стала лесбиянкой.
– Ну, вернулась в форму, приятно проведя с вами полгода. Самое главное: как она относилась к вашим рукам?
– Не обращала внимания.
Тинкл рассказывал свою историю в полном отчаянии. Мне было интересно, исчерпывается ли этим его сексуальный опыт.
– Она была у вас единственной женщиной?
– Да. Единственной, причем лесбиянкой.
– Слушайте, очень многие жизнь бы отдали за право сделать подобное заявление… Смотрите с положительной стороны: она не обращала внимания на ваши руки. В гипергидрозе нет ничего страшного. Позвольте пожать вашу руку.
Он покачал головой.
– Прошу вас, пожалуйста. Хочу убедиться, что вы не преувеличиваете.
Он принялся вытирать руки о штаны.
– Не надо, – остановил я его. – Я должен получить полное впечатление.
Мы подали друг другу руки. Его ладонь действительно была очень скользкой, холодной, как мокрая губка. Я промолчал. Непонятно, как он это терпит. Я сам бы не вытерпел. Мысли совсем раскрошились. Я допил виски. Тинкл налил еще.
– Мне приходится пользоваться авторучками с нерастворимыми в воде чернилами, – сообщил он. – Уклоняться от рукопожатий или хотя бы быстро вытирать ладони о брюки… У меня однажды зимой было свидание, я сидел в ее машине, она все расспрашивала, почему стекло с моей стороны запотевает. Я объяснил, что печка, наверно, сломалась. Вот с чем мне приходится жить.
– Стекло запотевало от пота?
– Конечно.
– Да вы просто супергерой, – сказал я, стараясь вселить в него энтузиазм по поводу физических недостатков. – От вас стекла запотевают, авторучки текут. В вас проявляются силы природы. Вот с такой положительной стороны вы и должны смотреть.
– Я смотрю с положительной стороны. Это и проклятье, и дар… Бог знал, что я буду всегда одинок, поэтому снабдил меня собственной смазкой. – Тинкл жалобно улыбнулся. – И еще кое-что.
Я глубоко ушел в стул и покорно кивнул, словно раб, стоически принимающий очередной удар хлыста от господина-римлянина.
– Недавно заметил пятно на головке. – Он решил взвалить на меня все, не хотел отступаться. Жестокий Тинкл! Я не гожусь для подобного обращения. – Думаю, у меня рак пениса. Когда чем-нибудь злоупотребляешь, клетки начинают делиться. Видимо, так и вышло.
– Надо обратиться к врачу, – вымолвил я едва слышно. Тинкл меня одолел. Я физически обессилел. Никакой я не Хемингуэй. Последнее признание довело меня до предела.
– А вдруг врачи отрежут пенис? – страдальчески спросил Тинкл, совсем сводя меня с ума. – Жизнь кончится, даже и не начавшись.
– Не говорите так, это безумие, – прохрипел я.
– Не бойтесь, у меня есть план, – объявил Тинкл. – Я превращусь в летучую мышь. Выкрашу лицо жженой пробкой, как Эл Джолсон. Буду влетать в женские номера здесь, в усадьбе, никто ничего не заметит.
– Пожалуйста, скажите, что шутите, – взмолился я. Тинкл либо безумен, либо безумно пьян, либо то и другое.
– Нет. Превращусь в летучую мышь. Замечательный будет спектакль. Тут все жутко боятся летучих мышей.
– Но ведь вы же не собираетесь никого пугать?
– Нет, просто буду держаться в тени невидимкой. Меня и сейчас никто не видит. Будет точно то же самое.
– Слушайте, это безумие. Забудьте о летучих мышах и о раке пениса. Я уверен, что вы абсолютно здоровы. На своем пенисе я сам постоянно вижу чего-нибудь, чего там вовсе нет. Каждый что-нибудь видит. Таково условие обладания пенисом… Уверяю вас, нет никакого рака, и не надо вам изображать летучую мышь. Думайте о работе, о литературном творчестве… – Я махнул рукой на пишущую машинку. – Живите ради этого. Меня в последнее время преследуют несчастья – посмотрите на мое лицо, – но пока я работаю над романом, все будет хорошо. Поэтому позабудьте о сексе и о сумасшедших спектаклях. Над чем сейчас работаете?
– Над такой же книгой, как у Мангрова, только там все немного иначе.
– Что за книга? Расскажите, – попросил я. У него должна быть цель в жизни.
– Книга в виде предсмертной записки самоубийцы.
Почти в тот же момент моим страданиям пришел конец.
Я отключился.
Глава 20
Беседа с Дживсом об отслоении с любовью, в отличие от отслоения глазной сетчатки. Я произношу речь о возможности применения правил спасения утопающих к отношениям между людьми
– Ох, Дживс, – сказал я. Я лежал в постели. Было утро. Голова – сплошной нарыв; рот – старый кожаный бумажник без денег.
– Да, сэр?
– Ох, Дживс…
– Да, сэр?
– Прекратите. Пожалуйста. Мне плохо. Я не гожусь для дуэта.
– Да, сэр.
– Прошу вас, Дживс. Больше не повторяйте «да, сэр».
– Очень хорошо, сэр.
Я закрыл глаза. Думал, что меня, возможно, стошнит. Скрепился при помощи йоговского дыхания.
– Воды, Дживс.
Он испарился. Зашел в ванную, вышел со стаканом воды. Я приподнялся на локте, проглотил питательный коктейль из двух частей водорода и одной кислорода. Солнце освещало края тонких белых занавесок, заливая комнату золотистым ранним утренним светом. Я взглянул на дорожный будильник: всего половина восьмого. И снова лег на спину.
– Дживс, вновь беда грянула.
– Могу представить, сэр.
– Я опять развязал.
– Знаю, сэр.
– Вы меня презираете, Дживс?
– Конечно нет, сэр.
– А надо бы. Снова напился. Сорока восьми часов не прошло.
– Безусловно, вы поступаете как алкоголик, сэр.
– Значит, вы должны меня ненавидеть.
– Нет, сэр. Я отслоился.
– Как глазная сетчатка? Не желаете меня видеть?
– Не совсем так, сэр. Однажды я слышал, как ваша тетушка Флоренс рассказывала вашему дядюшке Ирвину о философии, положенной в основу собраний «Анонимных алкоголиков», которые она посещала. И сообщила ему, что с любовью от вас отслоилась.
– Как по-вашему, что это значит, Дживс?
– Что она вас любит, сэр, но помочь почти ничем не может. Признает, что не в силах помочь, хотя ваши самоубийственные поступки не мешают ей вас любить – на безопасном расстоянии.
– Значит, она меня не презирает за алкоголизм?
– Совершенно верно, сэр.
– И вы не презираете?
– Да, сэр.
– «Да» – презираете или «да» – не презираете?
– Я вас не презираю, сэр.
– Простите, что заставляю вас растолковывать. При таком количестве выпитого коэффициент интеллекта распиливается наполовину.
– Понимаю, сэр.
Я был подавлен. Меня тошнило. Мозги покалывало от обезвоживания. Я потерпел моральное поражение. В носу пульсировала боль.
Дживс терпеливо стоял рядом. Солнце по-прежнему освещало края штор, словно пламя, лижущее по краям лист бумаги. Пытаясь исцелиться, я сделал еще несколько дыхательных упражнений.
Сознание вдруг пронзил холодный ледоруб ужасного страха. Я не мог вспомнить, как попал к себе в комнату, что происходило после того, как обезумевший Тинкл довел меня до обморока. Не пострадал ли я? В затмении и прежде такое случалось. По рассказам приятелей, в колледже я влетел головой в стекло прекрасных старинных настенных часов в одном из самых роскошных принстонских обеденных клубов со словами: «Время надо мной не властно!» В трезвом виде никогда не разбил бы старые часы и не сделал бы столь горделиво-пустопорожнего заявления.
Однажды в Нью-Йорке был в баре на Восточных шестидесятых улицах, глядя часов в десять вечера боксерский матч, и больше ничего не запомнил до того момента, когда меня в начале пятого утра нашли под машиной, припаркованной на Элдридж-стрит в Нижнем Истсайде. Стоял довольно холодный ноябрь, пальто я потерял. Меня спас от стихии только великолепный верный серый твидовый пиджак от «Братьев Брукс». Но надо же такого натворить: потерять пальто, валяться под машиной!
Бармен из бара на Элдридж-стрит, где я часто бывал, закрыл заведение на ночь – как мне потом сообщили, – вышел вместе с подружкой-исландкой, заметил мои ноги, комически и трагически торчавшие из-под номерного знака, как у пьяной ведьмы, растолкал меня, вытащил из-под машины – нелегкое дело, – объяснил, что так можно и насмерть замерзнуть. Тут меня стошнило, причем я едва не забрызгал доброго человека, но все-таки удалось изловчиться. Потом они с подружкой привели меня к себе домой, где меня рвало еще часа два в туалете; там я и сидел безвыходно, почти лишенный физических и жизненных сил. Бармен лег спать, а подружка – милая блондинка – присматривала за мной. Я все извинялся и помню, как она сказала, вытирая мне лицо смоченным полотенцем: «Не извиняйся. Я из Исландии. Мы постоянно этим занимаемся».
Через несколько месяцев я прочитал в научном разделе «Нью-Йорк тайме», что в Исландии, стране с таким красивым названием, очень много случаев злоупотребления алкоголем. Значит, обо мне заботились боги, послав ухаживать за мной исландку, когда я в ней особенно нуждался.
Я так и не узнал, как попал с Восточных шестидесятых на Элдридж-стрит, преодолев расстояние почти с Манхэттен, и что делал почти шесть часов. Эта часть моей жизни выпала навсегда вместе со многими прочими вечерами. Больше я никогда не встречал доброго бармена и его великолепную девушку.
– Когда я тут очутился, Дживс? – с озабоченным трепетом спросил я.
– Незадолго до десяти, сэр. Довольно рано.
Весьма ободряющее известие. Насколько помнится, я пришел в комнату Тинкла примерно без четверти девять. Просидел с ним около получаса, возможно, минут сорок. Остается не такой большой провал, во время которого я мог что-нибудь натворить. Надо спросить Тинкла. Совсем не хотелось встречаться так скоро после того, что он со мной сделал, хоть я и не считал его дурным человеком. Просто жизнь и природа к нему безнадежно не благоволили.
– Незадолго до десяти, это очень хорошо, – сообщил я Дживсу. – Думаю, я отключился около половины десятого. Стало быть, есть надежда, что не успел особенно набезобразничать. Вы не видите никаких новых ран, синяков?
– Нет, сэр.
– Ох, Дживс, мне очень жаль, что вы со мной встретились. Я безнадежный алкоголик. Надеюсь, я вам не сказал ничего оскорбительного?
– Нет, сэр. Просто хотели лечь в постель. Успели сообщить, что мистер Тинкл обошелся с вами очень нехорошо, но не пояснили, в чем это заключалось.
– Даже нельзя сказать, чтобы нехорошо, Дживс. Бедняге еще хуже, чем мне, если такое можно себе представить. Пусть у меня сломан нос, проблемы с алкоголем – у Тинкла дела еще хуже. По-моему, даже ваша приводная система ему не поможет. Может быть, помогли б башмаки на высокой платформе, хотя мне из прочитанного стало ясно, что это неэффективно. Он мне исповедался, Дживс. Изложил все свои проблемы. Нечто вроде радиоактивного облучения. Расплавилась моя внутренняя защита. В психологическом смысле мне требовался свинцовый жилет, который дают у дантистов во время рентгена.
– Понятно, сэр.
– Не принесете еще воды, Дживс?
– Да, сэр.
Я выпил еще один укрепляющий стакан Н
2О и вылез из постели. На ногах стоял вполне крепко. Выглянул в окно: день обещал быть прекрасным. Может быть, все будет хорошо… как только я расспрошу Тинкла о выпавшем получасе. Снова сел в кровати, испытующе ощупав нос. По-прежнему больно пульсирует, но отек вроде несколько спал. Я задумался, что не в порядке с Тинклом, и попробовал объяснить это Дживсу.
– Понимаете, Дживс, возможно, мне следовало отслоиться с любовью от Тинкла, если я правильно понял идею. А я вместо того привязался и был высосан начисто.
– Весьма прискорбно, сэр.
– Мне следовало бы знать. Когда меня подростком учили спасению утопающих, то предупреждали. Правило спасения на водах такое: «Тяни, бросай, тащи, удирай». Первым делом надо попробовать дотянуться до утопающего шестом или таким крюком. Если не получится, бросить тот самый круглый предмет. Первое побуждение – накинуть его на голову вроде лошадиного хомута, но этого делать не следует. Он должен упасть перед утопающим. Если и с той круглой штукой не выйдет, надо сесть в лодку, оглушить утопающего веслом и втащить на борт. Если у тебя нет лодки, тогда уходи. Когда кто-нибудь тонет, совсем нежелательно очутиться в воде вместе с ним. Его одолеет смертельный инстинкт, он попытается тебя убить и в панике утопит. Почти все усвоенные мной приемы спасения на водах подобны боевым искусствам: подавляй другого, чтоб спастись самому. Поэтому запомните, Дживс: «Тяни, бросай, тащи, удирай». Теорема, по-моему, применима к любым человеческим отношениям и за пределами плавательного бассейна.
– Очень интересно, сэр.
– Точно то же самое, что отслоение с любовью. Возможно, АА позаимствовали свои принципы у гильдии спасателей утопающих. Но с Тинклом я не вспомнил свое обучение, бросился головой в воду, и он меня на дно потянул. Ох, Дживс, я вам даже еще не рассказывал о предпринятых им усилиях. А в начале вечера ко мне привязалась симпатичная сумасшедшая – Сигрид Бобьен. А еще была чрезвычайно прекрасная женщина по имени Ава с самым что ни на есть поразительным носом. В целом очень странный первый вечер. Вам не кажется, что это на самом деле сумасшедший дом, который нам лишь представляется художественной колонией? Я постоянно думаю, что так оно и есть, но хотелось спросить ваше мнение.
– Я вполне убежден, сэр, что мы находимся в центре искусств.
– Почему вы так уверены, Дживс?
– Просто уверен, сэр.
– Хорошо, Дживс, я вам верю. Ваша уверенность определенно подтверждается отсутствием медицинского персонала, по крайней мере, на виду.
– Да, сэр.
– Я бы не возражал против медицинской помощи в таком похмелье, хотя дело не так уж и плохо. Первые прогнозы были мрачными, но я выкарабкиваюсь.
– Я бы посоветовал ванну, сэр, потом, если желудок ваш примет пищу, пойти завтракать, съесть яичницу. В яйцах, как вам известно, содержатся белки и минералы, очень полезные после вечерней выпивки.
– Правда, яичница пошла бы на пользу.
Дживс протянул банное полотенце.
– Спасибо.
– Пожалуйста, сэр.
– Дживс, обещаю снова завязать, – пообещал я, но чувствовал при этом шаткость и слабость подобного заявления, очевидные, по-моему, и Дживсу.
– Очень хорошо, сэр.
– Вы отслоились, Дживс?
– Да, сэр.
– Я вас не виню. Наилучшая позиция. Хотелось бы мне самому от себя отслоиться. Только, по-моему, к самому себе неприменимы ни принципы спасения на водах, ни принципы АА. Остается одно: если тонешь – плыви.
– Логичное заключение, сэр.
– Что ж, попрактикуюсь в ванне.
– Очень хорошо, сэр.
– Изображу всплывшего мертвеца.
– Да, сэр.
– Я просто хотел пошутить, Дживс. Черный юмор.
– Понятно, сэр.
Глава 21
Еще одно разделение западного мира. Недоразумение с Тинклом, за которым, впрочем, следует дружеская беседа. Пара сплетен, услышанных за столом. Ложное обвинение в мой адрес… или все-таки справедливое?
К завтраку явилась примерно половина колонистов, остальные, видимо, воздерживались по принципиальным соображениям, что я с определенным интересом отметил. В постоянном стремлении разделять мир, по-моему, можно с уверенностью утверждать, что он делится на завтракающих и не завтракающих.
Войдя в наполовину заполненную столовую, я сразу заметил Тинкла, направлявшегося за кофе. Прочие расположились в созвездии столиков, уже нагруженных дымившимися подносами с яичницей, картошкой, беконом, овсянкой. Кроме того, внимание привлекали большие салатницы со свежими фруктами, мюсли и йогуртом.
Я пошел прямо к Тинклу. Надо прояснить дело насчет пропавшего получаса. Шагая по обеденному залу, почти подсознательно чувствовал на себе осторожные взгляды коллег-колонистов – я пока еще был новичком-рекрутом, объектом любопытства, – хотя нервничал значительно меньше вчерашнего, когда шел выпивать вместе с ними. Я был без шляпы и темных очков, решив, что в данный момент странно было бы продолжать маскарад, ибо многие уже видели мое лицо за ужином, по крайней мере мельком.
– Доброе утро, Тинкл, – довольно робко молвил я, перехватив его у кофеварки.
– Предпочитаю обращение «Алан», – объявил он с легким прищуром. Видно было, что ему тяжело отстаивать свои права, но, видимо, по поводу обращения «Тинкл» он всегда был готов возражать, несмотря на все трудности. Я глупо себя чувствовал из-за своей нечуткости. – Надеюсь, не возражаете, – продолжал он, – если только вас не угнетает, что мы с вами тезки.
– Вовсе нет… Извините.
– Ничего страшного, – улыбнулся Тинкл, налив себе чашку. Он простил меня, и очень хорошо: надо выкачать из него информацию.
– Как себя чувствуете? – осторожно начал я, ожидая своей порции кофе.
– Легкое похмелье, – сообщил он, – но в общем все в порядке.
К нам подошла Ленора, мы пожелали друг другу доброго утра, и она объявила:
– Обычно я пью только чай из женьшеня.