– Нет, простите.

В “Записках” немало комплиментов в адрес Екатерины, рядом с ними — жестокая откровенность.“Всякое произвольное правление дурно, — слышит императрица, — я не делаю из этого исключения и для правления властителя хорошего, твердого, справедливого, просвещенного”. В другой заметке: “Деспот, будь он даже лучшим из людей, управляя по своему усмотрению, поступает преступно”.

– Может, кто-то взял ее случайно?

Дидро дает самые разнообразные советы: от идеи установить всеобщее равенство до предложения — вернуть столицу из Петербурга в Москву, ибо “столица, находящаяся на краю империи, подобна такому живому существу, у которого сердце было бы на кончике пальца”.

– Я никого не видел.

У Дидро вообще масса идей: как добиться развития техники, подъема сельского хозяйства, как организовать школы, университеты (многие педагогические советы актуальны и в XX веке!); как избавить детей от излишних, ненужных, по его мнению, занятий латинским и греческим; как воспитывать наследника престола; Дидро — противник постоянных армий, но понимает, что здесь он бессилен советовать русской царице.

Райан посмотрел на столик, где сидела та женщина. Пусто. Она ушла.

Одна же из главных, любимых идей философа: нужно сделать как можно больше для развития промышленности и торговли, — и тогда разовьется третье сословие, буржуазия, которая может стать “смягчающей рессорой” между жителями русских дворцов и хижин.

– Черт! – Он выбежал из бара в фойе, расталкивая людей, скользя по мраморному полу. И чуть не сбил с ног коридорного, нагруженного чемоданами.

– Вы не видели женщину в костюме бронзового цвета? С черными волосами?

Известно, что Екатерина приняла некоторые доводы философа; она и в самом деле считала, что хорошо бы развить в России третье сословие, но откуда ему взяться, когда большинство крестьян принадлежит помещикам и не может уйти в города? Серьезно обдумывает Дидро (а позже обсудит во Франции с другом-единомышленником Рейналем), что же станет с этой страной:

Мужчина только пожал плечами:


“В империи, разделенной на два класса людей — господ и рабов, как сблизить столь противоположные интересы? Никогда тираны не согласятся добровольно упразднить рабство, для этого потребуется их разорить или уничтожить. Но, допустим, это препятствие преодолено, как поднять из рабского отупения к чувству и достоинству свободы народы, столь ей чуждые, что они становятся бессильными или жестокими, как только разбивают их цепи? Без сомнения, эти трудности натолкнут на идею создания третьего сословия, но каковы средства к тому? Пусть эти средства найдены, сколько понадобится столетий, чтобы получить заметный результат!”


– Много народу, senor.

Умные люди XVIII столетия…

Райан попытался спросить по-испански, но никак не мог подобрать слова – слишком много мыслей роилось в голове. Он пересек фойе и выбежал через вращающиеся двери главного входа. На улице темнело. Горели неоновые вывески, приглашая окунуться в ночную жизнь города. Машины и такси заблокировали выход из отеля. Пешеходы наводнили тротуары по обе стороны авениды Бальбоа. Райан выбежал на тротуар и посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. На четыре квартала в обоих направлениях были видны толпы покупателей, которые заходили и выходили из магазинов, открытых до позднего вечера. Райан увидел несколько костюмов цвета загара, но ни один не принадлежал той женщине. Да и черные волосы в Панаме вряд ли были особой приметой.

Он сжал кулаки, злясь на самого себя. Она явно была отвлекающим моментом, не более. Его ограбили. Скорее, даже надули. Несомненно, женщина пошла в одном направлении, а ее сообщник с сумкой – в другом.

Беседы с Дидро продолжаются все осень и зиму 1773 года; за это время происходит несколько сражений екатерининской армии с повстанцами Пугачева: предвестие будущих, еще более страшных российских гроз…

Райан запрокинул голову и взглянул на постепенно темнеющее небо. «Идиот!» – сказал он себе.

Придворные поражены теми правами, которыми пользуется француз, не имеющий даже дворянства; перед Дидро заискивают, ему льстят; послы разных держав с тревогой пытаются угадать, как отразятся эти “переговоры” на внешней политике России.

Глава 24

Меж тем Екатерина уже несколько устала от неугомонного гостя. Что ему надо? Он осыпан благодеяниями и притом беспрерывно уверяет императрицу, что она, в сущности, тиран, что в ее стране нет подлинной свободы; он даже поучает царицу, как положить конец тирании.

Эми не ожидала, что починка машины займет так много времени. Она отправилась в путь ближе к полудню. Оказалось, дело не в шланге системы охлаждения. В радиаторе были дырки. Не коррозия, а именно дырки – маленькие круглые отверстия, равномерно разбросанные по всей поверхности радиатора, будто кто-то их сделал специально. Механик предположил, что это скорее всего дети, подростки-хулиганы, которым больше нечем заняться в летние каникулы. Эми не была в этом уверена.

Екатерина полушутя-полусерьезно извещает свою парижскую корреспондентку:

Из Кит-Карсона она поехала в Боулдер, остановившись только однажды – чтобы заправить бак и сделать пару звонков. Ничего срочного на работе. Дома никого. Это ее не удивило – три раза в неделю Грэм отвозила Тейлор в детский центр. Пока бабушка играла в карты с другими старичками, Тейлор прыгала на веревке или играла в кикбол, но большую часть времени просто бегала от мальчишек, которые так и норовили дернуть за косичку самую красивую девочку на площадке.


“Ваш Дидро — человек необыкновенный, после каждой беседы с ним у меня бока помяты и в синяках. Я была вынуждена поставить между ним и собою стол, чтобы защитить себя от его жестикуляции”.


К пяти двадцати Эми уже подъезжала к Боулдеру. Она хотела поехать прямо в детский центр и забрать Тейлор, но в час пик попала бы туда не раньше чем к шести. Поэтому она отправилась домой ждать Грэм и малышку.

Дидро в самом деле во время беседы горячится и начинает сильно размахивать руками. Один из придворных описывает с ужасом:“Дидро берет руку императрицы, трясет ее, бьет кулаком по столу; он обходится с ней совершенно так же, как с нами”.

Она вставила ключ в скважину, но замок был не заперт. Странно, Грэм никогда не оставляет дверь открытой! Она надавила на ручку. Та провернулась как-то необычно легко. Дверь, скрипнув, отворилась сама. Эми поняла, что было не так.

В Женеве хранится сегодня прекрасный портрет Дидро, выполненный Дмитрием Левицким: вдохновенное лицо, умное и печальное, — вот таким нам представляется философ, объясняющий Екатерине II, как ей следует царствовать, и догадывающийся, что она поступит совсем иначе.

Замок взломали. Кто-то здесь побывал. Логика подсказывала Эми бежать, но материнский инстинкт не позволил. Она волновалась за дочь.



– Грэм, Тейлор! – позвала Эми.

Портрет Дидро работы Д. Левицкого

Ответа не последовало. Она толкнула дверь, та распахнулась. Глаза Эми расширились от ужаса, когда она увидела, что произошло.



Квартиру обчистили – и изуродовали. Диван вспорот, из подушек торчит поролон. Телевизор разбит вдребезги. Содержимое полок – книги и сувениры – рассыпано по полу. Кто бы здесь ни побывал, он явно что-то искал.

Ну что же, полвека спустя русский гений Пушкин будет давать советы другому царю, внуку Екатерины, и признается другу, что, не надеясь на успех, тем не менее рассчитывал хоть на “каплю добра”.

– Тейлор! – крикнула она, но в ответ ничего не услышала. Эми предполагала, что дочь с бабушкой в детском центре, но что-то подсказывало ей, что это не так. Запах. По всей квартире стоял этот запах.

Она побежала в детскую. Стекло скрипело под ногами.

Можно понять, почему Екатерина вынуждена отгородиться столом от неистового ученого. Но может быть, она имеет в виду нечто большее, чем преграду “от синяков”: не пора ли дать ему почувствовать, что всему есть предел? Да и вообще, что может француз понять в ее империи?

– Тейлор, где ты?!

Впрочем, позже она станет уверять Вольтера, что готова была всю жизнь беседовать с гостем.“Я нахожу у Дидро неистощимое воображение и отношу его к разряду самых необыкновенных людей, какие когда-либо существовали”.

Эми завизжала от ужаса. Комната Тейлор была перерыта. Матрац искромсан. Комод перевернут, маленькие платьица разбросаны по полу. Но никаких признаков дочери.

Конечно, Екатерина лукавит; позже, когда Дидро уже не будет на свете, царица довольно откровенно расскажет некоторые подробности тогдашнему послу Франции в Петербурге графу Сегюру:

– Тейлор, Грэм! – Эми побежала в другую комнату. Та же картина – полная разруха. Трубка радиотелефона валялась на полу, рядом с разбитой вдребезги лампой. Она схватила ее и хотела набрать 911, но остановилась. Спасатели не скажут ей того, что она хочет услышать. Эми набрала номер детского центра.

– Это Эми Паркенс. Я ищу свою дочь Тейлор. И бабушку – Элайну. Это очень срочно. Моя бабушка может быть в комнате отдыха для взрослых.


“Его мнения были более любопытны для меня, чем полезны. Если б я доверилась ему, мне пришлось бы все перевернуть в моей империи: законодательство, администрацию, политику, финансы; я должна была бы все уничтожить, чтобы заменить зто теоретическими пунктами. Между тем, так как я больше слушала его, чем говорила сама, то всякий свидетель наших бесед принял бы его за строгого наставника, а меня за его послушную ученицу. По-видимому, он и сам думал так, потому что, по прошествии некоторого времени, видя, что в моем управлении не делалось никаких великих нововведений, которые он советовал мне, он выразил мне с некоторым гордым неудовольствием свое удивление. Тогда я ему откровенно сказала:
«Господин Дидро, я с большим удовольствием слушала все, что внушил вам ваш блестящий ум; но из всех ваших великих принципов, которые я очень хорошо понимаю, можно составить прекрасные книги, но не управлять государством. Во всех своих преобразовательных планах вы забываете различие наших положений: вы трудитесь только над бумагой, которая все терпит, она мягка, гладка и не останавливает вашего пера и воображения; между тем как я, бедная императрица, работаю на человеческой шкуре, которая, напротив, очень раздражительна и щекотлива…»
Я убеждена, что с этих пор он стал относиться ко мне с сожалением, видя во мне ум узкий и простой. Позже он говорил мне только о литературе, о политике же ни слова”.


– Я проверю, – ответила женщина на другом конце провода.

– Поторопитесь, пожалуйста. – Эми осматривала комнату, пока в трубке было молчание, но долго ждать не пришлось. Грэм была на проводе:

“На человеческой шкуре…” Екатерина подразумевает, что она и сама видит опасность, болезнь, и прежде всего, в крепостном рабстве. Более того, она, возможно, поведала Дидро, что несколько лет назад, когда в Москву съехались дворянские депутаты для выработки нового “Уложения”, им были предложены в крайне осторожной форме некоторые идеи насчет “послабления” крестьянам; и что же? За редчайшими исключениями, депутаты разных губерний и думать не желали ни о каких “вольностях крестьянских”; наоборот, требовали новых гарантий своих помещичьих прав. Екатерине II даже пришлось снять несколько чересчур “либеральных” формулировок в своем собственном “Наказе” депутатам; она ясно понимала, что они ее свергнут, уничтожат, если только посмеет коснуться их собственности. Десятки тысяч помещиков, разрастающийся бюрократический аппарат — это была страшная сила, которой императрица могла пользоваться, пока они ею довольны.

– Что случилось, дорогая?

– Грэм, с тобой все в порядке?

Екатерина как бы намекает Дидро, что он бы на ее месте рассуждал иначе.

– Да, все отлично.

– Кто-то вломился в нашу квартиру. Здесь все уничтожено.

Дидро, однако, на своем месте.

– Ты шутишь.

– Нет, я сейчас здесь! Где Тейлор? Она с тобой?

Прощание, предсказание

– Она… я оставила ее с няней. На улице. Сейчас посмотрю.

Некоторые взаимные неудовольствия, ирония — все это пока глубоко сокрыто: многое, очень многое должно произойти, чтобы тайное стало явным. Пока же Екатерина II по-прежнему делает “ставку на просвещение”: оно улучшает ее европейскую репутацию и как будто позволяет получить от Европы немалую выгоду, почти ничего российского не утратив…

Грэм подошла к окну и посмотрела на площадку. Повсюду бегали и кувыркались дети. Она взглянула на качели, на свисающие веревки… Наконец увидела ее.

На прощание Дидро предлагают богатейшие подарки, а он отказывается: и без того — является платным библиотекарем собственной проданной библиотеки.

– Да, она там, на веревочных качелях.

Прощаясь с Россией, он снова пишет Дашковой: “В этом мире есть только три вещи, достойные осуждения в людях: пристрастие к богатству, почестям и жизни…” Дидро шутит, что, покидая столь ему любезный и спокойный Петербург, возвращается к ненужной семейной и светской суете, “к моим соотечественникам, из которых одна половина ложится спать ограбленной, а другая дрожит от отчаяния, что бедняки проснутся и догадаются… Так отчего же я не еду в Москву? Потому, мадам, что я глуп…” (Далее следуют обычные любезности.)

– О, слава Богу!

На прощание — Екатерина II получает предсказания о будущем Франции и России. Русская поговорка (столь любимая Пушкиным) — “ум человеческий не пророк, но угадчик”: точный ход событий, имена будущих действующих лиц, конечно, определить невозможно; но общее направление истории мудрый может и обязан разглядеть.

– А что с деньгами? – спросила Грэм.

Паника охватила Эми.

В диалогах Дидро и его собеседницы, за 15 лет до французской революции и за полвека до первого революционного взрыва в России, — ряд удивительных отгадок, почти пророческих.

– Я даже не смотрела. Пойду проверю.

Она побежала на кухню с трубкой в руке, как барьерист, перескакивая через перевернутую мебель. Наконец добралась до кухни. Все шкафы были опустошены. Кухонная утварь сорвана со стен. Любимые тарелки Грэм разбиты, повсюду осколки. Дверцы холодильника и морозилки распахнуты настежь. Еда валялась повсюду и уже начала портиться. Запах гниющего мяса или еще чего-то заполнил кухню. Именно этот запах Эми чувствовала в квартире.

Она заглянула на нижнюю полку морозильника, куда Грэм положила деньги.

Сначала — насчет Франции. Дидро знает, что впереди — буря; король Людовик XV недавно воскликнул: “После нас хоть потоп”, — потоп приближается. Когда Дидро сказал об этом видному парижскому сановнику, между ними произошел обмен репликами, которые затем сообщены Екатерине:

Ее рука дрожала, поднося трубку к уху.


Сановник: “А мне какое дело? Меня ведь тогда не будет!”
Дидро: “А ваши дети, господин маршал, разве они не будут при этом? Впрочем, по-видимому, вы очень мало беспокоитесь о ваших детях”.


– Их нет. Ни денег, ни коробки. Все пропало.

Грэм едва могла говорить.

– И что же нам теперь делать?

Дидро продолжает пророчествовать:

– То, что должны были сделать первым делом. Позвонить в полицию.


“Наша монархия одряхлела… Кто знает участь, ожидающую нас при следующем царствовании? Я жду худого. О если бы я ошибался! О если бы король продолжал заниматься охотой, но научился лучше видеть”.


Часть вторая

Намек философа хорошо понятен современникам: новый король Людовик XVI любит охотиться, несмотря на крайнюю близорукость. Он плохо различает предметы к в жизни, и в политике.

Впрочем, временами Дидро опять сомневается: не выродилась ли Франция, не утратила ли способность к сопротивлению? С царицей он обсуждает тот же разгон французских судов-парламентов, о котором недавно писал Дашковой. “Императрица, — записывает Дидро, — говорила мне, что насилия, творившиеся над парламентом, и уничтожение его представили ей французский народ в самом недостойном и жалком виде”.

Глава 25

Райан не стал звонить в полицию. Да, его ограбили, но украли… бумагу, доказывающую, что его отец – шантажист. Ему нужна была помощь, но помощь не правоохранительных органов. Он нуждался в адвокате. Хорошем адвокате.

Удивительная ситуация! Екатерина II порицает французов за то, что они не восстали. (“Я не сомневаюсь, — замечает Дидро, — что императрица одобрила бы нас за это”.) Правда, тут же он не упускает случая заметить, что это урок и для самой императрицы…

Из телефонной кабинки в фойе отеля Райан позвонил Норму. Между Денвером и Панамой было два часа разницы во времени, но Норм все еще находился в своем офисе, сидя в удобном кожаном кресле.

– Норм, мне нужна твоя помощь.

Наконец, одно из самых страшных предсказаний, которое не сбылось, да Дидро и не верил, что сбудется (наверное, как и в давнем письме Дашковой, предсказывая “от обратного”, искушал судьбу, историю), но прогноз вызвал протест официального Парижа. Французский министр иностранных дел осудил Дидро за следующие строки, появившиеся в печати:

– Ты что, собираешься обчистить панамский банк?

– Я не шучу. Меня ограбили.

Норм выпрямился в кресле:


“Уже не под именем французов наша нация снова может стать славной. Эта впавшая в состояние грубости нация ныне встречает пренебрежение в Европе. Даже спасительный кризис не может вернуть ей свободы. Она погибнет от прогрессирующего истощения”.


– Что случилось?

Полагаем, что так говорить о своем народе может только настоящий патриот!

За несколько минут Райан рассказал ему все о вымогательстве, обвинении в изнасиловании, ограблении. Говорить по телефону было проще, чем лицом к лицу. Хотя и знать при этом, что отец изнасиловал женщину. Райану казалось, что он не заслуживает помощи.

На другом конце провода повисла тишина, когда Райан закончил. Озадаченный, адвокат пытался переварить сказанное. Затем он вымолвил одно-единственное слово:

Тем более что и Екатерина II получает от него порцию предсказаний.

– Любопытно.


“В характере русских замечается какой-то след панического ужаса, и это, очевидно, результат длинного ряда переворотов и продолжительного деспотизма. Они всегда как-то настороже, как будто ожидают землетрясения; будто сомневаются в том, прочна ли земля у них под ногами; в моральном отношении они чувствуют себя так, как в физическом отношении чувствуют себя жители Лиссабона или Макао”.^{9}


– Любопытно?! – переспросил Райан, чуть не смеясь от нервного волнения. – Это же просто ужасно, Норм!

Дидро продолжает втолковывать императрице, что она — на “пороховой бочке”; да она сама это знает и в секретных наставлениях своим министрам насчет положения крестьян пишет:

– Прости. Я понимаю, что это ужасно. Я о вымогательстве. Это любопытно. Твой отец насилует кого-то, затем, через двадцать пять лет, вымогает пять миллионов долларов. В этом нет смысла. Я бы скорее понял, если бы шантажировали его, угрожая поднятием старых запечатанных архивов по делам несовершеннолетних.

– Что это значит – запечатанных?


“Прошу быть весьма осторожными, дабы не ускорить и без того довольно грозящую беду… Ибо если мы не согласимся на уменьшение жестокостей и умерение человеческому роду нестерпимого положения, то против нашей воли крестьяне сами свободу возьмут рано или поздно”.


– Это значит, что они абсолютно закрыты. По закону, никто не может узнать, какие преступления человек совершил в юности. Никто.

– Даже моя мать не могла узнать?

Казалось бы, в этих условиях сравнительно мягкий, просвещенный монарх может сгладить противоречия, спасти дело; однако Дидро оспаривает:

– Совершенно точно. Стала бы твоя мать выходить замуж за насильника? Поэтому я и говорю, что было бы резоннее, если бы кто-то шантажировал твоего отца, а не наоборот.

– Да, только отец не был брюхатым миллионером, которого удобно шантажировать. Я вообще не понимаю, что происходит. Знаю только одно – какая-то женщина сейчас разгуливает по Панаме с информацией, из-за которой я сюда и приехал. Не говоря уже о моем паспорте и билетах на самолет.


“Если предположить, что самые размеры России требуют деспота, то Россия обречена быть управляемой дурно в девятнадцати случаях из двадцати. Если — по особому благоволению природы — в России будут царствовать подряд три хороших деспота, то и это будет для нее великим несчастьем, как, впрочем, и для всякой другой нации, для коей подчинение тирании не является привычным состоянием. Ибо эти три превосходных деспота внушат народу привычку к слепому повиновению; во время их царствования народы забудут свои неотчуждаемые права; они впадут в пагубное состояние апатии и беспечности и не будут испытывать той беспрерывной тревоги, которая является надежным стражем свободы. Абсолютная власть из рук доброго властителя, сделавшего столько хороших дел, закрепленная давностью и обычаем, будет затем передана другому властителю, и тогда — все потеряно.
Я говорил императрице, что если бы Англия имела последовательно трех таких государей, как Елизавета Английская, то она была бы порабощена навеки. Императрица ответила на это: «Я думаю так же»\".


– У тебя в сумке были оригиналы документов?

(Заметим, что третьим английским государем, считая от Елизаветы, был как раз Карл I, казненный революцией.)

– Только копии. Оригиналы остались в сейфе.

– Хорошо. Значит, не все пропало. Сначала нужно сделать тебе новый паспорт. Я об этом позабочусь. Завтра. У тебя остался какой-нибудь документ, подтверждающий личность, с фотографией?

Ну что ж, если императрица думает так. же, то Дидро советует ей самой ограничить собственную самодержавную власть, ввести конституцию:

– Да, водительские права. Бумажник остался при мне.

– Отлично. Завтра возвращайся в банк. Если найдешь того же человека, с кем разговаривал сегодня, водительских прав будет вполне достаточно. Особенно если ты скажешь, что у тебя украли паспорт. Снова сделай копии документов. Но не забирай сами документы и даже копии не забирай. Прямо из банка отправишь их мне. Я не хочу, чтобы ты лично вез их.


“Русская императрица несомненно является деспотом… Отказаться властвовать по произволу — вот что должен сделать хороший монарх, если только монарх столь же велик, как Екатерина II, и столь же враждебен тирании, как она”.


– А дальше-то что?

– Через посольство я сделаю тебе паспорт. Но похоже, ты застрял в Панаме еще как минимум на день.

А затем следуют слова, которые можно расценить как завещание пророка:

– Хорошо. Я попытаюсь найти ту женщину.

– На твоем месте я бы не заявлял в полицию, если ты об этом подумал. Политический климат в Панаме сейчас иной, нежели в те времена, когда твой отец заводил счета в их банках. Они не примут наследователя грязных денег с распростертыми объятиями.


“Если, читая только что написанные мною строки, она обратится к своей совести, если сердце ее затрепещет от радости, значит, она не пожелает больше править рабами. Если же она содрогнется, если кровь отхлынет от лица ее и она побледнеет, признаем же, что она почитает себя лучшей, чем она есть на самом деле”.


– Я не собирался звонить в полицию. Просто думал обойти все крупные отели. Я же помню ее внешность. Может, поймаю ее за одурачиванием очередного тупого американца, у которого мозги в трусах.

Пройдет несколько лет, и Екатерина отзовется на это: “Сущий лепет!” Что и требовалось доказать.

– Мой внутренний голос подсказывает, что ты не найдешь ее ни в одном из отелей. Тут все гораздо серьезнее.

– Что ты имеешь в виду?

В петербургском Зимнем дворце, при любезных беседах и спорах царицы и философа, можно сказать, присутствуют “невидимые духи” нескольких революций. Обсуждаются и угадываются судьбы Европы, судьбы мира.

– Женщина была нужна для отвлечения внимания, это очевидно. Она занималась тобой, пока кто-то другой брал сумку. Воры почти всегда работают в команде. Но мы не можем быть до конца уверены, что это простое воровство.

– То есть ты думаешь, они не случайно на меня вышли?

Дидро, возможно, сам побаивается той истины, которая открывалась ему во всей несомненности.

– А ты разве так не думаешь?

“Высокие договаривающиеся стороны” объяснились. Расстаются любезно, дружески. Навсегда…

– Возможно, они просто узнали, что я был в банке, не знаю уж, как они это сделали.

Два памятника

– Вполне может быть, что служащий банка дал им знак: Даффи открыл сейф отца. И они чертовски хотят узнать, что же ты оттуда достал.

– Ты полагаешь, за мной следили?

Эпилогом той встречи явились два памятника, воздвигнутые несколько лет спустя. Об одном из них поведал русским читателям уже упоминавшийся молодой путешественник Николай Карамзин: в жестокую зиму 1788 года Людовик XVI купил для парижан дрова, и бедняки в знак благодарности воздвигли возле Лувра огромный снежный обелиск; стихотворцы упражнялись в надписях для такого редкого памятника, смысл которых был в том, что королю монумент из снега более мил, чем мраморный памятник, привезенный издалека за счет убогих. Сочувствуя королю, теснимому революцией, Карамзин в 1790-м вздохнул о снежном обелиске:“Вот памятник благодарности, который доказывает неблагодарность французов”.

– А мы разве о мелочишке в пять центов говорим?

Дидро нашел бы, конечно, иные слова, но его уже в ту пору не было в живых.

– Нет, но… это становится похожим на шпионский детектив.

Меж тем в России в 1782 году, к столетию воцарения Петра Великого, открылся наконец памятник императору-просветителю, созданный учеником Дидро, одобренный самим философом…

– Называй, как хочешь, только если эти люди могли заплатить пять миллионов долларов, то им уж точно по карману слежка за тобой!

– Или еще что похуже. – Сердце Райана ушло в пятки.

В день открытия Медного всадника тысячи горожан пришли на площадь, на балконе Сената появляется сама Екатерина II.

– Намного хуже! Послушай моего совета. Не трать время на поиски этой таинственной незнакомки. Давай лучше остановимся на втором счете в три миллиона долларов. Нужно знать, откуда их перечислили. Это может привести нас к человеку, которого шантажировал твой отец.

Газеты писали:

– Мне сказали, что деньги перечислены с другого номерного счета. И ничего больше. Обязательства банка о неразглашении дел клиентов не позволяют им сообщить имя вкладчика.


“Помрачненное тучами небо, сильный ветр с беспрестанным дождем, который и до того еще во всю ночь продолжался, не подавали надежды, чтобы в сей день торжество могло с желаемым успехом происходить. Но вскоре после полудня, как будто бы само небо хотело очевидно показать участие, которое оно принимает в празднестве, уготовленном в честь памяти великого человека, солнце открылось и все время была ясная и тихая погода”.


– Да, ты прав, – сказал Норм. – Банк имеет так называемое фидуциарное обязательство перед обоими клиентами. Он не вправе открывать имена клиентов без их обоюдного согласия. – Он забарабанил пальцами по столу. – Каким-то образом нам придется убедить их выдать тайну.

Щиты, закрывавшие Всадника, опускаются, и бронзовый Петр впервые взмывает над городом, под залпы крепости и судов, под барабанный бой и военную музыку. Вечером столица ярко иллюминирована, по случаю открытия памятника объявлена амнистия, выпущены золотые и серебряные медали. Любопытно, что некоторые жители еще помнили Петра Великого и могли сопоставить каменный лик с живым; митрополит Платон восклицает несколько дней спустя у гробницы основателя города:“Восстань же теперь, великий монарх, и воззри на любезное изображение твое: оно не истлело от времени и слава его не помрачилася…” Очевидцы боязливо шутили:“А вдруг в самом деле — восстанет!”

Райан задумался.

– И эта женщина в коричневом костюме нам поможет.

Одновременно произносится и немало других примечательных суждений, которые, “отпечатавшись” на бронзе памятника, становятся частью его истории, как бы вызывая химическую реакцию между ним и временем.

– Сомневаюсь.

Александра Николаевича Радищева, одного из будущих героев нашего повествования, памятник наводит на очень непростые мысли, которые включаются в рукопись под заглавием «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего». Иначе говоря, друг сам, по службе, «по званию», поехал в сибирский город, а не сослан туда по этапу (как вскоре случится со смелым автором этого «Письма»). Радищев замечает о Петре Великом, что его «наши предки в живых ненавидели, а по смерти оплакивали»:

– Или уже помогла.


«Крутизна горы^{10} суть препятствия, кои Петр имел, производя в действо свои намерения; Змея, в пути лежащая, — коварство и злоба, искавшие кончины его за введение новых нравов; древняя одежда, звериная кожа и весь простой убор коня и всадника суть простые и грубые нравы и непросвещение, кои Петр нашел в народе, который он преобразовать вознамерился…»


– Я не понимаю, о чем ты? – Норм недоумевал.

Разбор Радищева оканчивается мыслью, которую позже подхватят Пушкин и декабристы: \"И скажу, что мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая вольность частную”.

Голос Райана зазвучал увереннее:

Иными словами, — империя сильна, личность порабощена.

– Может, так оно даже лучше.

Куда более снисходителен Николай Михайлович Карамзин:

– Осторожно, дружище! В последний раз, когда я слышал эти нотки в твоем голосе, меня чуть не выперли из колледжа. Мы тут не о детских шалостях треплемся. Ты сейчас находишься в стране третьего мира, у тебя нет паспорта, и бог знает, кто за тобой следит! Не принимай необдуманных решений.

Райан молчал, усиленно думая.


“…мысль поставить статую Петра Великого на диком камне сем для меня прекрасная, несравненная мысль, ибо сей камень служит разительным образом того состояния России, в котором она была до своего преобразователя”.


– Райан, перестань. Я не знаю, что у тебя на уме, но все же повторюсь: ты – Тебе придется предоставить суду список имущества твоего отца. Что ты, черт возьми, собираешься говорить им о двух миллионах долларов на чердаке и трех – в панамском банке? Я твой друг и хочу помочь тебе, но я не смогу помочь человеку, нарушающему закон.

Вскоре прозвучат и слова умнейшего иностранного наблюдателя, госпожи де Сталь:

– Я позвоню тебе завтра. Обещаю, что не стану нарушать законы.


“Петр изображен на камне взбирающимся на крутую гору среди змей, которые хотят остановить коня. Эти змеи, по правде говоря, сделаны для того, чтобы поддержать массивного коня и всадника, но мысль эта неудачна, поскольку, по сути дела, правитель должен опасаться не зависти; и не те, кто пресмыкается, — его враги, а Петр I всю свою жизнь опасался только русских, сожалевших о старинных обычаях своей страны. Тем не менее восхищение, которое он до сих пор вызывает, доказывает, что он сделал России много добра, потому что спустя сто лет после своей смерти деспоты уже не имеют льстецов”.


Он повесил трубку. «По крайней мере не законы Соединенных Штатов».

При таких толках и спорах, на глазах таких свидетелей Всадник пустился в долгий исторический путь.

Райан вышел из телефонной будки и направился к бару. К телевизору приклеились еще несколько посетителей, увлеченных футболом. Матч подходил к концу, игра шла вничью. Казалось, бармен так и не вставал со своего места. Единственная официантка была поглощена игрой не меньше, чем он. Никто не подходил к столикам с тех пор, как Райан ушел. Он посмотрел на столик, за которым сидела та женщина.

Впереди — 1812-й, когда обсуждались планы — как эвакуировать памятник, чтобы не достался Наполеону; но тогда-то рождается поверье, легенда, пророчество, что, пока Всадник в городе, город неприступен; а затем — великое наводнение, декабристские полки вокруг бронзового Петра; еще позже рождается пушкинская поэма, другие потаенные образы, связанные с памятником — символом долговечности северной столицы…

Ее пустой стакан все еще стоял там.

На губах Райана заиграла улыбка. «Еще не все потеряно».

Два памятника 1780-х годов, парижский и петербургский, снежный и “медный”. До Великой революции остались считанные годы, месяцы…

Глава 26

Полиция Боулдера прибыла через минуту. Зеваки столпились у входа в «Лист клевера» и на стоянке, рядом с полицейскими машинами. Два офицера прочесывали территорию комплекса. Двое других огораживали место преступления желтой лентой.

Детектив расспрашивал Эми, стоя в дверях. Она бы пригласила его внутрь, да только в доме не осталось ни одного целого стула. У детектива были волосы с проседью и морщинистое лицо – так выглядят люди, которые либо слишком много работают, либо слишком много пьют. Возможно, и то, и другое. Говорил он спокойно, не проявляя ни толики сочувствия. Единственной репликой, которую можно было счесть за выражение соболезнования, оказалось: «Надеюсь, вы застраховали жилье, леди». Он делал заметки в своем блокноте и не торопясь переходил от вопроса к вопросу.

Нам, знающим, когда она произойдет, странно всматриваться в предреволюционный Париж или Петербург, наблюдать беззаботность, чванливость, фальшивый оптимизм правящих: как же они не знают? почему не чувствуют?

Приехала Грэм. Выражение ее лица растрогало Эми. Они обнялись в коридоре, у открытой двери.

– Все нормально, Грэм. – Эти слова, произносимые бабушкой, никогда не утешали Эми в детстве. Теперь ей было странно самой произносить их.

– Слава Богу, нас не было дома.


“Старое общество созрело для великого разрушения. Все еще спокойно, — но уже голос молодого Мирабо, подобно отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц, по которым он скитается…”


Эми отступила на шаг.

Строки Пушкина, написанные, конечно, тогда, когда “ответ задачи” был уже хорошо известен…

– А где Тейлор?

– Я не хотела, чтобы малышка это видела. Она в триста семнадцатой с миссис Бентли.

“Подобно отдаленной буре…”

Вместе они еще раз оглядели квартиру. Для Эми второй осмотр оказался хуже первого. На первый план вышли детали. Цветы в горшках, которые лелеяла Грэм, были перевернуты вверх дном. Коробка с игрушками Тейлор походила на кучу мусора.

Грэм заговорила спокойным, тихим голосом, будто на похоронах:

Предвестниками сокрушительного урагана явились в Россию второй половины XVIII века французские книги и их авторы.

– Я просто не могу в это поверить. Они уничтожили все, что у нас было.

Предчувствие урагана влекло в ту же пору не одного россиянина в Париж…

– Простите, – вмешался детектив. – Кто «они»?

Среди довольно пестрой толпы русских путешественников, восхищенных или возмущенных, о многом догадывающихся или ничего не понимающих, среди всех, кому суждено очень скоро сделаться современниками 1789-го и 93-го, выделяем двоих — абсолютно как будто бы не похожих и потому, может быть, особенно интересных важными чертами сходства.

Грэм смутилась:

Речь пойдет о Денисе Фонвизине и Иване Тревогине. Первый — уже популярный писатель, автор “Бригадира”, а вскоре после возвращения из Франции — знаменитейший сочинитель “Недоросля”. Второй — обладатель столь же длинного, сколь невесомого титула: \"Харьковских новоприбавочных классов французских диалектов адъюнкт и сочинитель Парнасских ведомостей\" (иначе говоря, знает по-французски; журнал же “Парнасские ведомости” прекратился после третьего нумера).

– Простите – что?

– Вы сказали, что не можете поверить, что «они» сделали это. Кто эти «они»?

Фонвизин — из потомственных дворян, знаком со знатнейшими персонами, отправляется во Францию на четвертом десятке лет женатым, солидным человеком.

– Просто я так выразилась.

Тревогину едва за двадцать; он — разночинец; воспитывался в сиротском доме, расписывал церкви, пробовал учить, лечить, сочинять, держать чужую корректуру — и всегда без денег…

– У вас есть причина полагать, что это сделал не один человек?

Денис Иванович пробыл во Франции более года, а вернувшись, литературно обработал свои французские письма 1777 и 1778 годов. В Париже и других городах он повидал многое и многих — от простолюдинов до Вольтера, от Академии и театра до судебных палат…

– Не могу сказать.

– У вас есть какие-то предположения, кто бы мог это сделать?

Тревогин же, спасаясь от столичных кредиторов, осенью 1782-го нанялся в Кронштадте матросом на голландский корабль: “В России столько раз был во всем несчастен… и, не думая уже найти более в ней счастие, поехал оного искать в других землях”. После разных злоключений в Голландии явился к русскому послу в Париже князю Барятинскому и затем провел во французской столице несколько месяцев. Фонвизину Франция не понравилась.

– Нет.

Детектив посмотрел на Эми:

– Вы сказали мне, что разведены, так?

– Так.

– Какие отношения у вас с мужем?

– Мы – цивилизованные люди.

Он задумался, подбирая слова.

– А может он знать, кто «они»?

– Да что вы все талдычите – они да они? Бабушка уже сказала, что просто так выразилась!

– Честно говоря, мисс, думается мне, вы чего-то недоговариваете.

Грэм выступила на защиту Эми:

– Вы что, называете мою внучку лгуньей?

Детектив пожал плечами:

– Можно подумать, впервые женщина врет, чтобы защитить отца своего ребенка от тюрьмы.

– Мой бывший муж никогда бы не стал делать такого.

Детектив кивнул, но видно было, что он не согласен.

– Позвольте мне кое-что рассказать о себе. Я работаю в полиции уже двадцать пять лет. И то, что произошло здесь, не похоже на обычную кражу со взломом. Есть тут нотки личной неприязни. Будто кто-то хотел с вами расквитаться. Запугать вас.

Эми заподозрила что-то в его излишней проницательности, но ничего не сказала.

– И честно говоря, – продолжал он, – я совсем не удивлюсь, если узнаю, что кража вовсе не была целью.

– Слушайте, я рассказала вам все, что знала. Я пришла домой, квартира уже была в таком состоянии. Я не представляю, почему они сделали это.

– Вот опять вы сказали «они», – подметил он, ухмыльнувшись.

Грэм злобно уставилась на него:

– Хватит нам надоедать!

– Все нормально, – вмешалась Эми. – Я понимаю, это выглядит немного… странно.

Детектив вручил ей свою визитку:

– Я собираюсь осмотреться тут немного. Вам нужно успокоиться, оправиться от шока. Потом позвоните. У меня еще есть вопросы.

– Я отвечу на любой ваш вопрос.

– Хорошо. Мне действительно хочется покончить с этим делом побыстрее. Как только мы осмотрим место преступления, проведите что-то вроде инвентаризации имущества. И дайте знать, если что-нибудь пропало. Даже мелочь.

Грэм смутилась:

– Что значит «если что-нибудь пропало»? Конечно…

Быстрый взгляд Эми мгновенно остановил ее.

– Что вы сказали?

Грэм медлила.

– Я сказала, э-э… в том смысле, вы только посмотрите на квартиру! Наверняка что-нибудь пропало!

– Да, – ответил детектив безо всяких эмоций. – Дайте мне знать. У вас есть визитка. – Он поднял бровь, недоумевая, и вышел.

Грэм отвела Эми в сторону.

– Ты, конечно, не сказала им о деньгах?