Целью этого заседания являлось просто подписание основного заявления Декларации, в которой сообщалось о создании Контрольного совета и взятии союзными державами всей полноты власти по управлению Германией. Перед выездом в Берлин мы считали, что в данном случае все документы уже полностью согласованы, однако по прибытии туда обнаружили, что имеются вопросы, которые русские все еще считали нерешенными.

Заседание было назначено на вторую половину дня, и я воспользовался предоставившейся мне возможностью заехать в штаб к Маршалу Жукову, чтобы вручить ему высшую воинскую награду — медаль \"Легион почета\", которой его удостоило американское правительство. Жуков произвел на меня впечатление приветливого человека с отличной военной выправкой.

По возвращении к себе, где нас временно разместили, я узнал, что поступило сообщение о неожиданной задержке в открытии заседания, на котором Маршал Жуков должен был выступать в роли хозяина. Это вызвало досаду, поскольку вечером я должен был вернуться во Франкфурт. В ожидании мы провели долгие послеполуденные часы, а офицер связи из штаба Жукова, говоривший по-английски, не мог дать нам никаких объяснений относительно задержки заседания. Наконец уже к вечеру я решил ускорить дело. Поскольку я знал, что все документы, которые нам предстояло подписать, были ранее изучены и просмотрены каждым из союзных правительств, я не видел обоснованной причины для задержки, которая теперь выглядела как преднамеренная. Поэтому я попросил офицера связи сообщить Маршалу Жукову, что, к моему большому сожалению, я буду вынужден возвратиться во Франкфурт, если заседание не начнется в ближайшие тридцать минут. Однако когда посыльный уже был готов отправиться с моим заявлением к Жукову, к нам поступило сообщение, что нас ожидают в зале заседаний, куда мы и отправились незамедлительно. Маршал- объяснил, что задержка произошла ввиду того, что он ожидал из Москвы последних указаний по одному важному вопросу. Мы приняли объяснение благосклонно, и Контрольный совет начал работать в атмосфере дружественного радушия.

Круглый стол, за которым мы разместились, оказался самым большим, какие я когда-либо видел. Командующие сидели в окружении толпы военных и политических помощников, фотографов, репортеров, которые, казалось, находились здесь просто для того, чтобы присутствовать. Перед каждым из нас лежало по четыре экземпляра каждого документа, и все их предстояло подписать четырем членам Контрольного совета. После некоторого обсуждения несущественных деталей, формулировок утомительное дело было закончено.

Затем выяснилось, что Маршал Жуков подготовил тщательно продуманный банкет для своих гостей, но я не был готов провести всю ночь в Берлине. Более того, я позволил столь большой группе сопровождать меня в Берлин, и не было никакой возможности позаботиться об их ночлеге в переполненных помещениях, выделенных для нас. Поэтому я сказал Жукову, что мне придется этим же вечером возвращаться во Франкфурт, и довольно рано, чтобы произвести там посадку до наступления темноты. Он попросил меня согласиться на компромисс и зайти в банкетный зал на пару тостов и прослушать две песни в исполнении ансамбля Красной Армии. Он обещал мне быстрый проезд через город к аэродрому, сказав, что сам поедет со мной на аэродром и проследит, чтобы не было никаких задержек.

Столь гостеприимный жест Маршала в отношении своих союзников вызвал у меня сожаление, что я не могу оставаться здесь дольше. Ансамбль Красной Армии замечательно исполнял песни, а банкетный стол был заставлен русскими деликатесами. Перед моим уходом Маршал Жуков объявил, что только что получил из Москвы указание, одобренное генералиссимусом Сталиным, вручить фельдмаршалу Монтгомери и мне русский орден «Победа» — награду, которую до этого еще не получил ни один иностранец. Маршал спросил, когда я хотел бы провести церемонию вручения этого ордена, и я пригласил его посетить мой штаб во Франкфурте. Он принял приглашение и был доволен, когда Монтгомери тактично заметил, что поскольку в течение всей кампании в Европе он находился под моим командованием, то он тоже хотел бы получить эту награду в моем штабе.

Я сказал Жукову, чтобы он взял с собой на церемонию во Франкфурт ряд своих штабных офицеров и оставался у нас столько, сколько пожелает, а также заверил его, что ему будет оказан теплый прием. Он ответил, что приедет 10 июня и что его будут сопровождать не более десяти штабных офицеров, но остаться он может только на один день. Я соответственно и запланировал официальный завтрак для него и сопровождавших его лиц. В аэропорту мы встретили Маршала Жукова с почетным караулом и оркестром армии США, а затем мы с ним и переводчиком сели в автомашину и поехали в штаб.

Завтрак прошел с большим успехом. Выдался прекрасный летний день, и сначала мы повели гостей на большой открытый балкон, где нас угощали вином и закуской перед завтраком, и в это время, как было запланировано, провели воздушный парад с участием большого числа самолетов нашей авиации, полагая, что Маршал Жуков воспримет это как проявление глубокого уважения к нему. С ближайших аэродромов мы подняли сотни истребителей, за которыми строем пронеслись бомбардировщики всех типов, какие только у нас имелись. В ясную, солнечную погоду получилось внушительное зрелище, и казалось, оно произвело на Жукова большое впечатление.

В соответствии с русским обычаем, насколько мы его знали, во время завтрака провозглашались тосты. Маршал Жуков был мастером провозглашения тостов, или, по крайней мере, таким он нам тогда показался, и его высказывания через переводчика делали честь союзникам и рождали надежду на успех нашего сотрудничества в будущем. Все по очереди провозглашали свои тосты — англичане, американцы, русские и французы. Мы, должно быть, не меньше десяти раз вставали при провозглашении тостов.

Награды, врученные мне и Монтгомери, относились к числу тех немногих, какие я видел и какие имеют больше истинную, чем символическую ценность. Орден представляет собой пятиконечную звезду, инкрустированную примерно 80–90 бриллиантами вокруг рубинов, а в центре звезды находится покрытое эмалью изображение Кремля.

Из опыта контактов западных союзников с русскими в ходе войны генерал Смит, Клей и я пришли к заключению в начале лета 1945 года, что успех совместного управления Германией будет измеряться почти исключительно тем, в какой мере западным союзникам, как в центре, так и на местах, удастся рассеять у русских подозрение и недоверие. Следовательно, как в личном плане, так и в официальных взаимоотношениях, мы не жалели усилий, чтобы продемонстрировать добрую волю, уважение и дружественные намерения.

Однако в то время сложная проблема перемещенных лиц оказывала на меня большее давление, чем мои личные взаимоотношения с русскими. Под перемещенными лицами подразумевались граждане, оказавшиеся за пределами границ своего государства из-за войны, которые желали, но не имели возможности вернуться домой или найти дом без посторонней помощи или которых нужно было вернуть на вражескую или бывшую вражеской территорию.

Сотни тысяч из таких перемещенных лиц были быстро эвакуированы. Это было одно из решений нашей проблемы военнопленных; многие из этой категории гражданских лиц имели свои дома где-то в Европе и хотели немедленно вернуться туда. Мы для них организовали временные лагеря, чтобы обеспечить их кровом и пищей, пока разрабатываются планы их транспортировки по назначению.

Первое деловое заседание Контрольного совета в Берлине было проведено 10 июля. Председательствовали на заседании по очереди, и на первых порах был заметен прекрасный дух сотрудничества. Возникали различия во мнениях, но в большинстве случаев дело касалось деталей процедур или методов, и в преобладавшей атмосфере сотрудничества они, казалось, не угрожали серьезными осложнениями.

В начале июля мы получили известие, что вскоре состоится Потсдамская конференция. И опять мы должны были подготовить помещения и обеспечить безопасность приема высокопоставленных лиц, но на этот раз моя задача ограничивалась встречей и обеспечением всем необходимым только американской делегации. Я выехал в Антверпен, чтобы встретить крейсер, на котором президент Трумэн и государственный секретарь Бирнс прибывали в Европу. Там я имел возможность обсудить с ними некоторые вопросы, по моему мнению, имевшие важное значение.

Во-первых, я настаивал, чтобы гражданские власти взяли на себя управление в нашей части Германии как можно скорее. При этом я доказывал президенту и государственному секретарю, что пока армии, вероятно, все же придется держать под своим контролем жизнь в нашей оккупационной зоне до обеспечения полной гарантии порядка, но управление обычной повседневной жизнью отдельных граждан не является обязанностью военной организации. Я считал, что, сколь ни эффективно и целеустремленно армия будет работать по осуществлению возложенной на нее задачи, наверняка возникнут недоразумения. В конечном счете американские концепции и традиции лучше всего будут претворяться в жизнь, если государственный департамент возьмет на себя всю полноту административной власти в нашей зоне, используя американскую армию в качестве вспомогательного средства и опоры для гражданского правления. Как президент, так и государственный секретарь полностью соглашались со мной, и я начал думать, что это произойдет в пределах нескольких месяцев.

Вернувшись в конце 1945 года в Соединенные Штаты и заняв пост начальника штаба армии, я продолжал настаивать перед государственным секретарем Бирнсом на разумности такого шага, но вскоре понял, что его взгляды изменились. Хотя он всегда был согласен со мной, но осуществить идею не соглашался ввиду того административного и финансового бремени, которое тем самым легло бы на государственный департамент.

Другой вопрос, по которому я рискнул высказать свои соображения президенту Трумэну, касался намерений русских вступить в войну против Японии. Я говорил ему, что, поскольку имеющиеся сведения указывают на неизбежность скорого краха Японии, я категорически возражаю против вступления Красной Армии в эту войну. Я предвидел определенные трудности, которые будут порождены ее участием в войне, и предлагал, чтобы, по крайней мере, мы не ставили себя в положение упрашивающих или умоляющих русских о помощи.

Третье предложение, с которым я обратился к президенту, сводилось к тому, чтобы мы сохранили некоторую гибкость в вопросе прекращения операций в рамках ленд-лиза с французами и англичанами. Я не был знаком С точными формулировками законов, связанных с ленд-лизом, но знал, что окончание боевых действий вовсе не означает немедленного уменьшения потребностей французов и англичан в наших поставках им продовольствия и других предметов первой необходимости, на которые те с уверенностью рассчитывали. Я полагал, что нужно избежать одностороннего и внезапного прекращения помощи по ленд-лизу и поступить таким образом, чтобы дать возможность этим странам быстро приспособиться к новым условиям.

Я информировал президента о своем убеждении, что нам следует обращаться с экономикой Германии, и в частности в вопросах репараций, таким образом, чтобы дать немцам возможность существовать при условии их готовности трудиться. А относительно такой готовности не было никаких сомнений. С первого дня, как мы вступили на территорию Германии, было заметно стремление рядовых граждан трудиться с утра до ночи даже ради своего скудного существования. Еще до того, как мы пересекли Рейн, я видел, как немецкие женщины и дети на полях, в условиях беспорядочной стрельбы кругом, пахали и сеяли, чтобы получить какое-либо подобие урожая в том году.

Клей и я были убеждены, что восстановление Рура было исключительно важным делом в наших собственных интересах. Нигде в другом месте Европы не имелось залежей угля, равного по качеству рурскому углю и столь легко добываемого. И уже становилось очевидным, что уголь будет ключом к успешному управлению оккупированной Германией. Без угля невозможно восстановление транспорта, а без транспорта вся страна останется парализованной. Я говорил президенту, что если мы не восстановим Рур, то Германия вскоре окажется на грани голода. Американцы, разумеется, никогда не допустят, чтобы с голоду умирали даже их бывшие враги, и добровольно возьмут на себя дорогостоящую задачу снабжения их продовольствием. Но, как я полагал, можно было предотвратить такое финансовое бремя. Мне казалось, что если будут восстановлены добыча угля в Руре и транспорт, то Германия вскоре окажется в состоянии экспортировать продукцию своей легкой промышленности, никоим образом не связанной с запрещенной для Германии военной промышленностью. Такой экспорт позволял бы Германии закупать и импортировать из других стран достаточное количество продовольствия, чтобы покрыть неизбежные нехватки в нем.

В Потсдаме я несколько раз встречался с разными членами американской делегации, но поскольку война в Европе была завершена, то я не участвовал в работе конференции ни в качестве официального свидетеля, ни в качестве советника.

У меня состоялась долгая беседа с военным министром Стимсоном, который очень коротко сообщил мне, что в штате Нью-Мексико скоро будут проведены испытания атомной бомбы, которую наконец удалось разработать американским ученым. Результаты успешного испытания вскоре были сообщены телеграммой военному министру. После этого сообщения он почувствовал огромное облегчение, ибо с напряженным интересом следил за ходом работ и чувствовал большую ответственность за те деньги и ресурсы, какие были израсходованы на создание бомбы. Я выразил надежду, что мы никогда не применим такое оружие против любого врага, так как мне было бы неприятно видеть Соединенные Штаты в роли инициатора использования в войне столь ужасного и разрушительного средства. Более того, у меня теплилась некоторая надежда, хотя и ошибочная, что если мы никогда не применим это оружие в войне, то другие народы, возможно, останутся в неведении относительно того, что проблема расщепления атома уже решена. Я тогда, конечно, не знал, что в производство этого оружия вовлечена целая армия ученых и что тайну в этом важном вопросе невозможно сохранить более или менее длительное время. Это было мое личное мнение, явившееся непосредственной реакцией на известие о новом оружии, оно не было основано ни на каком анализе данной проблемы. Во всяком случае, было принято решение, что если Япония не пойдет на быструю капитуляцию в соответствии с требованиями, переданными японскому правительству из Потсдама, то план использования атомной бомбы будет приведен в исполнение.

Находясь в Германии, президент изъявил желание совершить инспекционную поездку в войска. Я договорился, чтобы поездка была в американскую зону, и по счастливому совпадению в число инспектируемых соединений попала 84-я дивизия. В этой дивизии начальником штаба был полковник Луис Трумэн, двоюродный брат президента, и поэтому поездка в дивизию стала бы для президента приятной не только в официальном, но и в личном плане.

Однажды, когда вместе с президентом в машине ехали генерал Брэдли и я, Трумэн начал обсуждать планы относительно использования в будущем некоторых из наших военных руководителей. Я сказал, что не имею никаких честолюбивых замыслов, что хочу уединиться в тихом домике и оттуда делать то немногое, что смогу, чтобы помочь нашему народу понять некоторые из тех больших перемен, которые принесла миру война, и неизбежную ответственность, которая ляжет на всех нас в результате этих перемен. Я никогда не забуду ответ президента. До этого времени у нас с ним было только две или три мимолетные встречи по разным поводам. У меня был с ним неофициальный завтрак, я нашел президента искренним, честным и исключительно приятным человеком при решении деловых вопросов. Здесь, в автомашине, он обернулся ко мне и сказал: \"Генерал, я всегда готов помочь вам во всем, что бы вы ни попросили. В том числе и при выдвижении вашей кандидатуры на пост президента в 1948 году\".

Я сомневаюсь, чтобы какой-либо солдат в нашей стране был когда-нибудь так неожиданно поражен в своих сокровенных чувствах ошеломляющим предложением своего президента, высказанным со столь очевидной искренностью, как я в данном случае. В беседах с друзьями в шутливой форме мне и раньше предлагались варианты возможной политической карьеры. Я всегда тут же отвергал подобные идеи, однако когда сам президент неожиданно обрушил на меня этот бортовой залп, то у меня не оставалось ничего иного, как воспринять это как прекрасную шутку. Я надеялся, что это именно шутка. Искренне посмеявшись, я ответил: \"Господин президент, я не знаю, кто будет вашим оппонентом на президентских выборах, но только не я\". В серьезности сказанного у меня не было никаких сомнений.

Глава 23. Операция «Изучение»

Летом 1945 года, когда наши главные усилия были направлены на передислокацию войск, введение оккупационного режима и осуществление многих других второстепенных задач, непосредственно связанных с нашей миссией, мы также были заняты профессиональным делом — изучением опыта войны и ее уроков.

Мы располагали материалами, монументальными по объему и уникальными по содержанию. Кампании на Средиземноморском театре военных действий и в Европе не имели себе равных в истории войн; в ходе этих кампаний армия Соединенных Штатов провела операции, беспрецедентные со времени ее создания в 1775 году.

Для ведения операций в Африке и Европе потребовалось создание крупных наземных сил. В эти силы, основу которых составляли сорок семь пехотных дивизий с артиллерией, входили шестнадцать бронетанковых и четыре воздушно-десантные дивизии, одна горная дивизия, четыре морские бригады для управления десантно-высадочными средствами, не говоря уже об инженерно-десантных и саперных подразделениях, множество дивизионов зенитной, полевой и противотанковой артиллерии. Столь же огромное число американских авиационных частей и подразделений было сформировано на этих двух театрах военных действий.

Были установлены межконтинентальные линии коммуникаций системы транспортировки и управления, создана структура военной администрации для контроля за многомиллионным населением враждебных стран. Осуществление боевых операций потребовало координации действий с гражданскими министерствами иностранных государств, деятельность которых отличалась от деятельности наших государственных учреждений, проведение совместной штабной работы с союзническими армиями, осуществление новых методов стратегического руководства в рамках нашей собственной военной организации и дипломатических усилий, которые до этого редко поручались командованию боевой группировки. Никакое предвоенное определение задач армии не могло бы в полной мере предсказать размах и сложность ее деятельности в войне против европейских держав «оси». Как в достижениях, так и в ошибках для нас было много поучительного.

Чисто в военном плане действия войск представляли собой огромные и непрерывные наступательные операции, длившиеся многие месяцы, которые требовали изучения и оценки их уроков. Задача, поставленная перед группировкой союзных войск, была самой трудной, какую когда-либо имела перед собой армия в войне. Из Северной Африки через Сицилию и Италию наши войска атаковали \"крепость Европы\" и высадились на побережье, многие дни вели бои на плацдарме, не имея даже посредственного порта для снабжения десанта, затем должны были овладеть достаточно благоприятными позициями для борьбы с превосходящими сухопутными силами противника и в конечном счете создать там такую группировку, которая оказалась бы в состоянии осуществить полный разгром врага.

Во всех этих операциях, в особенности в Западной Европе, нашим руководящим принципом было — любой ценой не допустить остановки в продвижении войск, ибо это могло приковать наши войска на занятых рубежах и превратить боевые действия в позиционную войну, как во время Первой мировой войны. Иногда при проведении любой кампании возникает перенапряжение в системе снабжения наступающих войск, которое в значительной степени препятствует продолжению мощных наступательных действий. В такие периоды определенная степень стабилизации фронта неизбежна. Однако войска союзников не позволяли этим периодам стабилизации перерастать в долгие, мрачные и изнурительные сражения, какие обескровили Европу во время Первой мировой войны. Нужно было тщательно исследовать воздействие на ход боевых действий огневой мощи, мобильности войск и воздушных ударов, которые мы использовали для достижения нашей цели, чтобы найти наиболее эффективные варианты их сочетания и внести это в нашу военную доктрину.

Помимо высадки морского десанта, наши войска преодолели естественные и искусственные препятствия, считавшиеся непреодолимыми. В Африке, на острове Сицилия и в Италии местность, по которой мы наступали, была удобна для оборонительных операций. На тунисских холмах, на склонах Этны и в Апеннинах имелись десятки исключительно важных пунктов, где батальон мог остановить наступление целой армии. В Западной Европе река Рейн на всем своем протяжении, особенно на севере, где она проходит по легко затопляемым Нидерландам, в течение двадцати столетий служила наиболее грозным барьером для военных действий против Германии. Все эти естественные препятствия были преодолены.

Не говоря уже об естественных препятствиях в Западной Европе, союзные армии дважды с боями пробивались через оборонительные сооружения, созданные с большим тактическим и инженерным мастерством. В анналах военной истории выдающейся страницей останется прорыв через Западный вал или \"линию Зигфрида\".

Легко умалять значение фортификаций и оборонительных сооружений на местности. Китайская стена, Римская стена и \"линия Мажино\" в конечном счете не сыграли своей роли при обороне. Однако на любом конкретном участке фронта любая часть, которая обороняется на заранее подготовленных позициях, располагает огромным превосходством над противником, наступающим на открытой местности.

Против Западного вала мы использовали внезапность при выборе района высадки десанта и сосредоточение огромных сил на узком участке фронта, чтобы добиться начального вклинения. Оборонительные позиции не имели большой глубины. Прорвавшись через них в районе десантирования, наша воздушная и морская мощь обеспечивала нам возможность использования захваченных участков в прибрежной полосе для наращивания сил. Более того, немецкие части оказались изолированными друг от друга вследствие разрушения линий коммуникаций между ними и мостов через Сену и Луару; наши подкрепления шли потоком в то время, как противнику с большими трудностями удавалось поддерживать численность своих войск.

Более грозным препятствием для нас оказалась \"линия Зигфрида\". Ее оборонительную систему составляли крупные минные поля, сложная сеть препятствий, противотанковые рвы, скрытые железобетонные бункеры и сильно укрепленные огневые точки, поддерживаемые артиллерией. Опорные пункты связывались между собой прекрасной системой ходов сообщений и располагали надежными путями подвоза, по которым можно было быстро доставлять подкрепления и боеприпасы. В некоторых местах глубина обороны на \"линии Зигфрида\" достигала нескольких миль. В других местах для увеличения глубины обороны использовались водные преграды.

Задача вклинения в такую систему обороны и ее прорыва представляла собой наиболее серьезную, почти вызывавшую ужас проблему для наступавших войск. За ошибки всегда расплачиваются потерями, а войска быстро почувствуют любую ошибку, допущенную их командирами. Даже в условиях зимы 1945 года, когда некоторые участки \"линии Зигфрида\" оборонялись наскоро сформированными и слабо обученными войсками, ее прорыв и фактически полное уничтожение оборонявшихся на ней частей было достигнуто не только благодаря боевым качествам союзных солдат, но и решимости и профессиональному мастерству командиров дивизий, корпусов, командующих армиями и группами армий.

Первым и наиболее поучительным уроком Средиземноморской и Европейской кампаний явилось доказательство, что войну можно успешно вести коалицией стран. Были преодолены исторические трудности, а серьезные сомнения, существовавшие на этот счет почти до конца 1942 года, полностью рассеяны. Правительства и подчиненные им экономические, политические и военные организации объединились в одном огромном усилии, и между ними не возникло ни одного серьезного затруднения, вызванного национальными интересами какого-либо члена коалиции.

Эффективность действий союзников во Второй мировой войне подтвердила возможность создания и использования совместного механизма управления войсками, который может выдержать самые суровые испытания войны. Ключом к решению этой проблемы является готовность на самых высоких уровнях уладить все национальные разногласия, которые влияют на стратегическое использование объединенных ресурсов, а на театре военных действий — готовность назначить единого командующего, которого все будут всемерно поддерживать. Если осуществить эти две вещи, то успех будет зависеть от проницательности, руководства, мастерства и суждений тех военных людей, которые составят командные и штабные инстанции; если эти две вещи не будут сделаны, то только неудача станет итогом коалиционных усилий.

Хотя единство союзников, пути и средства его достижения составляли главный урок войны, мы в армии интересовались главным образом тем, что влияло на чисто военные концепции и принципы. Если бы можно было изучить каждое сражение, пока сохраняются все подробности в памяти тех, кто в них участвовал, и подвергнуть тщательному анализу как боевые успехи, так и допущенные ошибки в этих сражениях, то мы могли бы внести огромный запас фактических знаний в науку о войне — быстрое достижение военной победы при минимальных потерях человеческих жизней.

С этой целью сразу же после прекращения боевых действий мы организовали большую группу из наиболее опытных офицеров, каких только могли найти. Их сначала возглавил генерал Джероу, позднее его заменил генерал Паттон. Для того чтобы военное министерство всегда располагало всеми фактами и мнением людей, которые непосредственно участвовали в боевых действиях и были хорошо знакомы с проблемами обеспечения войск и управления ими на поле боя, этой группе были созданы все условия и предоставлено необходимое время, чтобы завершить поставленную перед ней задачу.

Наиболее важным из военных уроков было исключительное и возраставшее влияние авиации на ведение войны. В ходе Европейской кампании почти ежедневно появлялись новые методы использования воздушной мощи. Ее воздействие на способность Германии вести войну решительно сказывалось как на западном, так и на русском фронтах. Кроме того, самолет оказался ценным транспортным средством, в частности, во время нашего наступления во Франции в конце 1944 года и в Германии весной 1945 года.

101-я воздушно-десантная дивизия не сумела бы удержать за собой Бастонь, важный узел дорог, во время немецкого контрнаступления в декабре 1944 года, если бы самолеты не доставили ей 800 тыс. фунтов различных боевых грузов в критические дни между 23 и 27 декабря. В нашей крупнейшей воздушно-десантной операции под названием «Варсити», предпринятой в поддержку форсирования Рейна в его северной части войсками Монтгомери 24 марта 1945 года, 1625 самолетов и 1348 планеров доставили в район боевых действий свыше 22 тыс. войск и почти 5 млн. фунтов грузов. Авиация стала также наиболее ценным средством получения информации о противнике не только на его крупных базах, но и по всему фронту. С помощью аэрофотосъемки выявлялись даже самые мелкие детали в подготовке противником обороны или наступления, а наш порядок использования полученных с помощью авиации разведывательных данных был доведен до такого совершенства, что они доходили до войск всего за несколько часов.

Ученые и изобретатели многими способами трансформировали лицо войны. При высадке на побережье мы имели большое преимущество в новых видах вооружения и оснащения военно-морских сил, а также в танках, которые могли самостоятельно доплыть до берега после спуска их на воду за многие сотни ярдов до кромки берега. В конце войны мы использовали в большом количестве безоткатное орудие очень легкого веса, стрелявшее снарядами огромной разрушительной силы.

Изучая воздействие на методы ведения войны новой техники и оружия, мы в то же время рассматривали и роль основного фактора, обеспечивающего военный успех, — роль отдельного солдата.

Обученный американский солдат обладает высокими боевыми качествами, но и для него есть предел. Поэтому сохранение его индивидуальной силы и силы коллектива является одной из важнейших задач командира.

Соединения, получившие боевой опыт, обычно действуют более эффективно, чем те, которые впервые вступают в бой. Однако боевой опыт не рождает любви к полю боя; у ветеранов желание идти на передний край, где носятся пули и рвутся снаряды, отнюдь не больше, чем у необстрелянных солдат. Но ветераны более умело используют любую благоприятную для себя возможность во время огневой поддержки и при маневре на местности.

Они приобретают твердость, которая не может быть поколеблена неразберихой и разрушениями сражения. Но если их держать слишком долго в боях, то у них начинает проявляться физическая и духовная усталость; наиболее смелые и агрессивные из них — от природы рожденные руководить — несут необычайно большой процент потерь. Следовательно, периодический отвод частей на отдых с переднего края является обязательным для сохранения их боеспособности.

В Италии и Северо-Западной Европе мы часто не имели такой возможности, и иногда полки и батальоны должны были оставаться в боях слишком длительное время. Некоторые дивизии слишком долго не отводились с переднего края на отдых; 34-я, 45-я, 3-я и 1-я дивизии заняли первые места по числу дней, проведенных в боях. Общее число таких дней для этих соединений колебалось от 438 до 500 и более; и они также понесли относительно высокие потери.

Длительное пребывание в боях всегда оказывает плохое воздействие на войска. Если часть отводится на отдых до того, как процесс физического и душевного переутомления зашел слишком далеко, и до того, как ее потери стали очень большими, то она может, приняв новое пополнение, значительно быстрее вновь подготовиться к ведению боевых действий, чем та, которую держали в боях слишком долго. Более того, периодическое предоставление солдату отдыха от напряженной обстановки на переднем крае оказывает прекрасное влияние на укрепление его боевого духа, а моральное состояние войск в любой войне всегда остается решающим фактором.

Очень скоро после начала кампании в Северной Африке стало очевидно, что эмоциональная устойчивость и духовные силы отдельного солдата имеют столь же важное значение для обеспечения успеха в бою, как и его оружие и боевая подготовка. По мере того как нарастала интенсивность наших наступательных операций, среди личного состава стали в угрожающих размерах распространяться нервные заболевания, вызванные боевой обстановкой.

В начале войны, как правило, армейский офицер, как кадровый, так и призванный из запаса, слишком увлекался внешней стороной в подготовке солдат, основанной исключительно на совершенствовании методов обучения. Но командиры обычно чувствуют себя неуверенно, когда им приходится иметь дело с вопросами, касающимися духовного мира человека: с желаниями, чувствами, идеалами, внутренними убеждениями, увлечениями. Несмотря на самые искренние попытки командиров повлиять на поведение и привычки солдата, его обучение или воспитание в нем таких черт человека, как мужество и стойкость, эти командиры фактически уклоняются от вопросов духовной жизни из опасений, что солдаты могут истолковать это как «проповеди».

Не требуется никаких доказательств важности этого вопроса для тех, кто посещал госпитали и центры пересмотра категорий личного состава в тылу и передний край действующей армии. В зоне боевых действий такой посетитель всегда оказывался под впечатлением уверенных и спокойных действий союзного солдата, выполнявшего свои обязанности, переносившего тяготы и лишения в условиях постоянной опасности, иногда даже с некоторой бравадой, которая, казалось, никогда не покидала его.

В тылу отдельно размещались госпитали и лагеря для тех, кто совершил самострелы, членовредительство, страдал истерией и психоневрозом или, по утверждениям врачей, преднамеренно заразил себя венерической болезнью. Процент таких был невелик, но в совокупности они составляли большое число. Для командира очень полезно посетить такие места, поговорить с некоторыми людьми, попытаться понять их душевное состояние, страх, пораженческие настроения, охватившие этих солдат, которые, в сущности, страшатся жизни, хотя полагают, что боятся смерти.

В войне время является исключительно важным фактором, его не хватает командирам. Этот вопрос продуман еще далеко не до конца. Очевидные доказательства боеготовности частей и подразделений, отмечаемые в слаженности действий и манере поведения солдат, настолько заметны, что офицеры всех рангов не могут или не уделяют достаточного внимания отдельному солдату. А между тем именно внимание к каждому солдату является ключом к успеху, в частности, в силу того, что в любой глобальной войне Америка всегда будет ощущать нехватку в людских ресурсах.

Совершенно очевидно, что наши военные училища должны давать офицерам навыки работы с людьми. Независимо от того, какого прогресса достигнут в воспитательных учреждениях страны, задачей армии остается обеспечение успеха в войне, и армия не может пренебрегать никакими средствами, которые, как показал опыт, играют существенную роль в достижении этого успеха.

Все совершенствования в методах обучения войск, их оснащении и разрушительной силе оружия, которые мы изучали, казались мелкими новшествами по сравнению с революционным воздействием атомной бомбы на войну. Ни одна атомная бомба не была использована на Европейском ТВД, да ее использование здесь и не планировалось. Однако даже те донесения, которые поступили к нам после использования первой из них против Хиросимы 6 августа, не оставили у нас никаких сомнений относительно того, что началась новая эра в военном деле.

В одно мгновение многие военные концепции оказались отброшенными. Казалось, что начиная с этого момента целью агрессивной державы будет накапливание запаса атомных бомб в достаточном количестве и внезапное их использование против индустриальных комплексов и крупных населенных центров своей жертвы. Наступательные действия в основном будут связаны с мощью удара, надежностью и точностью доставки боеприпаса до цели, в то время как обороняющаяся сторона будет стремиться предотвратить такой удар и, в свою очередь, выпустить свои запасы атомных бомб против территории нападающей стороны. Даже руины Германии вдруг, казалось, превратились лишь в слабое предупреждение относительно того, что может означать будущая война для людей на земле.

Я считал и надеялся, что этот последний урок в качестве дополнения ко всем другим, какие принесли миру шесть лет непрерывной войны, убедят каждого и повсюду, что следует отказаться от применения силы в области международных отношений. Располагая убедительными данными самой разрушительной войны, какую когда-либо люди вели на земле, я все более укреплялся в своей надежде, что это изобретение, которое, казалось, не имеет пределов в своей разрушительной силе, заставит людей ради самосохранения найти пути устранения войны. Возможно, это было только восприятие желаемою за действительное, что страх, всеобщий страх, может быть, приведет к успеху там, где государственная мудрость и религия пока что оказались бессильными.

Глава 24. Россия

Соединенные Штаты и Россия вышли из войны как две самые мощные державы на земном шаре. Этот факт оказывал влияние на каждую деталь в американской официальной политике в оккупированной Германии, ибо любое продолжение борьбы между этими двумя державами безнадежно осложнило бы наши проблемы на местах и, возможно, даже свело бы на нет нашу победу, доставшуюся дорогой ценой. Но дело касалось значительно более серьезных проблем, чем эффективность управления Германией или осуществление политического контроля.

Насколько прочным может оказаться вновь обретенный мир, какие качества сумеют приобрести Объединенные Нации, по какому курсу в будущем пойдет цивилизация — ответы на эти вопросы теперь со всей очевидностью были связаны с одним важным фактором, а именно: со способностью Востока и Запада трудиться и жить вместе в одном мире.

В прошлых взаимоотношениях между Америкой и Россией не было причин, чтобы сегодня смотреть на будущее с пессимизмом. Исторически эти два народа непрерывно поддерживали дружественные отношения, уходящие своими корнями ко временам зарождения Соединенных Штатов как независимой республики. За исключением короткого периода, они постоянно поддерживали друг с другом дипломатические отношения. Ни тот, ни другой народ не был запятнан созданием колониальных империй путем применения силы. Уступка одной страной богатой территории Аляски другой стране явилась беспрецедентным международным событием, без каких-либо угроз и без каких-либо взаимных обвинений после сделки. Дважды они были союзниками в войне. С 1941 года они зависели друг от друга в достижении конечной победы над европейскими странами «оси».

Однако идеологически США и Советский Союз занимали диаметрально противоположные позиции. Вполне возможно, что русским наша приверженность к системе, основанной на свободном предпринимательстве, представляется, по существу, политической незрелостью, позволяющей эксплуатировать массы. Из-за этого различия между системами государственного управления двух великих держав в мире могут сложиться два враждебных лагеря, расхождения которых в конечном счете могут вызвать еще одну опустошительную войну. Если бы, однако, удалось навести мосты через этот разрыв путем практических методов эффективного сотрудничества, то были бы гарантированы мир и согласие во всем мире. Никакие другие расхождения среди государств не стали бы угрозой всемирному согласию и спокойствию при условии, что между Америкой и Советами будет установлено взаимное доверие.

Препятствия, сомнения, страхи перед возможным провалом в американо-советских отношениях встречались на каждом шагу, и альтернатива успеху казалась настолько устрашающей, что все мы в Контрольном совете стремились использовать любые возможности, чтобы содействовать прогрессу установления взаимного доверия.

Берлин, по нашему убеждению, являлся экспериментальной лабораторией для выработки международного согласия. Здесь Запад соединился с Востоком в осуществлении задачи по перестройке исключительно сложной экономики и по перевоспитанию многочисленного населения, чтобы привить ему политическую порядочность и чтобы Германия, лишенная возможности и воли к агрессиям, могла вновь войти в семью народов.

Если бы в этих усилиях удалось выработать совместные пути и средства разрешения наших разногласий и проблем на местах, то это означало бы крупный шаг вперед по пути дружественного урегулирования мировых проблем. Для нас, американцев, первостепенное значение имел тот вклад, который мы могли на местах внести в дело установления делового партнерства между Соединенными Штатами и Россией. Моя деятельность в этом направлении и вера в конечный успех усилий Объединенных Наций основывались на моем опыте работы в качестве Верховного главнокомандующего.

В этой должности я был свидетелем того, как многие народы добивались твердого единства цели, несмотря на различия во взглядах и образе жизни. Военное руководство своими войсками при ведении боевых действий — наиболее ревностно охраняемый символ национального суверенитета — они поручили единому лицу, олицетворявшему все права. И хотя они сохраняли за собой административный контроль над своими частями и соединениями от назначения командиров до установления норм питания, союзное командование было единственным органом, руководившим всеми войсками в целях достижения победоносного завершения войны. Принцип управления войсками посредством комитета, в котором нужно было добиваться единогласия, прежде чем могли быть предприняты объединенные действия, был отброшен в пользу единого командующего, представлявшего все страны, вовлеченные в борьбу против общего врага.

Во время войны было доказано, что можно добиться международного единства цели и ее осуществления, не подвергая опасности независимость ни одной страны, при условии если все были готовы передать часть своей власти единому штабу с правом требовать от подчиненных ему союзных войск выполнения принятых решений. При создании ООН и союзного органа для контроля над Германией этот опыт не был тем не менее учтен. Применение этого метода означало бы некую форму ограниченного федерального мирового правительства; метод этот, хотя и был проверен западными союзниками в ходе войны как единственно надежный путь к успеху, политически оказался неприемлем ни для одной из великих держав. Настойчивое требование на сохранении права вето на конференции ООН в Сан-Франциско в июне 1945 года основывалось на традиционной, но устаревшей концепции, что международные задачи могут решаться только единогласным решением. То же самое единогласие требовалось в Берлине даже при решении самых мелких вопросов.

Поэтому мы очень надеялись создать среди тех, кто был занят работой в оккупационных органах, атмосферу дружественных отношений друг с другом, стремясь миролюбиво добиться общего взаимопонимания и общих целей к нашей взаимной выгоде. Если бы такую атмосферу можно было создать в Берлине, она распространилась бы за пределы Германии до наших столиц. Международное доброжелательство, продемонстрированное в ходе конференции в Потсдаме между главами государств, послужило благоприятным началом. Если бы мы смогли за столом переговоров вести дела на дружественной основе, то фактически могли бы жить вместе как друзья и в конечном счете работали бы в условиях мирового сотрудничества. \"Модус вивенди\" между Востоком и Западом был нашей первоочередной задачей.

2 августа президент и сопровождавшие его лица выехали из Германии в Соединенные Штаты. Спустя несколько дней мне сообщили из Вашингтона, что генералиссимус Сталин направил мне приглашение посетить Россию. Это было обновлением старого приглашения, которое я получил в начале июня, но тогда не мог принять, так как должен был выехать в Вашингтон в военное министерство. С этим приглашением поступило выражение надежды моего правительства, что я смогу принять его.

Генералиссимус предложил, чтобы в рамки моего визита вошла дата 12 августа. Это был день национального спортивного праздника в Москве. Я был рад предоставившейся мне возможности увидеть страну, в которой никогда до этого не бывал, но еще больше я был рад тому, что это означало, что Советское правительство было в такой же мере заинтересовано в развитии дружественных контактов, как и мы. Я быстро ответил согласием, и мне сообщили, что официально я буду гостем Маршала Жукова во время моего пребывания в Москве и что он будет сопровождать меня из Берлина в Москву.

Когда известие о моей предстоящей поездке разошлось по штабу, буквально десятки сотрудников выразили просьбу сопровождать меня. Принимая во внимание ограниченные возможности для размещения в Москве, я взял с собой в поездку только генерала Клея и моего старого друга бригадного генерала Т. Дейвиса. В качестве адъютанта на время поездки я хотел взять моего сына Джона, лейтенанта, который уже несколько месяцев служил на Европейском театре военных действий. Командир отпустил его. Сержант Леонард Драй, находившийся при мне всю войну, также вошел в нашу группу.

По прибытии в Москву нас разместили в американском посольстве у моего доброго друга Аверелла Гарримана, бывшего в то время американским послом. Нашей хозяйкой была его очаровательная дочь Кэтлин. В ходе долгой войны у меня сложилось очень высокое мнение о способностях Гарримана и его взглядах, и я был рад иметь его в качестве наставника и советчика во время моего ответственного визита в страну, совершенно мне незнакомую.

Мой визит в Москву начался со встречи с генералом Антоновым, начальником Генерального штаба Красной Армии. Он провел меня на свой командный пункт, рассказал о положении войск на Дальнем Востоке и показал детальный план кампании, которая была начата всего несколько дней назад. Повсюду в районе Маньчжурии действия проходили в соответствии с планом, и чувствовалось, что генерал Антонов уверен в быстрой и легкой победе. Мы до позднего вечера обсуждали военные проблемы, и беседа проходила в атмосфере большого радушия и взаимного доверия.

Утром следующего дня должен был состояться большой спортивный парад на Красной площади. Здесь находились только специально приглашенные гости правительства и участники спортивного парада. В отношении определения числа последних мнения расходились между двадцатью и пятьюдесятью тысячами. По моим подсчетам, первая цифра была ближе к истине.

Зрители размещались на площадках без каких-либо сидений. Каждый должен был стоять. Как только мы заняли секцию, предназначенную для американского посла и прибывших с ним лиц, к нам подошел генерал Антонов, чтобы сообщить, что генералиссимус Сталин приглашает меня к себе на трибуну Мавзолея, если, конечно, я пожелаю. Поскольку я был вместе с американским послом, престиж которого как представителя президента имел важное значение, то у меня появились сомнения, уместно ли мне оставить посла, чтобы самому идти к генералиссимусу. Необходимость обо всем говорить через переводчика лишала меня всякой возможности расспросить у генерала Антонова сугубо конфиденциально относительно этого предложения, и я сразу заколебался. Однако он избавил меня от дальнейшего замешательства, сообщив остальную часть приглашения Сталина, которая гласила: \"Генералиссимус говорит, что если захотите подняться на трибуну Мавзолея к нему, то он приглашает еще двух ваших коллег\". Я обернулся к послу, чтобы быстро с ним посоветоваться. Он сказал, что приглашение беспрецедентное, насколько ему известно, никогда еще ни одного иностранца не приглашали на трибуну Мавзолея Ленина. Поэтому, понимая, что этим приглашением нам оказана особая честь, я быстро ответил генералу Антонову, что очень рад приглашению и что я хотел бы, чтобы вместе со мной пошли посол я глава американской военной миссии в Москве генерал-майор Джон Дин. Я считал, что если уж речь идет о каком-то местном престиже, то для посла и его помощника это было бы наиболее полезным.

Пять часов стояли мы на трибуне Мавзолея, пока продолжалось спортивное представление. Никто из нас никогда не видел даже отдаленно похожего на это зрелище. Спортсмены-исполнители были одеты в яркие костюмы, и тысячи этих людей исполняли движения в едином ритме. Народные танцы, акробатические номера и гимнастические упражнения исполнялись с безупречной точностью и, очевидно, с огромнейшим энтузиазмом. Оркестр, как утверждали, состоял из тысячи музыкантов и непрерывно играл в течение всего пятичасового представления.

Генералиссимус не обнаруживал никаких признаков усталости. Наоборот, казалось, он наслаждался каждой минутой представления. Он пригласил меня встать рядом с ним, и с помощью переводчика мы разговаривали с перерывами в течение всего спортивного представления.

Сталин проявил большой интерес к промышленным, научным и экономическим достижениям Америки. Он несколько раз повторял, что для России и США важно оставаться друзьями. \"Имеется много направлений, — сказал он, — по которым мы нуждаемся в американской помощи. Наша огромная задача заключается в том, чтобы поднять уровень жизни русского народа, серьезно пострадавшего от войны. Мы должны узнать все о ваших научных достижениях в сельском хозяйстве. Мы должны также воспользоваться вашими специалистами, чтобы они помогли нам решить наши проблемы в области машиностроения и строительства. Мы знаем, что мы отстаем в этих вопросах, и знаем, что вы можете помочь нам\". Эту мысль он сохранял в ходе всей беседы, в то время как я ожидал, что он ограничится просто выражением общих фраз о желательности сотрудничества.

Затем генералиссимус перевел разговор на тему о Контрольном совете и заметил, что эта работа важна не только в силу специфичности задач, но и потому, что она помогает выяснить, могут ли великие державы, победители в войне, продолжать успешно сотрудничать при решении проблем мирного времени.

За те немногие дни, что мы провели в Москве, мы побывали на футбольном матче, где присутствовало 80 тыс. заядлых болельщиков; осмотрели Московский метрополитен, которым русские очень гордятся, и посетили художественную галерею. Мы провели полдня на авиационном заводе, выпускающем штурмовики, и целый день — в совхозе и колхозе. Повсюду мы видели свидетельства простой и искренней преданности родине — патриотизм, который обычно выражался словами: \"Это все для матери-Родины\". Рабочие авиационного завода говорили мне, что во время войны рабочая неделя у них составляла 84 часа, и с гордостью отмечали, что ежедневный выход на работу при этом равен был что-то 94 процентам. Значительная часть рабочих — это женщины и дети, и трудно было понять, как они, при столь скудном питании и отсутствии транспортных средств, могли обеспечивать такой высокий процент. То же самое было и в колхозах. Вершиной всех событий, связанных с нашим пребыванием в Москве, стал обед в Кремле. В сверкающем огнями зале находилось множество маршалов Красной Армии и ряд работников Министерства иностранных дел, которые выполняли роль переводчиков. Из моей группы здесь присутствовали офицеры, а также посол и генерал Дин. Было провозглашено множество тостов, и каждый из них отражал дух сотрудничества и совместной работы, какая постепенно сложилась в ходе войны. После обеда состоялся просмотр фильма, посвященного операциям русских по взятию Берлина. Как объяснил мне переводчик, в Берлинском сражении участвовали двадцать две дивизии и огромное количество артиллерии. Я заинтересовался фильмом, и генералиссимус с готовностью заметил, что даст мне копию фильма. Я сказал, что хотелось бы иметь также и его фотографию, и он ничего этого не забыл. Буквально через несколько дней я получил в Берлине полную копию фильма и фотографию генералиссимуса с его дарственной надписью.

Он просил меня передать генералу Маршаллу выражение его сожаления по поводу той, как генералиссимус выразился, личной грубости, допущенной им во время войны. Он сказал, что однажды получил от генерала Маршалла информацию о противнике, которая оказалась ложной и вызвала некоторую путаницу. В раздражении, сказал генералиссимус, он направил Маршаллу резкую радиограмму, но позднее сожалел об этом, так как был уверен, что Маршалл действовал из лучших побуждений. Сталин искренне просил меня передать начальнику штаба армии США его извинения.

В течение всего нашего пребывания в Москве Маршал Жуков и другие официальные лица настаивали, чтобы я назвал места, которые хотел бы посетить. Они говорили, что нет такого места, которое я не смогу увидеть, если даже потребовалось бы отправиться во Владивосток. Время мое было ограничено, но, перед тем как покинуть Москву, мне все же хотелось побывать в Кремлевском музее. Едва я высказал это пожелание, как было организовано посещение музея. Мне сказали, что я могу взять с собой столько адъютантов или помощников, сколько захочу. Возможно, что мои московские хозяева имели в виду только ту небольшую группу, которая сопровождала меня из Берлина, но когда подошло время посещения музея, то оказалось, что почти весь состав американского посольства изъявил готовность выступить в роли моих адъютантов в этот день. Я шутливо согласился считать их всех временно адъютантами. Группа около шестидесяти человек провела вторую половину дня в музее, рассматривая собранные там драгоценности. Ювелирные изделия, великолепно расшитые драгоценными камнями костюмы, флаги, всевозможные ордена наполняли огромные залы и в целом составляли богатейшую выставку.

На территории Кремля мы прошли мимо огромной пушки. Таких я никогда не видел прежде; калибр ствола, по-видимому, был более тридцати дюймов. Это была реликвия восемнадцатого столетия. Когда мы отходили от нее, мой сын с удивлением заметил: \"Я думаю, что это то самое оружие, которое двести лет назад делало будущие войны слишком ужасными, чтобы о них думать\".

Вечером, накануне нашего отъезда из Москвы, американский посол устроил прием в честь нашей группы. Женщин на приеме не было, и русскими гостями в основном являлись сотрудники Министерства иностранных дел и представители вооруженных сил. Провозглашались обычные тосты, и после закуски последовал ужин, в самый разгар которого послу позвонили из Министерства иностранных дел с просьбой немедленно прибыть туда. Подозревая, что, возможно, он получит известие о капитуляции Японии, которого ожидали с минуты на минуту, Гарриман попросил меня приложить все усилия, чтобы задержать гостей до его возвращения. Это оказалось довольно трудным делом, так как посол задержался в Министерстве иностранных дел значительно дольше, чем предполагалось. Однако призвав на помощь американских друзей, одни из которых провозглашали все новые и новые тосты, а другие даже стали подхватывать мелодии игравшего оркестра, нам все же удалось удержать основную часть гостей до возвращения Гарримана. Он вышел на середину комнаты и громко объявил о капитуляции Японии, что вызвало радостные возгласы одобрения со стороны всех присутствовавших.

Во время войны я много слышал о мужественной обороне Ленинграда в 1941 и 1942 годах. Я высказал свое пожелание совершить короткий визит в этот город. Во время блокады Ленинграда умерли от голода сотни тысяч гражданского населения. Много было убито и ранено. Об этом нам рассказывали представители гражданских властей города, которые присоединились к сопровождавшим нас военным, чтобы выступать в роли наших хозяев в Ленинграде. Исключительные страдания населения и продолжительность времени, в течение которого город переносил бедствия и лишения, вызванные боями в условиях осады, превратили эту операцию в одну из самых памятных в истории. Безусловно, в наше время это беспримерный случай. Все мы были поражены тем фактом, что, говоря о потерях ленинградцев, каждый гражданин произносил это с гордостью и удовлетворением в голосе. Конечно, нам была понятна эта гордость. Ведь героическая стойкость ленинградцев привела к поражению врага на этом важном участке Восточного фронта.

Глава города устроил для нас завтрак, на котором присутствовали гражданские и военные руководители. Здесь же артисты дали концерт. Мы прослушали вокальные номера и инструментальную музыку, драматическую декламацию, которую, разумеется, не могли понять, увидели несколько танцев в прекрасном исполнении. Я заметил своим гостеприимным хозяевам, что поражен тем всеобщим уважением к артистам, какое вижу в России, и тем необычным пониманием и отношением со стороны каждого русского человека к искусству во всех его формах. Мне ответили, что любой советский человек с радостью голодал бы целую неделю, если бы за это в воскресенье мог посетить художественную галерею, футбольный матч или балетный спектакль.

Во время завтрака в Ленинграде, когда произносились тосты, Маршал Жуков попросил моего сына, до сих пор остававшегося в стороне, предложить свой тост. Позднее Джон говорил мне, что во время визита он больше всего боялся именно этого момента. Он встал и, сделав предварительное вступление, сказал, что, как молодой лейтенант, не привык находиться в кругу таких выдающихся военачальников и руководителей, а затем произнес: \"Я нахожусь в России уже несколько дней и услышал много тостов. В этих тостах говорилось о мужестве и заслугах каждого союзного руководителя, каждого выдающегося маршала, генерала, адмирала и авиационного командующего. Я хочу провозгласить тост в честь самого важного русского человека во Второй мировой войне. Джентльмены, я предлагаю выпить вместе со мной за рядового солдата великой Красной Армии!\"

Его тост был встречен с большим энтузиазмом и выкриками одобрения, чем любой другой из множества тостов, которые я слышал за дни пребывания в России. Особенно доволен остался Маршал Жуков. Он сказал мне: мы с ним, должно быть, стареем, если нам пришлось ждать, пока молодой лейтенант не напомнит нам, \"кто в действительности выиграл войну\".

Обратный путь из Ленинграда в Берлин оказался нелегким, потому что погода ухудшилась. В самолете Маршал Жуков и я часто возвращались к обсуждению отдельных кампаний войны. В силу его особого положения в Красной Армии он как ответственный руководитель в крупных сражениях за несколько лет войны получил больший опыт, чем любой другой военный нашего времени. Его обычно направляли на тот участок фронта, который в данный момент представлялся решающим. По его оценке состава войск, местности, на которой они сражались, и причин, побуждающих его принимать то или иное стратегическое решение, было ясно, что это опытный солдат.

Россия вынесла тяжелые испытания во Второй мировой войне. В 1941 году нацисты оккупировали огромную территорию страны. От Волги до западных границ почти все было разрушено. Когда мы в 1945 году летели в Россию, я не видел ни одного целого дома между западной границей страны и районами вокруг Москвы. На этой захваченной нацистами территории, говорил мне Маршал Жуков, было убито столько женщин, детей и стариков, что невозможно точно установить их общее число. Некоторые крупные города были просто стерты с лица земли.

Все это вызвало бы ожесточение у любого народа; было бы совершенно поразительно, если бы у русских не появилось более сильного чувства ненависти к немцам и более сурового отношения к ужасам войны, чем в странах, находившихся далеко от районов боевых действий.

Я знаю это из своего личного опыта. Когда потянулись месяцы войны, во мне нарастало ожесточение против немцев, и особенно против гитлеровской банды. Всюду были видны следы разрушений — свидетельство безжалостного тщеславия Гитлера. Каждое сражение, каждая стычка оплачены изуродованными телами, жизнью молодых солдат союзных армий.

Во время войны сотни убитых горем отцов, матерей и невест обращались ко мне с личными письмами, умоляя дать им хоть какую-нибудь надежду, что их любимые еще живы, или, в худшем случае, сообщить им что-нибудь дополнительно об обстоятельствах их смерти. На каждое из таких писем посылались сочувственные ответы, и это было наиболее действенным средством вызвать неугасимую ненависть к тем, кто ответствен за развязанную агрессивную войну. Возможно, именно поэтому я так хорошо понимал настроение русских.

В ответ на гостеприимный жест Советского правительства, пригласившего меня посетить их страну, американское военное министерство с одобрения президента Трумэна тут же пригласило Маршала Жукова прибыть с визитом в Америку. Согласие было сразу же получено, и мы думали, что Маршал в самое ближайшее время поедет в Соединенные Штаты. Он просил, чтобы генерал Клей или я поехал вместе с ним, чтобы у него был рядом друг во время визита в мою страну, точно так, как он меня сопровождал во время моей поездки в Россию. Я ответил ему, что в силу особых обстоятельств и проблем в данный момент я не могу поехать с ним, но договорился, что с ним поедет генерал Клей. Маршал Жуков спросил, не сможет ли мой сын Джон сопровождать его в качестве адъютанта. Я ему сказал, что для Джона это будет большой честью, более того, я буду рад отправить их на своем самолете С-54, которым сам постоянно пользуюсь. Это обрадовало Маршала. Он уже летал на этом самолете через Россию и верил в его надежность и мастерство экипажа.

К сожалению, вскоре Маршал заболел. Поговаривали, что это якобы дипломатическая болезнь, но, когда я увидел его на следующем заседании Контрольного совета в Берлине, у него был вид человека, перенесшего тяжелую болезнь.

Во всяком случае, это послужило причиной переноса визита Маршала на более позднее время, пока не наступит зима, а затем он выразил желание поехать в нашу страну весной. Но к тому времени русские, очевидно, потеряли интерес к визиту одного из своих Маршалов в Америку.

Последний раз я видел Маршала Жукова 7 ноября 1945 года. Это был день советского праздника, и в честь его он устроил большой прием в Берлине, пригласив всех командующих и старших штабных офицеров своих союзников. Погода резко ухудшилась, и лететь оказалось невозможным. Двое других командующих отменили свои поездки, а я, поскольку мне было известно, что вскоре получу приказ о возвращении в Соединенные Штаты, решил побывать на приеме, хотя знал, что обратно мне придется ночью ехать поездом, а затем днем покрыть большое расстояние на автомашине.

Когда я прибыл, Маршал Жуков со своей женой и несколькими старшими помощниками стояли в центре зала, принимая гостей. Он приветствовал меня и затем быстро покинул центр зала. Маршал взял свою жену под руку, и мы втроем уединились в уютной комнате, где был накрыт стол с самой изысканной закуской. В разговоре прошло два часа.

Общий тон высказываний Маршала сводился к тому, что, по его мнению, мы в Берлине кое-чего добились для разрешения трудной проблемы установления взаимопонимания между двумя странами, столь разными по своим культурным и политическим взглядам, какими являлись Соединенные Штаты и Советский Союз. Маршал считал, что мы могли бы добиться еще большего. Он много говорил об Организации Объединенных Наций и заметил: \"Если Соединенные Штаты и Россия будут стоять вместе, несмотря ни на какие трудности, успех ООН будет наверняка обеспечен. Если мы будем партнерами, то не найдется такой страны на земле, которая осмелилась бы затеять войну, когда мы наложим на нее запрет\".

После моего возвращения в Соединенные Штаты мы с Маршалом продолжали переписываться в привычном для нас дружеском тоне до апреля 1946 года.

Русские великодушны. Они любят делать подарки, принимать гостей, и это может подтвердить почти любой американец, которому приходилось работать вместе с ними. По своему великодушию, по своей преданности товарищу, по своему здравому и прямому взгляду на дела повседневной жизни обыкновенный русский, как мне кажется, очень похож на так называемого среднего американца.

Личная дружба и взаимопонимание с Маршалом Жуковым, однако, не избавляли нас от инцидентов и конфликтов, которые постоянно раздражали и выводили из себя работников моего штаба. В силу языковых различий никто из нас не имел возможности лично и непосредственно переговорить с русскими, чтобы избежать накала в доводах обеих сторон.

Политике твердого соблюдения обещаний, данных нашим правительством, был брошен первый вызов после прекращения боевых действий. Некоторые из моих коллег неожиданно предложили, чтобы я отказался, если русские попросят, отвести американские войска с рубежа на Эльбе в районы, выделенные для оккупации Соединенными Штатами. Такое предложение обосновывалось тем, что если мы будем держать свои войска на Эльбе, то русские скорее согласятся с некоторыми нашими предложениями, в частности в вопросе о разумном разделении Австрии. Такие предложения мне представлялись неубедительными. Я считал, и меня всегда в этом поддерживало военное министерство, что начинать наши первые прямые связи с Россией на основе отказа выполнить условия ранее достигнутой договоренности, которые выражают добрую волю нашего правительства, означало бы подорвать сразу же все усилия, направленные на обеспечение сотрудничества.

Я всегда полагал, что западные союзники, вероятно, могли бы договориться о том, чтобы занять несколько большую часть Германии, чем фактически мы оккупировали. Я считаю, что, если бы наши политические руководители были в такой же мере, как мы в штабе верховного командования союзных экспедиционных сил, убеждены в скорой победе на Западе, они на Ялтинской конференции стали бы настаивать на рубеже по Эльбе как естественной географической линии разграничения между восточной и западной зонами оккупации. Хотя в конце января 1945 года мы все еще находились к западу от Рейна, а \"линия Зигфрида\" не была прорвана, мой штаб и я информировали своих начальников, что мы быстро добьемся крупных побед. За исключением опасений, что мы не сумеем продвинуться далеко на восток, казалось, не было достаточных оснований соглашаться на проведение разграничительной линии не дальше, чем Эйзенах. Однако это только предположение. Я никогда не обсуждал этот вопрос непосредственно с теми, кто был ответствен за решение относительно разграничительного рубежа. Во всяком случае, в те последние месяцы лета и первые месяцы осени 1945 года радушие и готовность к сотрудничеству в Берлине достигли наивысшего предела, какого мы смогли добиться в работе с советскими официальными представителями. В более широких областях, на высших уровнях, усиливались разногласия, и они неизбежно отражались на жизни оккупированной Германии.