«Я поднял голову, — пишет Сандерсон, — и в тот же момент инстинктивно скрылся с головой под водой. В нескольких десятках сантиметров над поверхностью речки прямо на меня летело нечто темное, похожее на орла. У меня не было времени рассматривать ее, но я заметил нижнюю челюсть с рядом белых острых зубов, отдаленных друг от друга тем же расстоянием, что занимает сам зуб.


«Солнце уже совершило более половины своего пути, и его колесница, достигшая небосклона, катилась быстрее, нежели того хотелось божеству… Его кони вдыхали морской воздух и ржали, предчувствуя близость моря, где, как говорят, их господин отдыхает каждую ночь… Говоря простым человеческим языком, было между пятью и шестью часами вечера» [Комический роман, 1.1; ср.: Том Джонс, Х.2 и Х.9; XI.9 и др.].


Когда я вынырнул, тварь улетела.

Салтыков-Щедрин во вступительных строках «Истории одного города» имитирует летопись и «Слово о полку Игореве» (которое, кстати, и само открывается отмежеванием от другого автора — Бояна). Одна из глав «Пушторга» И. Сельвинского (1927) начинается аналогичным пассажем «под Маяковского» и отмежеванием от него [III. 1–4] ³.

Незадолго до конца дня она вернулась, снова летела вдоль русла. Зубы пощелкивали. Ветер свистел в крыльях.

7//2

Мое оружие было разряжено, а она летела прямо на Джорджа. Ему не оставалось ничего, кроме как заслониться ладонями. Тварь спланировала на него и скрылась в сумерках.

— Молоко и сено, — сказал Остап, когда «Антилопа» на рассвете покидала деревню… Так и знайте: это была лучшая ночь в нашей жизни, мои бедные друзья. — Близкое клише иронически цитируется у Достоевского: «Du lait, de Therbe fraîche, — это все, что есть идеально идиллического у парижского буржуа: в этом, как известно, весь взгляд его на «nature et la vérité!»» [Игрок; отмечено у Zehrer].

Сандерсон с другом вернулись в лагерь, где застали нескольких местных охотников, заготовителей леса.

«Мои бедные друзья» также имеет французское звучание — выражение pauvre ami обычно у Мопассана, Флобера и др. См. также ДС 39//5. В настоящей главе есть и другие переклички с французской литературой [см. ниже, примечание 13]. Это один из многих случаев, когда соавторы проводят мотивы одинакового происхождения или одной культурной принадлежности через целую главу или сюжетную линию — гомеровские в ДС 34, лермонтовско-николаевские в ДС 36, сталинские в ЗТ 25, пушкинские в ЗТ 35 (см. комментарии к этим главам).

— Что за летучие мыши с крыльями вот таких размеров? — спросил натуралист, разведя руками.

— Олитиу, — закричали сразу несколько охотников на диалекте ассумбо.

7//3

— Где вы видели это существо? — спросил наконец один из охотников, когда наступила тишина.

— Там, — ответил Сандерсон через переводчика, указывая пальцем в сторону реки.

И он [Балаганов] сразу же приобретет вид студента, занимающегося физкультурой. — Слово «физкультура» вошло в обиход с середины 20-х гг. «Спорт называется «физическая культура». Слово «спорт» употребляется только вместе с эпитетом «буржуазный»», — замечает А. Гладков [Поздние вечера, 27]. По мнению тогдашних подростков, «футбол — физкультура» [Огнев, Дневник Кости Рябцева, 74]. «Буржуазный спорт» противопоставляется физкультуре как «важному участку в общем фронте культурно-политической работы» [ТД 08.1930]. Впрочем, «спорт» постоянно встречается и в позитивном контексте: «Шире развернем плавательный спорт»; «Парк — это государство спорта», «Веселая спортивная вода» [плакат, очерк Т. Тэсс в ТД 07. 1930]; также «спортивный вид» Зоей Синицкой и других современных девушек [ЗТ 9] и проч. В журнале «Тридцать дней» в 1929–1930 была рубрика «Дневник спортсмена», в основном отводимая новостям спорта на Западе. «Физкультура» и «спорт», таким образом, различались не как свое (похвальное) и чужое (порицаемое), а скорее как маркированный и немаркированный по сфере употребления члены: первая имела пролетарскую окраску и исключительно советское применение в рамках воспитания нового человека, второй был более общим и нейтральным (хотя и с заметным западническим и рекреативным оттенком) и мог, вопреки А. Гладкову, употребляться как в «буржуазном», так и в советском контексте.



7//4

Большие летучие мыши слишком мирные, а хищные — чересчур мелкие

Сандерсон говорил о нем как о летучей мыши, однако далеко не уверен, что так оно и есть. Летучие мыши делятся на две крупные группы — большие и малые. Первые питаются плодами растений, наиболее типичный представитель — летучая лисица, ее максимальные размеры 1,7 метра. Это мирные пугливые создания. Маловероятно, чтобы местные жители прочно закрепили за ними славу агрессивных тварей.

…В самой середине Европейской России прогуливались у своего автомобиля два толстеньких заграничных цыпленка. — Манера называть «цыпленком» сытого, хорошо одетого гражданина шла от песенки «Цыпленок жареный…», восходящей к маршу анархистов. В 20-е гг. она воспринималась как аллегория нэпмана и его жизненной философии. Ср. стихотворные воспоминания В. Луговского: Стал плюгавый обыватель вороном кружить. / Пел он песню о цыпленке, том, что хочет жить [На булыжной мостовой… (1957)]. Близкую к ЗТ фразеологию находим у И. Эренбурга: «На Цветном бульваре какой-то разморенный цыпленок в заграничном пиджачке… моде повинуясь, создавал из небытья бабий зад и груди…» [Жизнь и гибель Николая Курбова (1923), гл. 33, курсив мой. — Ю. Щ.].

Но маленькие, как мы говорили, — хищники, питаются они прежде всего кровью крупных млекопитающих. Самая большая из них мышь имеет 80 сантиметров в размахе крыльев, она родом из Австралии. Но в Африке мегадермы размерами не превышают 40 сантиметров. Да и окраска у них совсем не та, что описывает зоолог.

7//5

Итак, ни те и ни другие не соответствуют понятию «олитиу».

— Чего же они здесь делают, на распутье, в диком древнем поле… — Из стихотворения И. Бунина «На распутье»: На распутье, в диком древнем поле / Черный ворон на кресте сидит. / Заросла бурьяном степь на воле, /И в траве заржавел старый щит… (1900). Кантата на его текст написана А. Т. Гречаниновым.

Нужно сравнить конгамато Северной Родезии и олитиу Камеруна. Описание в целом совпадает. Но окраска разная. В рассказе Сандерсона — черная, у местных жителей — красная. Может быть, речь идет о разных видах? Может быть, африканцы приводят красную окраску специально, чтобы придать священный характер этому животному?

7//6

…Вдалеке от Москвы, от балета «Красный мак»… — Бендер резюмирует туристические достопримечательности Москвы. «Красный мак» — советский балет, в котором фигурируют Восток, классовая борьба и мировая революция. Автор музыки — Р. М. Глиэр (1875–1956). Был поставлен в Большом театре в 1927, с Б. В. Гельцер в заглавной роли, и продержался в репертуаре более тридцати лет. Содержание его сводится к следующему:

Какое бы оно ни было, оно остается для нас загадкой. И может быть, какому-нибудь натуралисту будущего, как в романе Конан Дойла, удастся открыть ящик с неведомым существом на заседании зоологического общества и приоткрыть тайну живого птеродактиля…


«Советский корабль приходит в китайский порт. Его прибытие вызывает горячие симпатии к СССР со стороны трудящихся и озлобление в среде европейцев и китайской буржуазии, боящейся «разлагающего влияния большевиков». Против советских моряков организуется заговор, расстраиваемый китайской артисткой Тая-Хоа («Красный мак»). Озлобленные неудачей заговорщики убивают Тая-Хоа; умирая, она завещает окружающим ее трудящимся бороться за революцию» [КН 39.1927].


Глава 5. ТРЕТРЕТРЕТРЕ, ВУРУПАТРА И К°

«Красный мак» занимал в музыкальной жизни 20-х гг. примерно такое же место, как «Бронепоезд 14–69» Вс. Иванова на драматической сцене [см. ЗТ 8//18]. Критика приветствовала его как образец современного искусства, взращенного на революционных идеях и вместе с тем не уступающего классике по добротности художественной выделки. «Вся Россия обсуждает «Красный мак»» [Rukeyser, Working for the Soviets, 73; действие в 1929]. Балет Р. Глиэра, как и пьеса Вс. Иванова, демонстрировался гостям Москвы в ряду достижений социалистической культуры. Французский корреспондент передает слова пожилой дамы, встреченной в поезде: «Какой прекрасный город Москва! Вы видели «Красный мак», последний балет Большого театра? Первая картина изумительна» [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets].

Поразительная ситуация сложилась в зоологии. Пока наши зоологи собираются изучать то или иное животное или хотя бы проверяют слухи, эти живые ископаемые (возможно, это последние особи!) исчезают с лица Земли. И изучать можно будет только останки. Может быть, именно из-за этой глухоты многие вопросы науки до сих пор остаются нерешенными. То же и в истории зоологии Мадагаскара, «удивительной страны», как о ней сказал натуралист Филиберт Коммерсон, спутник знаменитого Бугенвиля.



Несмотря на большую популярность балета, некоторые знатоки критически отзывались о его музыкальных достоинствах. В изданных в США мемуарах Д. Д. Шостаковича (степень подлинности которых до сих пор является предметом споров) цитируется острота И. И. Соллертинского, который, перечисляя в публичной лекции музыкальные произведения на китайские темы, сказал: «Ну и потом имеется, извините за выражение, «Красный мак» Глиэра» [Shostakovich, Testimony…]. Заметим, что соавторы также отзываются об этом балете с явной иронией: «…четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру «Красного мака»…» [см. ДС 18//2].

Вурупатра сира де Флакура и птица арабских эмиров

7//7

Когда в 1658 году адмирал Этьен де Флакур выпустил «Историю Большого острова Мадагаскар», подытожившую его долгое пребывание в этом уголке Земли, в ней оказалось множество самых невероятных сведений, воспринимаемых как басни путешественников, и их правдивость была установлена лишь спустя века. Говоря о птицах, «населяющих леса», Флакур, например, писал: «Вурупатра — большая птица, живущая в Ампатрах, кладет яйца, как страус, в наиболее пустынных местах. [49].

После Флакура и другие путешественники писали об огромной птице, и их тоже назвали фантазерами. И она тоже несла яйца, большие, чем те, что «производят» страусы, и местные жители использовали их как посуду. Вот что пишет Фердинанд фон Хохштеккер: «Мадагаскарцы приехали на Маврикий, чтобы купить ром. Тара, которую они привезли с собой, представляла собой скорлупки яиц, в восемь раз больших, чем страусиные, и в 135 раз больше, чем куриные; они вмещали более 9 литров. Они рассказали, что яйца эти иногда находят в пустынных районах, да и птиц изредка видят».

…От антикварных магазинов… — Конец 20-х гг. отмечен расцветом моды на предметы старины среди различных слоев населения. Государственная и частная торговля антиквариатом приобрела широкий размах. «В 1928 году — в Москве, в Ленинграде, по губернским городам — возникли лавки старинностей, где старинность покупалась и продавалась — ломбардами, госторгом, госфондом, музеями» [Б. Пильняк, Красное дерево, гл. 5]. Власти начали массовую реализацию вещей, конфискованных в годы революции у аристократии, буржуазии и церкви. Антикварный магазин этих лет, как и описанный в ДС мебельный аукцион, — своего рода археологический раскоп исчезнувшего мира. Его витрины со второй половины 20-х гг. стали соперничать с музеями по богатству старинных ювелирных изделий, произведений искусства, икон и реликвий. Иностранцы описывают, среди прочего, большую выставку-продажу декоративных яиц Фаберже весной 1927. По их словам, люди всех классов и званий: «рабочие, прислуга, крестьяне, возвращающиеся с рынка, молочники с пустыми бидонами, мелкие служащие, интеллигенты, нэпманы» — образовали длинные очереди у прилавков, где были выставлены драгоценные артефакты с императорскими и дворянскими вензелями ⁴.

Ясно, что все это воспринималось как анекдоты. Если страус высотой в 2 метра 50 сантиметров считался гигантской птицей-монстром, то что же говорить о великане, несшем яйца в восемь раз большие, чем страус?

Как полагали востоковеды, эти слухи были не чем иным, как эхом легенды о птице Рухх из сказок «Тысячи и одной ночи», страшного существа, заслужившего сомнительную репутацию у арабских мореходов. Она так огромна, говорили о ней, что, когда появлялась на небе, возникала тень: крылья закрывали солнце. Она так сильна, что может схватить слона и поднять его в воздух, а на рог наколоть сразу несколько животных. Бывало, она уносила целые суда с экипажами…

С конца 20-х гг. государственная антикварная торговля все больше ориентируется на иностранцев с их валютой, и русские культурные ценности широким потоком устремляются за границу. Комиссионные магазины возникают при крупных столичных отелях, специализируются на обслуживании дипкорпуса и нанимают в качестве продавцов и экспертов бывших аристократов, знающих языки (в повести А. Н. Толстого «Гадюка» фигурирует «бывший офицер, теперь посредник по купле-продаже антиквариата»). Несмотря на запреты и притеснения со стороны государства, не менее бурно развивалась и частная торговля предметами старины. Ценные вещи попадались здесь сравнительно редко, преобладал случайный хлам, приносимый на продажу обнищавшими «бывшими людьми». Но и на него находился немалый спрос среди охваченного антикварной жаждой населения. [Громов, Перед рассветом, 22; Талызин, По ту сторону, 208–211; Despreaux, Trois ans chez les Tsars rouges, 185–188, 230–232; Slonimski, Misère et grandeur de la Russie rouge, 133; Chadourne, L’URSS sans passion, 34–35].

Во время своего второго путешествия Синдбад Мореход встречался с этой птицей, после того как нашел яйцо. Оно было 50 шагов шириной!

7//8

Когда Геродот писал о гигантских африканских птицах, их размеры казались более скромными: египетские жрецы говорили ему о расе летучих гигантов, живших по ту сторону истока Нила, и у них была сила поднять человека. Вспомним, что самый крупный орел в состоянии поднять существо не больше кролика…

…и знаменитой картины художника Репина «Иван Грозный убивает своего сына»? — На картине И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван» (1885; Москва, Третьяковская галерея) изображен царь Иван IV, обнимающий царевича Ивана, которого он в припадке гнева смертельно ранил посохом. Картина прочно входила в быт 20-х гг.; один из очеркистов упоминает репродукцию ее в числе того, что «обычно висит» на стенах общежитий [Евг. Габрилович, Опыт портрета, Пж 17.1930].

В качестве одной из столичных достопримечательностей картина «Иван Грозный и сын его Иван» привлекала толпы туристов; зарубежные посетители Третьяковки неизменно выделяли ее наряду с не менее популярными «Богатырями» и «Боярыней Морозовой» [Fabre Luce, Russie 1927, 31–32; Wartanoff, Un russe retrouve son pays, 96]. Для малоискушенных в живописи людей «Иван» часто бывал единственной запомнившейся картиной, чему способствовал как ее кровавый сюжет, так и эпизод ее почти-уничтожения неуравновешенным посетителем (об этом двойном насилии с большим чувством рассказывают, например, члены группы шведских эсперантистов в 1926 [Adamson, Från Lenins stad…]).

Марко Поло в четырнадцатом веке из уст Кублай-хана услышал отголоски той же сказки. Азиатский властитель показал ему перья птицы «длиной около 20 метров» и два яйца значительных размеров. И добавил, что Рок происходит с острова Мадагаскар на южной стороне. Таким образом, рассказы о птице Рухх и мальгашские легенды совпали во времени и пространстве. Но казалось невероятным, что птица весом в несколько сотен килограммов может подняться в воздух. А ведь считалось, что если птица — должна непременно уметь летать. И птица Рок, она же вурупатра, была объявлена басней.

В записной книжке Ильфа встречаем перевод репинского сюжета на идеологизированный язык 20-хгг.: «Иоанн Грозный отмежевывается от своего сына (Третьяковка)» [ИЗК, 286]; структурный анализ этой остроты см. в: Щеглов, Семиотический анализ…].



7//9

Яйца эпиорниса

Шли годы, и в 1834 году французский путешественник Гудо подобрал на острове половинки скорлупы невероятных размеров, служащие бутылками для местных жителей. Он сделал рисунок и послал его в 1840 году в Париж орнитологу Жюлю Верро. Тот, исходя из одного лишь вида яйца, нарек птицу, его снесшую, эпиорнисом, «большой птицей».

Все туристы как туристы, бегают по Москве, покупают в кустарных магазинах деревянные братины. — Братина — старинный сосуд для питья, популярное изделие кустарной промышленности. Расписные деревянные изделия были в те годы горячим товаром для инрстранных туристов. «Особенно охоч до изделий семеновского кустаря дядя Сам. Америка — главный потребитель. Богатый заморский покупатель требует всякий товар, раскрашенный хохломским узором, — ковши и поставцы, клубошницы и братины…» [Д. Фибих, Киноварь на золоте, НМ 03.1930]. «Пришли два немца и купили огромный кустарный ковш с славянской надписью: «Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд»» [ИЗК, 275; запись начала 1930].

7//10

Через несколько лет это имя, вызвавшее поначалу подозрения, было узаконено, когда Дюмарель в 1848 году увидел целое яйцо в окрестностях Диего-Суареса. «В него вмещалось 13 бутылок жидкости».

В таком случае заседание продолжается… — О происхождении крылатой фразы «заседание продолжается», связанной с террористическим актом во французском парламенте, см. ДС 8//28.

И вот в 1851 году наконец было официально признано, что на острове водились гигантские птицы: капитан торгового судна Малавуа привез в Парижский музей два яйца 32 сантиметров длины и 22 — ширины. Они вмещали около восьми литров (8 страусиных и 140 куриных яиц). Из одного такого яичка можно сделать омлет для 70 человек.

7//11

Спустя еще несколько лет известный путешественник Альфред Грандидье вывез из болот Амбалисатры неопределенного вида кости, принадлежавшие, на первый взгляд, какому-то толстокожему. Но исследования показали, что это птичьи кости («птицы-слона»). Если честно, то орнитологи не очень удивились, ибо еще за несколько лет до этого Р. Оуэн описал моа по костным остаткам из Новой Зеландии. Основываясь на имеющемся материале, Исидор Жоффрей Сент-Илер описал вид Aepyornis maximus.

Некоторые любят табуретовку… Одним словом — любой из полутораста самогонов, рецепты которых мне известны. — «Табуретовка», во всяком случае по словообразовательной модели, восходит к сатириконовскому юмору. В разделе «Волчьи ягоды» упоминаются (с некоторыми преувеличениями) типы водок, изготовлявшиеся в военные годы из любых подручных материалов, например, «динамитовка» [НС 21.1915: 4]. Другие фантастические названия водок, образованные по этой модели («бандитовка», «офицеровка», «младенцовка») мы встречаем у А. Аверченко — в мрачном антибольшевистском фельетоне «Артистка образца 1922 г.» [в его кн.: Двенадцать портретов…, 83–84; действие в Одессе] и в рассказе «Спиртная посуда» [из сб.: Волчьи ямы].

На самом деле эпиорнис вовсе не больше моа по росту (рост моа — 2 метра 50 сантиметров). В Парижском музее имеется восстановленный скелет эпиорниса — 2,68 метра. —Но и это очень большой рост.

Если честно, то прямой связи между ростом птицы и ее яйцом нет. Вспомните киви из Новой Зеландии: ее яйца сравнимы со страусиными, а сама птица не крупнее курицы. А по весу получаются такие данные: 440 килограммов для самого крупного эпиорниса и 329 — для моа средних размеров.

«Полтораста рецептов» — видимо, отголосок новелл о Шерлоке Холмсе, который поражает окружающих специализированными познаниями в маргинальных, редко замечаемых сферах быта: «Сорок два известных мне типа велосипедных шин», «Мое знание табачного пепла… моя монография о пепле ста сорока видов сигарного, трубочного и сигаретного табака» и т. п. [Случай в интернате; Тайна Боскомбской долины]. См. также ЗТ 2//23 о четырехстах известных Бендеру способах отъема денег.



Заготовки к самогонному эпизоду: «Две американки приехали в Россию, чтобы узнать секрет приготовления самогона»; «Табуреточный самогон» [ИЗК 229, 274].

Когда исчезают гиганты?

7//12

Изучение костей эпиорниса показало, что в отличие от легендарной Рухх эта — настоящая — птица не умела летать. Как и другие килевые птицы, ее родственники — казуар, моа, эму… Крылья у них были недоразвитыми.

В антракте я снабжу вас вещевым довольствием. — Цитата из армейских уставов (о «полководческо-плутовской» струе в образе Бендера см. ЗТ2//2 и 30). «Вещевое довольствие — обеспечение войск предметами обмундирования, белья, обуви и снаряжения» [Военная энциклопедия, т. 6].

Но ту ли птицу обозначил Флакур под именем вурупатра? Яйца, которые находили в песке в дюнах юга и юго-востока или в тине болот, были подозрительно свежими, будто их снесли только что. Да и кости не казались ископаемыми…

7//13

Они шли посреди улицы, держась за руки и раскачиваясь, словно матросы в чужеземном порту. Рыжий Балаганов… затянул морскую песню. — Группы английских и французских моряков, шагающих с песнями по улице маленького городка, — мотив из «Дома Телье» Мопассана, продолжение «французских» мотивов данной главы [см. выше, примечание 2]. В других местах романа [см. ЗТ 8//37; ЗТ 24//17] антилоповцы уподобляются грешникам, приобщающимся на время к чистой и здоровой жизни на лоне природы, что находит аналогии в той же новелле Мопассана. Поведение спутников Бендера здесь является шуточно-стилизованным, разыгрывающим какую-то усредненную сцену из иностранных романов.

Стали расспрашивать жителей. Те отвечали, что птицы водятся в глухих углах острова, но видят их очень и очень редко. Но натуралисты, находящиеся все еще под влиянием Кювье, не хотят в это верить, поэтому никто сегодня не занимался не только поисками птицы, но и не изучал причины ее исчезновения. Одно очевидно: человек не мог явиться единственной причиной ее гибели, в отличие от истории с моа вурупатру, или воромпатру, не истребляли ради мяса. В легендах об этом нет ни слова (вспомним, как маори с удовольствием рассказывали об охоте на моа с помощью простых пик с каменным наконечником).

7//14

В попытке объяснить гибель эпиорниса доходили до асфиксии, вызванной выходами газа в отдельных областях острова. Но не слишком ли сложно? Скорее всего, дело в самих районах обитания. Климат менялся, человек осушал болота, исчезли последние убежища. Высыхали гигантские болота на высокогорьях Антсирабе и Бетафо. Эпиорнисы забирались все дальше в трясины и гибли там, не находя пищи. Это доказывают их останки, найденные в торфяниках. Ясно, человек ускорил конец воромпатры, она дожила до недавних времен, до 1862 года (когда жители ясно видели ее), не дотянув совсем немного до наших дней.

«Штанов нет». — Фу, как грубо, — сказал Остап, входя, — сразу видно, что провинция. Написали бы, как пишут в Москве: «Брюк нет», прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам. — «Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме: «Штанов нет»» [ИЗК, 181, 230].



Снова о конголезском драконе

Одежда в эпоху начинающихся пятилеток дефицитна и плоха по качеству. Особенно болезненно переживалась нехватка штанов, часто упоминаемая в прессе и мемуарах. «В Ленинграде невозможно купить брюки. Их нет (хроника)» [См 34.1927]. «Сознательному гражданину не придет и в голову покупать себе какую-нибудь буржуазную принадлежность вроде штанов, благо на дверях Ленинградодежды замок и перед замком — хвост человек на двести» [Кольцов, Невский проспект (1928)]. «Правда» в июле 1929 обрушивается на головотяпов, обвиняя их в том, что в магазинах Москвошвея нет ни брюк, ни костюмов, ни пальто. «То была первая пятилетка, и брюки были на вес золота», — сообщает Т. Иванова [Мои современники, 75]. Летом 1930 (время действия ЗТ) положение с одеждой было, по-видимому, особенно тяжелым (см., например, гротескные, со всевозможными преувеличениями, рассказы о бюрократических процедурах, которыми обставлялось ее приобретение совслужащими, в кн.: Grady, Seeing Red, 303).

Разные факторы способствовали гибели не только эпиорниса, но и других видов, например мюллерорниса, гигантского казуара района Анкаратра, центрорниса и многих других. Но не рано ли мы их хороним?

В дискуссиях, шутках, литературе начала пятилеток дефицитные штаны символизировали заземленность, воплощая — в зависимости от политической позиции говорящего — то упрямую реальность, бросающую вызов идеалистическим проектам строителей социализма, то, напротив, новый утилитарный идеал, наподобие бабичевской колбасы, противопоставляемый старомодным гуманистическим ценностям. Аргумент «от штанов» употреблялся обеими сторонами. В «Дне втором» И. Эренбурга (1933) молодой интеллигент Володя Сафонов язвит: «Какое нам дело до планет, когда нет штанов?» [гл. 14]. В романе В. Каверина «Художник неизвестен» (1931) один из героев, прагматик-коммунист Шпекторов, говорит: «Я строю социализм… Если бы мне пришлось выбирать между моралью и штанами, я бы выбрал штаны», и далее: «А, ты возвращаешься к иллюзиям? И не боишься, что я сейчас скажу о штанах?» [гл. 1 и 2]. Журнал «Смехач» острит, что раньше, мол, было «Облако в штанах», а теперь «Штаны в облаках», в смысле их недоступности [См 31.1928].

Так же как и на соседних островах — Сейшельских и Маскаренских, — здесь водилась гигантская черепаха Testudo grandidieri весом до одной тонны. Она, видимо, стала жертвой засухи. Но если верить Раймону Декари, знатоку фауны Мадагаскара, истребление черепахи не было повсеместным.

«Имеются слухи о наличии в отдельных пещерах юго-запада загадочного существа, которое может оказаться гигантской черепахой, — не идет ли речь о последних представителях Testudo grandidieri?» — пишет зоолог.

7//15

Другой вид: на Мадагаскаре водились гигантские крокодилы, череп которых достигал 80 сантиметров ширины. Есть сведения, что они еще остались здесь.

Тотальное осушение болот привело к исчезновению на острове гиппопотамов. Раньше здесь водились гиганты, напоминающие плейстоценовых бегемотов Африки. Не о них ли писал в 1829 году в книге «Путешествия вокруг света» великий странник Дюмон Дюрвиль, плавая по мадагаскарским рекам? С другой стороны, есть предположение, что именно гиппопотам или, вернее, его образ, трансформированный легендой, послужили основой мифа об цогомби или омбирано — водяном быке, полумуле, полулошади с горбом. Если речь идет о бегемоте, то он сильно изменился в легендах, ибо у цогомби появились огромные висячие уши. К тому же его «одарили» криком, приводящим в ужас кого угодно, а также агрессивными людоедскими повадками. Племена махафали и антрандон, по словам Р. Декари, приписывают ему яйца, на самом деле принадлежавшие эпиорнису.

Магазин мог предложить [Паниковскому] только костюм пожарного… — «Мундир пожарного. Пришлось купить — другого не было» [ИЗК, 240]. Ср. Хуренито, экипирующего своего нищего ученика (Бамбучи) одеждой, которая также оказывается весьма эксцентрической: цилиндр, яркие кальсоны, шоферская куртка [Эренбург, Хулио Хуренито, гл. 7].

Есть слухи и о райлаломена, что означает «отец или предок гиппопотама». Живет он якобы в болотах, и во лбу у него рог. Все это очень напоминает нашего знакомца — конголезского дракона. Может быть, захватчики банту, появившиеся здесь, привезли с собой описания загадочного существа с континента. Обе гипотезы имеют право на существование, и в обоих случаях есть сходство с конголезской рептилией — тело гиппопотама, рог, висячие уши (которые на самом деле могут быть мясистыми наростами по краям головы и видны у дракона с портика Иштар), яйцерождение, говорящие о рептилии, болотное обитание, агрессивный характер и, наконец, дикие крики.

Связи мотива огня и пожара со хтоническими, подземными и рептильными чертами Паниковского были легче уловимы в эпоху, когда проносящийся по улицам конный пожарный обоз был магнетическим зрелищем, способным навести наблюдателя на инфернальные ассоциации, вызывая в памяти образы античных колесниц, запряженных драконами, чудовищами огненной, змеиной и земляной природы. Ср. то место, где в воображении Полесова, назначенного брандмейстером, «земля разверзлась и вороные драконы понесли его на пожар городского театра» [ДС 19//16]. Метафора «конь — дракон» имелась в обиходе и отдельно от пожарного топоса; ср., например: «Жарко, как дракон, дыша густым паром… проносится вороной или буланый красавец» (о конях извозчиков-лихачей) [Успенский, Записки старого петербуржца, 106]. Со своей стороны, мчащийся пожарный обоз мог иметь адские коннотации и помимо драконьей метафоры, напоминая о конных колесницах подземных божеств. Вспомним хотя бы пушкинское «Плещут волны Флегетона…» и несомненно зависимое от него место у А. Белого, где «Каждодневно уносится в Тартар похищенный Хароном сенатор на всклокоченных, взмыленных, вороногривых конях» [Петербург, 333]. Ассоциации, связывающие пожарного с подземным миром, аллюзий на который много в образе Паниковского, таким образом, достаточно основательны.

Если это существо жило на Мадагаскаре, то наверняка могло бы стать одной из первых жертв высыхания болот и озер. Если это, конечно, не гигантская черепаха. Или же гастролер-крокодил с континента…



7//16

Третретретре и человек с собачьей головой

А ну, поворотитесь-ка, сынку! — Начало «Тараса Бульбы» Гоголя: ««А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! [в 1-й ред.: А поворотись, сынку! цур тебе, какой ты смешной!] Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии?» Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших уже на дом к отцу». Гоголевская фраза цитировалась. Например: «А ну-ка, поворотись!» — при встрече двух старых друзей в рассказе М. Слонимского «Черныш» (1925).

Мадагаскар называют землей полуископаемых животных. Ни один другой остров не может стать такой витриной древней истории. Останки зверей, птиц, рептилий нередко оказываются настолько свежими, что многие задаются вопросом: а не живы ли их «обладатели»? Часто легенды и устные традиции утверждают, что люди знают их до сравнительно недавнего времени. Вспомним принцип Геннепа, по которому воспоминания о событиях теряются за два века там, где нет устной традиции. Поэтому настолько велик интерес к воспоминаниям путешественников.

7//17

Флакур кроме эпиорниса писал еще об одном загадочном животном: «Третретретре, или тратратратра, величиной с быка и с лицом человека. Он напоминает танахта Амбруаза Парэ. Это одиночное животное, и жители той страны боятся его и бегут от него…»

— Стой! — кричал Остап, делая гигантские прыжки. — Догоню — всех уволю! — Стой! — кричал председатель. — Стой, дурак! — кричал Балаганов Козлевичу. — Не видишь — шефа потеряли! — Комментатор отмечает параллели с Гоголем: «— Держи, держи, дурак! — кричал Чичиков Селифану. — Вот я тебя палашом! — кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. — Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж!» [Вентцель, Комм, к Комм., 226].

Первая реакция натуралистов была, естественно, однозначная — миф. Никогда на Мадагаскаре не жило ничего подобного, там и обезьян-то настоящих никогда не было. Тем более такого удивительного вида. Значит, кто-то повторил наивные басни Марко Поло и Ктесия?

7//18

Первый камуфляж был снят, когда открыли индри (Indris brevicaudatus), самого крупного из лемуров, отвечающего описанию «человека с собачьей головой». Высотой он около метра, почти без хвоста (обрубок), встает часто на задние ноги, будучи на земле, удивительно напоминает человека. Вытянутая его морда похожа больше на лисью, чем на собачью. Глядя на него, понимаешь, почему члены клана Бетсимарака одновременно и убивали его, и обожествляли, называя бабакото (отец-дитя), считая потомком человека, удалившегося в леса. Добавим, что все лемуры для мальгашей — фади (табу), ибо считается, что это другое воплощение человека. Но, повторяю, индри — самый «человечный» из них.

Первый километр жулики тяжело дышали. — Ср.: «На протяжении первых 3–4 миль оба джентльмена не произнесли ни слова…» [Диккенс, Пиквикский клуб, гл. 9, сцена погони].

7//19

До сих пор вы в моих глазах были брандмейстером. Отныне вы простой топорник. — Брандмейстер — глава пожарной дружины [см. ДС 19//15]. Топорник — рядовой пожарный, выполнявший наиболее опасные и трудные операции, такие, как вскрытие крыши горящего здания. Ср. фигуру бравого топорника Кузьмы в детской книжке С. Маршака «Пожар» (1923): У него лицо в ожогах, / Лоб в крови, подбитый глаз. / Да ему не в первый раз!

Были брандмейстером в моих глазах — острота в широком смысле того же семейства, что «почвовед (бюрократ, головотяп и т. д.) в душе» [см. ЗТ 15 // 7].

7//20

Идея себя изжила. — «Изжить», «изжить себя» — один из распространенных штампов 20-30-х гг. (слово встречается уже у писателей XIX в). Нередок у Ленина: «Этот кризис будет изжит», «Капитализм не может изжить себя мирно» и т. п. Пресса эпохи ЗТ пользуется обеими формами постоянно, заявляя, например, что «диктатура в Испании изжила себя» и призывая изживать обширный круг явлений: недочеты, уклоны, наследие оппортунистического руководства, недоверие крестьянства к власти, волокиту, бюрократизм, иллюзии, рукопожатия и мн. др. Тогда не убивайтесь, не тужите, / Всей слабостью клянусь остаться в вас. / А сильными обещано изжитье / Последних язв, одолевавших нас, — заверяет поэт. В рамках революционной перестройки мира подлежали изжитию многие «фирменные» черты старого быта: «Еще не изжиты остатки старых арестантских традиций» (из очерка о пенитенциарной системе); «Изжить второгодничество в школе» (из статьи о народном образовании); «Необходимо изжить анонимность лубков» (из очерка о советском лубке); «Ставка на «чистого» посетителя с толстым карманом еще не изжита в столовых» (из очерка об общепите); «Чжан Цзо-лин себя изжил» (из хроникальной заметки об убийстве этого китайского деятеля). В современной юмореске «Стертые пятаки: самоучитель для докладчиков» приводятся 12 наиболее употребительных клише газетно-ораторского жаргона, например: «Выявить и изжить», «Пережитки насквозь прогнившего старого мира, которые, однако, выявляются и изживаются». Возникали гибриды вроде «изжить корни» (ср. штамп «вырвать с корнем», ДС 4//5).

[Селищев, Язык революционной эпохи; Ог 10.02.30; Пр 22.08.28, 07.08.30; Б. Пастернак, Когда я устаю от пустозвонства… (1931); Д. Фибих, За решеткой, КН 40.1929; Из 18.08.29; О советском лубке, КН 01.1929; Д. Маллори, За новую кухню, КН 10.1930; Ог 15.07.28; Незнакомец, Стертые пятаки, КН 18.1929; Тур, братья, Эфемерида, в их кн.: Средь бела дня.]

7//21

Хватит с нас триумфов, пальмовых ветвей и бесплатных обедов на постном масле. — В Евангелии от Иоанна [12.2] говорится, что при входе Христа в Иерусалим «множество народа… взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна!» Об ассоциациях Бендера с Христом см. ЗТ 10//7. «Триумфы», возможно, ассоциируются с триумфальными арками, воздвигавшимися в те годы по случаю всевозможных визитов, въездов, проездов и других мероприятий, включавших момент «лиминальности», к которым, конечно, относится и автопробег [см. ЗТ 1// 10].

7//22

Я уверен, что горячая встреча готовится во всех ближайших населенных пунктах. — Остап пользуется клише из газетных репортажей на тему «лицом к деревне». Ср.: «Население всюду устраивало [участникам автопробега] самые теплые встречи»; «Культармейцы говорят о горячем приеме, с которым встретила их деревня» [Неделя Автодора, Пр 03.07.29; Культурное половодье, КН 11.1930].

7//23

Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. — Отметим типичные для тех лет существительные («крылья»), эпитеты («лаковый») и глаголы («сиять», «сверкать», «лететь», «нестись») при описании современных средств передвижения. Ср.: Он черным лаком отливает, / Сияя гранями стекла, / Он в сумрак ночи простирает / Два белых ангельских крыла [В. Ходасевич, Автомобиль (1921)]; «Автобус пронесся дальше своим светлейшим, лакированным, комфортабельным царством» [И. Катаев, Автобус (1929)]; Тогда, растворив в зеркалах рассвет, / Весь в молниях и звонках, / Пылая лаковой желтизной, / Ко мне подлетел трамвай [Э. Багрицкий, Последняя ночь (1932)]; «Лакированные крылья экипажа» [Агеев, Роман с кокаином (1934), гл. 5]. Образ крылатого, летящего автомобиля («авто в облаках») был популярен у одесских поэтов предреволюционных лет; в стихотворении П. Сторицына «Бензиновый Пегас» авто взмывает в облака, расправив радужные крылья [см.: Скорино, Писатель и его время, 45].

В данном эпизоде использован традиционный мотив «экипаж и пешеход», когда один из двух партнеров проезжает в экипаже (карете, автомобиле, поезде…)» а другой грустно следит за ним с обочины дороги (тротуара, платформы…). Фигура пешехода, провожающего глазами или тщетно пытающегося преследовать экипаж, выражает тему неуд ачливости, обездоленности, униженности, «невхожести» в тот мир, к которому принадлежит другой, а также тему «разошедшихся судеб» ранее близких людей (двух друзей, любовников, родственников и проч.), из которых один устремляется к какой-то иной, более яркой жизни, другой же остается в прежнем состоянии. Примеры многочисленны: «Максим Максимыч» Лермонтова (Максим Максимыч на дороге, Печорин в коляске), «Нос» Гоголя (майор Ковалев видит нос проезжающим в карете), «Воскресение» Толстого (Катюша на платформе, Нехлюдов в вагоне), «Анна на шее» Чехова (Анна в поезде, ее отец и братья на перроне; Анна в дрожках, отец и братья на тротуаре), «Тройка» Некрасова и ми. др. В романах Ильфа и Петрова данный мотив встречается несколько раз, выражая типичную для ДС/ЗТ тему «непричастности», аутсайдерства героя; ср. ДС 39 (Бендер и журналисты из «Станка» на автомобилях), ЗТ 30 (Бендер выброшен из поезда, не взят в самолет).



Примечания к комментариям

¹ [к 7//1]. Самым популярным отчеством мужика еще со времен Козьмы Пруткова было «Пахомыч» (Трясясь Пахомыч на запятках…). В советское время пародисты стали подставлять в эту сермяжную формулу редкие или иностранные имена. Помимо данного места романа, ср. пародию В. Ардова на рассказы из жизни «на местах»: «председатель колхоза Анемподистыч», «соседка — старая Елпидифоровна», «сварливая Мелитоновна» [Литературная штамповка, или Пиши как люди! // В. Ардов, Цветочки, ягодки и пр., 265–269].

² [к 7//1]. Некоторые другие примеры пародий на злоупотребление «местными» словами мы находим у бывших сатириконовцев, например, в фельетоне О. Л. Д’Ора: «Шмаруя и шмурыгая, Василий базыкался и крепко шуровал…» и т. д. [Хроника литературных мод, См 28.1927]. Или крайнее преувеличение в рассказе Арк. Бухова: «Игнатий задрюкал по меже. Кругом карагачило. Сунявые жаворонки пидрукали в зукаме. Хабындряли гуки. Лопыдряли суки. Вдали мельтепело» и т. д. [Рождение языка (1935) // Арк. Бухов, Жуки на булавках].

³ [к 7//1]. Сходным образом очерк М. Кольцова об открытии Шатурской ГЭС начинается с образцов двух альтернативных стилей, в которых можно было бы описывать это событие, — напыщенно-газетного и «крестьянского». Второй напоминает стиль «середнячка» из ЗТ, уступая ему, однако, в чистоте и отточенности: «Неуемной кондовой тоской притаилось корявое расейское болото. Истошно булгачат кулики и смертушки окаянной ждут, когда неистовая шатуркина глотка чебурахнет в огненное чрево толстущие охапки взопревшей торфины…»[Рождение первенца (1925), в кн.: Кольцов, Сотворение мира]. Пародия Ильфа и Петрова остается непревзойденной.

⁴ [к 7//7]. Подтверждается рисунком Б. Ефимова, где в очереди на аукцион старинных вещей стоят, наряду с иностранными дипломатами, советские обыватели: бабка в платке, с кошелкой, зощенковский пролетарий в шапке-ушанке, с флюсом, и др. [Чу 03.1929].

8. Кризис жанра

8//1

Внизу на тарелочке лежал незнакомый город. Он был нарезан аккуратно, как торт. Разноцветные утренние пары носились над ним. — Вид сверху на город— элемент романтического путевого ландшафта. Ср.: «Взобравшись на холм, я увидел прелестную приветливую долину и в ней порядочных размеров городок» [Гофман, Эликсиры дьявола: Дорожные приключения]. «С одного из первых холмов я еще раз посмотрел вниз, в долину, где Остероде со своими красными крышами выглядывает из чащи зеленых сосновых лесов, как мшистая роза» [Гейне, Путевые картины, 95].

В разговорах аферистов у О’Генри планируемый объект грабежа — Нью-Йорк — видится как сладкое, приберегаемое на десерт блюдо. «I’d been saving New York for dessert», — говорит один, а другой возражает: «It don’t dawn upon me that [the city] is ours with a cherry in it». (В переводе сатириконовца В. Азова: «Я берег Нью-Йорк для десерта… — Мне не кажется, что он так уж и лежит перед нами готовый: пожалуйте, мол, меня кушать».) В ЗТ городок, подлежащий «эксплуатации» жуликами (см. далее: «Райская долина. Такие города приятно грабить рано утром, когда еще не печет солнце… Сейчас как раз раннее утро»), также уподоблен сладкому — нарезанному на тарелочке торту. (Параллель указана М. В. Безродным.) ¹

8//1а

…Легчайшее посвистывание почудилось спешившимся антилоповцам. Очевидно, это храпели граждане. — Античная параллель; критикуя нравы жителей города Тарса, Дион Хризостом дает гиперболизированную картину коллективного храпа всего населения; звук этот он считает признаком бесстыдства, лени и распущенности [речь 33].

8//2

— …Все те же сны! Те же самые сны! — Реминисценция из «Бориса Годунова»: «Григорий (пробуждается): Все тот же сон! возможно ль? в третий раз / Проклятый сон!

8//3

— Снятся, проклятые… — Фраза с аллюзией на нечистую силу, как это видно из гоголевских параллелей: «[Городничий: ] Раз как-то случилось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того всю ночь снились, проклятые» [Ревизор, д. 3, явл. 5]; «…Всю ночь мне снился, окаянный» [Коробочка, Мертвые души, гл. 3]. Ср. сходный строй фразы: «— Нет спокоя, проклятые! — проворчал он с гневом на кого-то» [кн. Н. А. Болконский — Война и мир, III.2.3].

Как реакция отсталых персонажей на советские новшества формула встречалась до Ильфа и Петрова. «Замучили, окаянные», — стонет дьячок, жалуясь батюшке на засилье политграмоты [Булгаков, Главполитбогослужение (1924), Ранняя несобранная проза]. «Фу, чорт, жужжит, проклятый!» — подпись под напоминающим о Хворобьеве рисунком «Бессонница в летнюю ночь», где старорежимный (с моноклем в глазу) старик никак не может заснуть в своей постели из-за кружащего над домом аэроплана [ТД 09.1927].

8//4

Бендер удивленно разглядывал странного человека с бакенбардами, которые можно найти теперь разве только на министерском лице швейцара консерватории. — Когда швейцар, кучер, дворецкий или иное лицо, совмещающее функцию прислуживания с важностью осанки, уподобляется сановнику, министру, генералу, даже монарху (или наоборот), то перед нами знакомое гнездо метафор из литературы XIX–XX в. Мы встречаем его у Гоголя в повести о капитане Копейкине («Один швейцар уже выглядит генералиссимусом: вызолоченная булава, графская физиономия…») и у Б. Зайцева («Капельдинеры в Большом театре, похожие на министров» [Москва, 12]). Формула эта имелась и в западной литературе: например, у Диккенса метрдотель похож на архиепископа Гринвичского [Наш общий друг, IV.4].

В советские годы эти довольно затертые метафоры пригодились для десакрализации имперского прошлого: «Заведующий пивной с красивой проседью в бороде Александра Ш» [Чумандрин, Фабрика Рабле, 299]; Сидит извозчик, как на троне [Заболоцкий, Столбцы]; «Представительный старик с генеральскими бакенбардами — издательский мажордом, славившийся своим умением улаживать скандалы» [Каверин, Скандалист];

«Царь, похожий на лихача, окруженный старшими дворниками в поддевках и бляхах и коронационными бурятами» [О. Мандельштам, 1-я международная крестьянская конференция, Собр. соч., т. 2: 201]; «Царь с бородой, как у дворника» [Катаев, Растратчики, гл. 4]. Для Европы подбирается вариант без бороды: «Портье [в берлинском отеле] похож на императора Наполеона» [Бабель, Блуждающие звезды].

Как заметил комментатору Д. Аране, мода на бакенбарды — в подражание Александру II — через сановников и генералов докатилась до унтер-офицеров, которые после армии часто шли в швейцары, капельдинеры и т. п., сохраняя на лице моду предыдущего царствования. Отсюда и соответствующие уподобления. Ср.: «Швейцар Лукьянов, с седыми усами и бакенбардами под Александра II (помнит еще Плевну)» [Зенкевич, На стрежень, 393]; «Дедушка отпустил бакенбарды и стал походить лицом на императора Александра II» [Катаев, Кладбище в Скулянах, действие в 1865]. Эта историческая справка применительно к России, разумеется, не отменяет чисто типологических причин живучести мотива (контраст маленькой должности и величественного оформления лица).

8//5

— Чур меня, чур! — воскликнул он с шаляпинскими интонациями в голосе. — Все тот же сон! А-а-а! — Реминисценция из оперы М. Мусоргского «Борис Годунов»: «Кто это там в углу?.. Чур, чур, дитя!»

8//6

[Остап]…подхватил бакенбардиста в свои могучие объятия. — Бакенбардист — слово из литературного языка конца XIX-начала XX в., часто встречающееся, среди прочих, у Н. Лейкина, С. Юшкевича, в мемуарах М. В. Добужинского и др.

8//7

Позавчера мне… снились похороны микадо, а вчера — юбилей Сущевской пожарной части. — В XX в. похороны японского императора (микадо) происходили дважды: в июле 1912 скончался император Мутсухито, в декабре 1926 — его сын Иошихито, последние годы бывший не у дел из-за психической болезни. Оба раза кончина микадо и траурные церемонии получали освещение в русской и советской печати, а словосочетание «похороны микадо» на много лет стало одним из обкатанных клише русской речи. Мутсухито был знаком публике со времен русско-японской войны, когда его имя часто упоминалось в статьях и сатирических куплетах. Но и кончина его менее яркого преемника не прошла незамеченной: в частности, на нее откликается новелла В. Каверина «Друг микадо» (1927).

В иллюстрированных журналах 1912 и 1927 смаковались детали похорон японского монарха, например, погребальная колесница, которая «имеет в колесах музыкальные приспособления, издающие печальные стоны. Запряжена колесница восемью парами быков». Насколько этот церемониал запал в память современников, видно из очерка Ю. Галича, написанного 20 лет спустя: «Похороны микадо [в 1912] происходили по всем правилам старинного японского ритуала. Двухколесную колесницу, сработанную со специальным мелодическим скрипом, тащили огромные черные волы, обреченные после похорон на голодную смерть». Из фельетона Дон-Аминадо мы узнаем, что упомянутая Остапом тема была стандартным предметом разговоров в эмигрантских (как, вероятно, и в советских) салонах в 1927: «Пришли мы к Вере Николаевне в гости. Сидим, пьем чай с вареньем и, конечно, ведем интеллигентный разговор — что-то о похоронах Микадо». [Кончина микадо, Ни 31.1912; Ст 42.1912; Похороны японского микадо, КП 15.1927, с фотографией колесницы; Ю. Галич, Дорога богов (японские акварели) // Ю. Галич, Гусарские сказки, 104-06; Дон-Аминадо, О суевериях (1927), в его кн.: Наша маленькая жизнь, 458.]

Советская пресса не обходила своим вниманием не только похороны, но и коронации микадо (см., например, фотозаметку на эту тему под заглавием «Растрата народных денег» в КП 01.1929).

Публично справляемые юбилеи пожарных частей и дружин — с шествиями, музыкой, маневрами, молебнами и торжественными актами — почтенная дореволюционная традиция, не менее помпезная, чем предыдущая. Соблюдалась она и в советское время, разумеется, за вычетом молебнов. Среди отражений этого зрелища в прессе укажем на описания юбилеев пожарных обществ в «Ниве» [Ни 26.1906] и журнале «Пожарное дело» [18.1914], а после революции — фотоотчет о параде на площади Урицкого (бывшей Дворцовой) в честь 7-летия Ленинградской пожарной команды [КП 41.1925] или рассказы и фельетоны из современной жизни [Н. Никитин, Юбилей, НМ 10.1926; Н. Погодин, Из жизни чудаков, Чу 27.1929, и др.].

8//8

— А не снился ли вам приезд государя императора в город Кострому? — Посещение Николаем II Костромы состоялось в мае 1913 в рамках поездки царской семьи по Волге в дни 300-летия династии. Император осмотрел Ипатьевский монастырь, где в 1613 посольство из Москвы просило Михаила Федоровича принять венец. Ради точности отметим, что министр двора Фредерикс (см. ниже) не сопровождал императора в этом путешествии: его заменял князь Кочубей. Один из распорядителей поездки князь В. Н.Шаховской рассказал о ней в мемуарах, представляющих собой образец верноподданного мышления вполне в духе Хворобьева:


«При колокольном звоне всех церквей, криках толпы, гудков и сирен, пароход «Межень» с Императорским Штандартом отошел медленно от [Нижегородской] пристани и направился в Кострому. С берега толпа пела гимн и затем Волжскую песню «Вниз по матушке по Волге»… Вечером на следующий день мы прибыли в Кострому… Путешествие Царской Семьи по Волге вызвало удивительный патриотический подъем среди приволжского населения. Настроение масс было везде совершенно исключительно восторженное. Везде праздничное убранство, бюсты Царя Михаила Федоровича и Государя Императора, трогательные надписи: «Боже, Царя храни», «Царствуй на многие годы», «такое-то земство своему Государю бьет челом» и т. п… Народ сливался в одном чувстве обожания Монарха… Народ густыми массами стекался на берег, проводил ночь под открытым небом; с приближением Царского парохода несмолкаемое ура и национальный гимн неслись по пути. Толпы лезли в воду, чтобы приблизиться к пароходу. Как было Государю не верить в глубокую преданность русского народа?» [Шаховской, Sic transit…, 42–43; то же в изд.: Барк, Главы из воспоминаний, 72–73].


8//9

Государь-император, а рядом с ним, помнится, еще граф Фредерикс стоял, такой, знаете, министр двора. — Владимир Борисович Фредерикс (1838–1927) — граф, министр императорского двора в 1897–1917, ближайший сотрудник и личный друг Николая II. По словам французского посла в России Мориса Палеолога, Фредерикс


«был настоящим олицетворением придворной жизни. Никто другой из царских подданных не удостоился стольких титулов и наград; он министр по делам двора и личного штата императорской семьи, царский адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета… Вся жизнь его протекла во дворцах, в церемониях, в каретах и процессиях, среди золотых кружев и украшений… Ему известны все тайны монаршей семьи. От высочайшего имени он раздает почести и отличия, выносит приговоры и назначает наказания. Великие князья и княгини окружают его льстивым вниманием, ибо он распоряжается их штатом, заминает их скандалы и платит их долги. Обладая прекрасными манерами и тактом, он, как это ни трудно в его положении, ухитрился не нажить себе личных врагов. Ко всему этому следует добавить, что в свое время он был одним из красивейших мужчин, отлично ездил верхом и одержал бесчисленные победы над женскими сердцами. Он и в пожилом возрасте сохранил стройную фигуру, красиво опущенные вниз усы и приятные манеры… Он идеально соответствует своей должности арбитра в вопросах ритуала и традиций, манер и этикета» [цит. по кн.: Massie, Nicholas and Alexandra, 121, 525].


О внешности графа Фредерикса и о месте его рядом с императором (безошибочно указанном Бендером) другой мемуарист пишет: «Его импозантная, хотя и старая фигура [с голубой Андреевской лентой через плечо, которую, вместе с орденом св. Андрея Первозванного, имели лишь высшие сановники и особы царской фамилий] как-то сразу запоминалась, может быть еще и потому, что он часто находился именно там, где находился Государь» [Пантюхов, О днях былых, 155]. Фредерикс как спутник государя упоминается в повести С. Заяицкого «Жизнеописание С. А. Лососинова» [II. 9], где есть и другие переклички с данной главой ЗТ; см. ниже, примечание 23.

8//10

Простите, вы не социалист? Не партиец? — Партиец — восходящее к языку старых революционеров и в 20-30-е гг. общеупотребительное именование члена ВКП(б). «Из райкома вышел партиец, очень неавантажного виду, но, как водится, с портфеликом», — так начинается известный роман того времени, где термины «партиец», «партийка», «беспартийный» употребляются едва ли не чаще, чем «человек», «мужчина», «женщина» [Семенов, Наталья Тарпова].

8//11

Я беспартийный монархист. Слуга царю, отец солдатам. В общем, взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать… — «Беспартийный монархист» — выражение каламбурное, т. к. эпитет употреблен одновременно в смысле дореволюционной думской номенклатуры («не принадлежащий ни к одной из политических партий») и в советском смысле («не член партии большевиков»).

Первая цитата — из «Бородина» Лермонтова: Полковник наш рожден был хватом: / Слуга царю, отец солдатам… Строевая песня «Бородино» (музыка Н. П. Брянского) часто исполнялась военными хорами. Ср. также нередко цитировавшиеся слова из записной книжки Достоевского: «Я, как и Пушкин, слуга царю…»[Поли. собр. соч., т. 27: 86]. Пародийных отзвуков личности и биографии Достоевского в ДС/ЗТ немало [см. ДС 8//12; ДС 20//4 и мн. др.]. Бендеровская фраза могла вызывать в памяти также формулу «слуга царя и отечества», обозначавшую солдата.

Вторая цитата — из юнкерской песни: Взвейтесь, соколы, орлами, / Полно горе горевать! / То ли дело под шатрами / В поле лагерем стоять! // От рассвета до заката / С полной выкладкой идем. / Пообедаем, ребята, / — Песню звонкую споем… // Лагерь — город полотняный, / Морем улицы шумят, / Позолотою румяной / Медны маковки горят… [текст в кн.: Чернов, Народные русские песни и романсы, т. 1]. Песня входила в строевой репертуар военных училищ: «Запели старую юнкерскую, какую певали всей ротой, когда шли на тактические учения или топографические съемки: — Взвейтесь, соколы, орлами…» [Уваров, Лихолетье]. Выпускники кадетских училищ генералы А. Деникин и П. Н. Краснов вспоминают ее с теплотой и гордостью. Из записок генерала Краснова: «Рота идет по пыльному полю. Впереди песельники хорошо, по-нотному, поют: «Взвейтесь, соколы, орлами…» Сколько лет раздается и звучит над полем эта самая песня?.. С возвышенности открывается широкий вид на Главный лагерь, на бесконечные ряды белых палаток. Искорками горят на солнце медные шишечки палаточных верхов. Блестят, звездочками играют штыки ружей песельников» [Краснов, «Павлоны»; ср.: Деникин, Старая армия, 24, 67]. «Взвейтесь, соколы» удержалась как строевая песня и в Советской армии. Комментатору доводилось петь ее в военном лагере полстолетия назад.

Нахальное сцепление лозунгов и цитат, применяемое Бендером, было в ходу у Гудковских юмористов: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Кто не трудится, тот не ест, и вообще мир хижинам, война дворцам!» или: «Мы — старые общественники-революционеры. И вообще, вихри враждебные веют над нами…» [Катаев, Птичка божия, Сорвалось (1924), Экземпляр (1926)].

8//12

— Чайку, чайку не угодно ли? — Ср. эту формулу гостеприимства в описаниях старой жизни: «Чайку еще не прикажете ли?»; «Чайку попить не желаете ли со мною?» [И. Салов, Мельница купца Чесалкина // Русские повести XIX века 70-90-х годов, т. 1; М. Горький, Н. А. Бугров // М. Горький, Портреты]. По словам мемуариста, знатока русской жизни, приглашение неожидавшемуся гостю: «Да вы не хотите ли чаю?», независимо от степени знакомства и симпатии, — непременная часть старомосковской культуры. «Не угостить захожего человека чаем считалось в Москве верхом ненужной жесточи и скаредности» [Дурылин, В своем углу].

8//13

На стенах висели портреты господ в форменных сюртуках. Судя по петлицам, господа эти служили в свое время по министерству народного просвещения. — Для воспитанников старой гимназии форма учителей была одним из ярких ранних впечатлений (ср. также выше в ЗТ: «…под бакенбардами не было ни синего вицмундира… ни петлиц с золотыми звездами статского советника…»). Почти те же детали — синий мундир, пуговицы, петлицы, звезды — находим в мемуарах ряда современников:


«Сюртук… синий зимой, сверкающий белизной весной и летом, белизны только что выдавленных цинковых белил. Пуговицы золотые, 12 в два ряда и сзади, у разреза сюртука. На обшлагах тоже по две пуговицы, 14 больших и 10 маленьких, и все с двуглавыми орлами… Учитель рисования в синем сюртуке министерства народного просвещения с золотыми пуговицами был одной из колонн, подпирающих здание Российского Просвещения» [Милашевский, Вчера, позавчера, 10, 26].
«Учителя у нас в гимназии носили форму: длинные синие сюртуки с золочеными пуговицами министерства народного просвещения, в синих бархатных петлицах белели серебряные звездочки, обозначавшие чин. Преподаватели были чиновники. У статских советников звездочки были похожи на сильно увеличенные снежинки… Один или два учителя позволяли себе являться в гимназию в пиджаках, с маленькими щегольскими ромбовидными университетскими значками на груди. Впрочем, их пиджаки были тоже с золочеными пуговицами и звездами на бархатных петличках, так что это, собственно, были не пиджаки, а скорее форменные тужурки… Учительский цвет был темно-синий» [В. Катаев, Разбитая жизнь, 291].
«…[Попечитель одесского учебного округа] в многоугольнике синего мундира… с двумя жирафами пуговиц… с синим бархатом петлиц… и со звездами статского советника… звездами-сороконожками» [Олеша, Ни дня без строчки, 80, 84]. Сходная «зооморфизация» форменных пуговиц также у В. Инбер: «Попечитель… в синем сукне и хищных пуговицах» [Инбер, Параллельное и основное, Ог 15.09.29].


Казенный мундир был принадлежностью разных классов чиновников, служащих и учащихся в царской России. Упоминаниями о вицмундирах и других униформах и опознавательных знаках разных ведомств пестрят страницы Гоголя, Достоевского, Чехова. С. Горный, воссоздающий из массы бытовых деталей поэтический образ ушедшей эпохи, пишет:


«Необыкновенное количество было тогда всяких форм: чиновники акцизные, почтовые, педагоги, министерства внутренних, казначейства… Все разные формы, значки на шапках, петли на воротниках. Молоточки и кирки — вензеля на погонах, тужурки, сюртуки, кителя. Зеленоватые, синие — у почтовых желтые — канты, кой у кого даже узкие «штатские» погоны. А судейские? Совсем особая форма. Вся Россия ведь была полна форменным людом, кокардами, фуражками, петельками» [Ранней весной, 172, 292].


Форменным пуговицам посвящает целую энциклопедическую статью В. Катаев:


«Дутые студенческие десятки с накладными орлами. Офицерские пятки с чеканными орлами. Коричневые — коммерческого училища, с жезлом Меркурия, перевитым змеями, и с плутовской крылатой шапочкой. Светлые мореходные со скрещенными якорями. Почтовотелеграфные с молниями и рожками. Артиллерийские с пушками. Судейские со столбиками законов. Медные ливрейные величиной с полтинник, украшенные геральдическими львами. Толстые тройки чиновничьих вицмундиров. Тончайшие писарские «лимонки» с острыми, режущими краями. Толстые ординарки гимназических шинелей с серебряными чашечками» [Белеет парус одинокий, гл. 33].


«Судя по петлицам», «служить по ведомству (министерству)» — штампы чиновничьей темы. Ср. у Гоголя: «Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить в Сенате или, по крайней мере, по юстиции» (вариант: «Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ведомству») [Нос, Поли. собр. соч., т. 3: 56, 486]; у Чехова: «В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения» [Смерть чиновника].

8//14

Постель имела беспорядочный вид и свидетельствовала о том, что хозяин проводил на ней самые беспокойные часы своей жизни. — Ср.: «Поблизости висел порванный травяной гамак; простыни были сбиты, подушка была морщинистой, словно лоб; казалось, что спавший здесь спал плохо, посещаемый попеременно невеселыми мыслями и дурными снами» [Г. Мелвилл, Бенито Серено]. Ситуация несколько сходная: сторонний наблюдатель посещает судно, чей капитан (владелец гамака) находится в отчаянном положении, суть которого проясняется для гостя лишь постепенно (матросы-негры забрали в свои руки судно).

8//15

— И давно вы живете таким анахоретом? — Реминисценция из Пушкина: Онегин жил анахоретом [Евгений Онегин, 4. XXXVI].

8//16

Он… принужден был служить заведующим методологическо-педагогическим сектором местного Пролеткульта. — Учреждение с похожим именем — «экономическо-статистический сектор» Госплана — выведено в фельетоне М. Кольцова «Куриная слепота» [1930; Избр. произведения, т. 1].

Пролеткульт был влиятельной литературно-художественной институцией 20-х гг., особенно активной в начале десятилетия, но достаточно назойливо заявлявшей о себе и в эпоху ЗТ. Имел целью создание «чистой» пролетарской культуры, творимой самим рабочим классом независимо как от дворянско-буржуазной, так и от интеллигентской и крестьянской культуры. Организационно Пролеткульт находился в 1920–1925 в ведении Наркомпроса, а затем профсоюзов. Сфера его деятельности ко времени написания ЗТ свелась к культмассовой и клубной работе. Прекратил существование вместе с рядом других «пролетарских» организаций в 1932.

8//17

Дрожь омерзения вызывали в нем… члены месткома, сослуживцы и посетители методологическо-педагогического сектора. — Ср. сходную по интонации записку жены профессора Персикова: «Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. Я всю жизнь буду несчастна из-за них» [Булгаков, Роковые яйца (1924)].

8//18

Знакомые говорили… о социальной значимости пьесы «Бронепоезд». — Пьеса Вс. Иванова «Бронепоезд 14–69» по его же повести была поставлена Московским Художественным театром в 1927. Тема ее — борьба партизан Сибири с белыми в 1919–1920. Спектакль МХАТа был вехой в культуре 20-х гг.; считалось, что «Бронепоездом» театр К. Станиславского наконец-то «повернулся лицом» к полновесной революционной тематике, которая до той поры была его слабым местом. На журнальной карикатуре [КН 49.1927] ивановский бронепоезд победно движется вперед, давя разбросанные на его пути календарные листки с надписью «Дни Турбиных»; этот популярнейший спектакль того же театра квалифицировался критикой как реакционный и буржуазный, и всякого рода шпильки и камни в его адрес сыпались беспрестанно; видимо, лишь личная слабость генсека И. В. Сталина к этому спектаклю помогала ему держаться в репертуаре.

Наряду с балетом Большого театра «Красный мак» [см. ЗТ 7//6], мхатовский «Бронепоезд 14–69» — видная часть культурной витрины Москвы конца 20-х гг., ее туристическая достопримечательность. Американский специалист, видевший оба спектакля в 1929, отзывается о них с неподдельным восторгом [Rukeyser, Working for the Soviets, 70–75].

8//19

— …А я так и сказал: на ваше РКК примкамера есть, примкамера! — РКК — расценочноконфликтная комиссия, «орган на предприятии, в учреждении и хозяйстве, разрешающий трудовые споры и регулирующий применение коллективного договора. РКК организуется из равного числа представителей администрации и рабочей части — комитета рабочих и служащих, фабричного, заводского, построечного, местного и т. д.» [БСЭ, 1-е изд.]. РКК занималась, среди прочего, разбором дел об увольнении и рассмотрением жалоб трудящихся. В случае, когда члены комиссии не могли прийти к согласию, возникал конфликт, который мог быть передан на рассмотрение примкамеры (примирительной камеры), выносившей окончательное решение. «Нет, я буду конфликтовать, я до примирительной камеры при Наркомтруде дойду!» — говорит директор завода, несогласный с профсоюзом, завкомом и парторганизацией [Либединский, Современники, 83]. Процедура перехода конфликта из РКК в примкамеру описана соавторами в повести «Светлая личность» [Собр. соч., т. 1:408, 412–414, 425–434].

8//20

Когда… сектор перешел на непрерывную неделю и вместо чистого воскресенья днями отдыха Хворобьева стали какие-то фиолетовые пятые числа… — Замена рабочей недели пятидневкой имела целью обеспечение безостановочного производства, или непрерывки. Непрерывка — «такой режим времени, который обеспечивает непрерывное бесперебойное использование имеющегося оборудования или бесперебойное выполнение важнейших государственных функций» [БСЭ, 1-е изд.]. Постановлением Совнаркома осенью 1929 воскресенье переставало быть общим для всех нерабочим днем: на предприятиях и в учреждениях неделя заменялась пятидневкой, каждый пятый день отводился для отдыха, причем график рабочих и выходных дней был индивидуальным для каждого работника.

Введению непрерывной недели сопутствовала широкая агитационная кампания, поносившая воскресные и праздничные дни как пережитки буржуазно-поповского прошлого. Реформа приветствовалась как «революция календаря» и «победа над красными числами». На журнальном фото пионер, взобравшись на стул, замазывал воскресенья в настенном календаре. Непрерывка характеризуется как торжество революционного темпа над неторопливым дедовским укладом: благодаря ей «скучное, серое, бездельное воскресенье уходит в прошлое». По словам Л. Кассиля, «непрерывная производственная неделя выбила наше время из календарного седла. С уничтожением сонного провала, которым был седьмой, воскресный день, страна пребывает в постоянном бодрствовании». «Разве не очень большое счастье для рабочего быта это новое наше завоевание, непрерывная неделя?» — восклицает М. Кольцов, красноречиво описывая скуку и неудобства воскресений. В. Маяковский в стихотворении «Голосуем за непрерывку» сатирически рисует скуку воскресений и воспевает непрерывку в ритме известной «Дубинушки»: Эх, / машинушку пустим, // Непрерывная — / сама пойдет, // Наладим, / подмажем / да пустим… В. Каверин в романе «Художник неизвестен» (1931) пишет об утопическом будущем, «где няньки будут укачивать своих питомцев сказками о дне, который был воскресеньем» [VI. 14]. Но проектируемые реформы календаря на этом не останавливались. Академия наук выдвинула проект, предлагавший упразднить субботу и воскресенье, а также 31-е числа, и сократить год до 360 дней, причем революционные праздники предполагалось выключить из общего счета дней, как бы ставя их вне времени. Говорилось даже о необходимости ввести новое летоисчисление — с октября 1917. В эмигрантской печати на все это откликнулся Дон-Аминадо остроумной сатирой «На мотивы кадрили».

Как обычно при революционных новшествах, новый порядок стремились закрепить изменениями в языке: вместо «праздник» говорили «день отдыха»; устраивались «дома отдыха пятого дня» (один из них — в Александровском дворце Детского, бывшего Царского, села); требовали отменить названия дней недели, обозначив их в календаре серпами, молотами, звездами и т. п. Становилось архаизмом и само понятие недели. Новую неделю некоторые предлагали называть «пятницей» (по образцу «седмицы»), но возобладал термин «пятидневка»: «Вагин скучал уже вторую пятидневку… [Баптист] Ломов смотрит на [подмастерье] Ванюшку уже третью пятидневку, — читаем в тогдашних очерках из заводской жизни; «Дядя, правда, что у вас в Ленинграде только два раза в пятидневку бывает солнце?» — спрашивает ребенок в записях писателя Л. Пантелеева. Откликнулась на новый календарь и наиболее злободневная форма фольклора, частушка: Мы с миленочком сидели / Пятидневочку одну, / Посидели пятидневочку — / Понравилась ему.

О том, как новый трудовой режим рисовался взгляду стороннего наблюдателя, говорят записки американского художника, посетившего СССР летом 1931: «Иностранцу в России разобраться в выходных днях не легче, чем в знаках Зодиака. Планы экскурсий, путешествий, деловых встреч то и дело срываются, т. к. в последнюю минуту узнаешь, что у смотрителя музея, администратора отеля, гида или билетного кассира, с которым ты говорил вчера, сегодня «пятый день», и соответствующая служба не работает… Так как все в России работают по пятидневной системе, и выходной каждую неделю падает на другой день, не остается ничего другого, кроме как наизусть запоминать график каждого, с кем имеешь дело».

«Фиолетовые пятые числа» — вероятно, намек на календари пятидневок, в которых различные дни рабочего цикла обозначались особыми цветами. Такие календари обсуждаются в романе В. Каверина: «…это был усеянный разноцветными кружками табель-календарь пятидневки. — Не думаете ли вы… что, если дни уже различаются по цветам, стало быть, через два-три года по цветам будет различаться все трудовое население Союза? Цвет дня отдыха станет признаком человека!.. Подхалимы, у которых, скажем, зеленый выходной день, начнут перекрашивать в зеленый цвет свои дома, своих жен и детей…» [Художник неизвестен, III.7].

В одной из тогдашних карикатур остроумно совмещены две темы — непрерывка и чистка: «Кошмарный сон. — Кошмар! Приснилось, что перешли на непрерывную чистку» (см. ЗТ 4//10 — о чистке, ДС 39//13 — о так называемой «конденсации» мотивов, которую 3. Фрейд считает типичной чертой сновидений).

Вопрос огоньковской «Индустрианы»: «34. Кто выдвинул проект непрерывной рабочей недели?» Ответ: «Ю. Ларин» [Ог 10.04.30].

[Ю. Ларин, Непрерывка, ТД 08.1929; А. Литвак, Бывшее воскресенье, КН 43.1929; Д. Маллори, Непрерывная в быту, КН 44.1929; Дон-Аминадо, Наша маленькая жизнь, 285, 730; Геллер, Некрич, Утопия у власти, т. 1: 237; П. Дубнер, Советский календарь, Ог 13.10.29; Письма в редакцию, Из 30.08.29; Не праздники, а дни отдыха, Из 14.04.29; Праздники — ненужный пережиток прошлого, Из 28.04.29; Кольцов, Конец, конец скуке мира, в его одноименной книге; Маяковский в Ог 22.09.29; Ник. Ассанов, Корпуса, которые не сдают, НМ 02.1930; Л. Пантелеев, Записная книжка 1924–1931 // Л. Пантелеев, Приоткрытая дверь, 239; Darling, Ding Goes to Russia, 151–153; Кошмарный сон, рис. А. Радакова, Чу 42.1929.]

8//21

«Что-то теперь делается в этом проклятом Пролеткульте?» — думал он. — Сатириконовский акцент: «— Что-то теперь делает этот болван Харченко? — вспомнил Клинков» [А. Аверченко, Молодость, Ст 31.1910].

8//22

…Вспоминались ему… клубные семейные вечера с лекциями и пивом. — Клубные вечера, куда рабочие и служащие приглашались вместе с семьей, широко пропагандировались в конце 20-х гг. в рамках антиалкогольной кампании, однако без большого успеха. «Рабочий приводит жену и детей в клуб в очень редких случаях, — пишет М. Кольцов. — Клуб просто не может вместить всех своих членов вместе с семьями». Частая тема юмора — семейные склоки и пьянство во время этих мероприятий. На одной из карикатур, с надписью «Семейный вечер в городском театре», изображена потасовка многочисленных супружеских пар. На рисунке «Семейный вечер в клубе» — у подъезда клуба выстроилась вереница карет… «скорой помощи». Другая карикатура озаглавлена «По-семейному»: «— Ты с ума сошел. В клубе жену бить… — Не мешай: вечер-то семейный». [Кольцов, Пустите в чайную (1928); Советский юмор, ИР 20.04.29; Кр 41.1928; Кр 20.1928; Б. Л., Семейный вечер, Бич 47.1927, и др.].

8//23

«В своих снах я увижу то, что мне будет приятно увидеть». — Человек, преследуемый снами на одну и ту же тему, фигурирует также в рассказах соавторов о городе Колоколамске — это обыватель Завитков, которому из ночи в ночь снятся партийные работники, кланяющиеся ему в пояс. Сновидения Завиткова становятся событием, скандализующим местное общество; каждое утро город ждет его пробуждения в надежде, что крамольные сны прекратились [Чу 05.1929].

Мотив тяжелых советских снов, вытесняющих приятные старые сны, появляется в рассказе П. Романова «Светлые сны» (1919). Вместо святых и угодников деревенские жители видят своего «председателя» с плеткой верхом на бревне и много других неприятных вещей.

Заказ снов — идея не новая. «Жаль, что [сны] нельзя заказывать», — мечтает герой С. Юшкевича [Леон Дрей, 201]. Выполняет заказы своих домашних на сны юный Иван Бабичев в «Зависти» Олеши. В «Жизнеописании С. А. Лососинова» С. Заяицкого один из персонажей, как Хворобьев, безуспешно пытается программировать свои сны: «…Заказал себе сон: благотворительный бал в Охотничьем клубе. И действительно приснился ему клуб, но вместо барышень сидели все полные генералы…» [II.9]. Ср. сон на тему «юбилей Сущевской пожарной части» выше, в примечании 7. На этой линии лежит и запись Ильфа, являющаяся зародышем главы о Хворобьеве: «Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными» [ИЗК, 230].


Тема заказываемых, предписываемых или редактируемых снов в связи с данной главой ЗТ посвящена статья А. К. Жолковского «Замятин, Оруэлл и Хворобьев: о снах нового типа», содержащая много интертекстуальных наблюдений. Там указаны параллели с «Невским проспектом», где художник Пискарев «бросается в постель», желая увидеть во сне прекрасную незнакомку в идеализированном виде; с «Селом Степанчиковым» Достоевского, где дворовый Фалалей видит каждую ночь «белого быка» вместо тех облагороженных снов, которых требует от него Фома Опискин, и ряд других. Сон, как и сумасшедший дом [см. ЗТ 16//13], есть последнее прибежище людей, взыскующих свободы, в условиях государственного контроля над умами — мысль, высказанная уже Г. Гейне [Германия, гл. 17].
В статье подчеркивается роль сна и сновидений как принципиально интимной, не поддающейся социальному контролю сферы душевной жизни, которой, однако, не удается избегнуть манипуляции и программирования в тоталитарных условиях, что показано в антиутопических произведениях, как «Мы» Е. Замятина, «1984» Дж. Оруэлла, «Прекрасный новый мир» О. Хаксли и др. Комическим вариантом этих антиутопий может считаться и история Хворобьева. Склонность соавторов к одновременному высмеиванию обеих авторитарных систем, советской и дореволюционной, сказывается в том, что «и лелеемые Хворобьевым «частные» ценности [которые он желает видеть во сне] суть бюрократические клише, только другой эпохи».
Автор статьи формулирует архетипический комплекс, обычно присутствующий в сюжетах с контролируемыми снами; в частности, жертва обычно ищет убежища в «Старом Доме», в общении со «Стариком», представляющим прежнее мышление, и при этом нередко оказывается в положении пассивного «Ребенка» или «Больного» перед лицом более сильного и циничного персонажа — «Инквизитора» или «Провокатора», — обладающего полным пониманием тоталитарной ситуации. В ЗТ 8 налицо эти элементы: «Старый Дом» — в виде загородного домика Хворобьева; «Старик» — в лице самого монархиста, который выполняет эту функцию по совместительству со своей ролью страдающего героя; «Инквизитор» («Провокатор») — в лице Бендера, обосновывающего неизбежность дурных снов существованием советской власти; наконец, приникая к плечу Остапа, ожидая от него избавления от советских снов, Хворобьев играет роль «Ребенка» / «Больного».


Другой мотив, представленный в хворобьевском эпизоде, роднит его с «Рассказом о гусаре-схимнике ****** [ДС12] — это «неудачаотшельничества». Хворобьев, как и граф Алексей Буланов, удалился от мира, желая жить в соответствии с потребностями своей души, однако советская реальность подвергает его жестоким искушениям (сны, как в ДС — клопы). Типичный момент многих повествований, в частности, плутовских, — встреча странствующего героя с отшельником [см.: Frenzel, Motive der Weltliteratur, 132, 139: Einsiedler], Обычно герой, набредший на хижину отшельника, получает от него тот или иной мудрый урок. Но у Ильфа и Петрова, как известно, все наоборот: сам отшельник нуждается в помощи и ожидает ее от своего посетителя. Вместе с историями о гусаре-схимнике [см. ДС 12//11] и о Вечном Жиде [см. ЗТ 27//5] данный эпизод романа образует издевательскую «трилогию» на тему о крушении и выворачивании наизнанку вековых архетипов перед лицом небывалой советской нови.

Хворобьевская глава напоминает также о посещении аргонавтами старца Финея, живущего в уединенном домике на морском берегу и мучимого гарпиями, которые похищают у него пищу (как у Хворобьева отнимается сон). Выслушав рассказ Финея, путешественники отгоняют гарпий [Аполлоний, Аргонавтика, песнь 2]; но Бендер, по тому же закону инверсии известных сюжетов, не в состоянии отогнать дурные сны («…в данный момент… у меня просто нет времени»). Другой образ того же мифологического цикла — Золотое Руно — появляется в последней главе романа [ЗТ 36//10].

8//24

Снилось ему, что он сидит в учрежденческом коридоре, освещенном керосиновой лампочкой… Он хочет бежать, но не может. — Реминисценция сна Гринева из «Капитанской дочки»: «Вижу, комната слабо освещена… Я хотел бежать… и не мог» [Жолковский, там же]. Та же характерная для сна невозможность тронуться с места — в «Евгении Онегине»: Татьяна силится бежать: / Нельзя никак… [5.XIX]

8//25

«Хворобьева нужно нагрузить!» — «Нагрузить, нагрузка» — неологизм, отмечаемый А. М. Селищевым: «Очередная работа партийца и партийки — это их нагрузка» [Язык революционной эпохи, 103]. Ср.: «Я нагружен на двести процентов до отказа общественной работой» [из селькоровских рукописей, в кн.: Меромский, Язык селькора, 91].

8//26

Ему, Хворобьеву, хотелось бы увидеть для начала царский выход из Успенского собора. — Ср. юбилейное фото: «Высочайший выход с Красного крыльца в Успенский собор» [Ни 25.05.13].

8//27

…вместо лица обожаемого монарха [он] тотчас же увидел председателя месткома товарища Суржикова. — «Обожаемый монарх» — дореволюционная формула: «Это был обожаемый царь» [Толстой, Отец Сергий]; «Великое русское воинство, во все времена служившее Обожаемому Царю и дорогой Родине» [из речи московского городского головы А. Гучкова на открытии памятника М. Скобелеву, Ни 27.1912]. В литературе левого направления фраза, конечно, употреблялась глумливо, например: «Припадая к стопам твоим, обожаемый монарх, и омывая оные вдовьими слезами, верноподданнейше прошу…» [Куприн, Царский писарь]. То же у советских писателей: «Ты живешь на Земле, в России, под дланью милостивого, обожаемого монарха…» [Москвин, Двадцать пять рассказов, 62].

В «Котловане» А. Платонова (1930) карьерист Козлов «видит в ночных снах начальника Цустраха товарища Романова и разное общество чистых людей» [Жолковский, там же].

8//28

Представлялись ему: членские взносы, стенгазеты, совхоз «Гигант», торжественное открытие первой фабрики-кухни, председатель общества друзей кремации и большие советские перелеты. — Зерновой совхоз № 1 «Гигант» был создан в 1928 в Сальском районе нынешней Ростовской области; в 1929 имел 400 тракторов [А. Метелев, Зерновая фабрика, КН 01.1929; Н. Осинский, 3 дня на зерновых гигантах, Пр 31.07.29 и др.].

Такой своеобразный элемент советской культуры, как стенгазета, несомненно, еще найдет своего исследователя. По замыслу она была голосом общественности, но часто сводилась к интригам, сплетням и доносам:


«Стенные газеты составляются теми усердными сотрудниками, которые хорошо знают, на кого можно нападать, и не преминут во имя критики и самокритики пнуть начальника, которому предстоит опала» [Istrati, Soviets 1929,57].


Стенгазета внушает страх, особенно в полосы чистки. «У стенной газеты «Клопомор», — пишет фельетонист, — крутился пиджачный водоворот. Все косились друг на друга, шушукались, искали в испуге — «ой, ой, нет ли чего про меня?»» [Л. Саянский, Ог 10.12.30]. Что от «критики снизу» не были застрахованы и вышестоящие товарищи, видно из литературы. В рассказе соавторов «Гибельное опровержение» (1929) начальника протаскивают в стенгазете за поездки в баню на казенном автомобиле; в повести А. Н. Толстого «Гадюка» (1928) — за еще меньшее прегрешение:


«Человек в парусиновой толстовке… стоял на лестничной площадке и читал стенгазету… На карикатуре его изобразили со стаканом чая между двумя трещащими телефонами. Острота заключалась в том, что он в служебные часы любит попивать чай в ущерб деятельности».


Роль стенгазеты как инструмента идеологического контроля не укрылась от зарубежного наблюдателя:


«Стенгазета — по видимости безобидная публикация, выходящая на всех заводах и во многих учреждениях. Этот рукописный, с яркими иллюстрациями лист уделяет равное внимание положению мирового пролетариата и низкому качеству супа в столовой; из него можно узнать как о том, что туземцы Суматры выражают свою преданность третьему Интернационалу, так и о том, что картофель был вчера недоварен. Беспокойство вызывает рубрика «самокритики», которая, как мне объяснили, служит отдушиной для анонимных доносов и обвинений. Так, если кого-то ругают за пьянство, то это, конечно, плохо; но еще хуже, когда тут же другого уличают в том, что он брат сельского попа, третьего прорабатывают за задержку подписки на заем, а четвертого призывают к порядку за то, что он не посылает сына на еженедельные комсомольские собрания, и все это сдабривается антисемитскими выпадами» [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 164–165. Обзор стенгазетного юмора см. в изд.: Печать и революция 06.1927].


Первая фабрика-кухня, оснащенная новейшим заграничным оборудованием, открылась под эгидой Нарпита в 1925 в Иваново-Вознесенске, вторая — в 1927 в Нижнем Новгороде, третья — на Днепрострое; крупные фабрики-кухни строились в Москве (1929), Туле, Сталинграде, Свердловске и ряде других городов. Фабрики-кухни рассматривались как важное революционное преобразование, освобождающее женщину от домашнего хозяйства («бомбы старого быта», по выражению наркома Н. Семашко). Как и новый календарь [см. выше, примечание 20], новая организация питания вводилась под аккомпанемент нападок на традиционные его формы, на «домашний очаг и дымящийся суп» (ср. «Зависть» Олеши). В печати превозносятся лукуллово изобилие и дешевизна, большая пропускная способность и эффективность производственных процессов фабрик-кухонь; отмечаются свет, чистота, удобство, обилие новейшей техники, придающие фабрикам-кухням сходство одновременно с лабораторией и заводом [КН 25.1927; Ог 03.06.28; Б. Микулина, Три кухни, Ог 30.11.29; Ник. Ассанов, 24.000 (очерк), КН 50.1929, и др.]. На фото «Огонька» — зал фабрики-кухни, открытой в Москве к 12-летию Октября: просторная, полукругом идущая галерея конструктивистского стиля с окнами во всю ее длину и высоту, с четырехгранными колоннами, с красивыми современными светильниками. За мраморными столиками с цветами непринужденно расположились на стильных стульях сотни обедающих в пролетарских кепках, косынках, пальто [Ог 30.11.29]. На фото фабрики-кухни в Орехово-Зуеве в 1932 рабочие, тоже в пальто и кепках, сидят по четверо за каждым столиком, под портретами Маркса и Ленина [Posner, U.R.S.S.]. Иностранный наблюдатель отмечает, что, несмотря на неказистую обстановку и оглушительную радиотрубу, едоки фабрики-кухни имеют уверенный, победительный вид [Farson, Seeing Red, 32–33]. Встречается, впрочем, и резкая критика: «Я бываю на фабрике-кухне, и меня тошнит от одного вида гнусного ядева» [Гладков, Энергия, 375].

В связи с обществом друзей кремации см. ЗТ 4//9 со сноской 4. Такое добровольное общество существовало, председателем его был С. С. Войт. Был целый ряд добровольных обществ под председательством известных партийно-государственных деятелей и ученых: общества «друзей Доброхима», «друзей детей», «добровольноегинекологическое» (А. П. Губарев), «друзей радио» (А. М. Любович), «по борьбе с алкоголизмом» (Ю. Ларин), «друзей советской кинематографии» (Я. Э. Рудзутак), «безбожников» (Е. Ярославский), «Долой неграмотность» (М. И.Калинин) и другие [информация из Чу 10.1929]. В одной юмористической подборке тех лет приводится подлинный или пародийный плакат «Записывайся в Общество любителей сожжения в крематориях» [Цен снижение на огненное погребение, См 07.1928].

…Большие советские перелеты — показательные полеты, совершавшиеся в 1925–1930 между городами СССР (например, «звездный перелет» Ленинград — Москва, перелет Киев — Чернигов — Брянск — Калуга — Москва и др.) и из Союза в другие страны (Москва — Париж, Пекин [ «от Кремлевской стены до Китайской стены»], Ангора [Анкара], Тегеран и др.). Спонсорами этих мероприятий, вызывавших немалый энтузиазм в СССР и интерес на Западе (и вносивших элемент «разрядки» avant la lettre в напряженные международные отношения тех лет, в том числе и с теми странами, которые считались ярыми врагами СССР, как Англия или Польша), были Добролет и Осоавиахим. В перелетах использовались новейшие советские машины, как, например, АНТ-9 — акроним А. Н. Туполева, уже тогда известного авиаконструктора. «В ряде государств Запада эти машины демонстрируются как одно из крупнейших достижений нашего авиационного строительства, идущего уже нога в ногу с мировыми достижениями авиатехники» [В. Зарзар, Крылья социализма, Ог 23.06.29]. Знаменитый журналист М. Кольцов, участвовавший во многих перелетах, увлекательно рассказал о них в цикле очерков «Хочу летать».

В сентябре 1926 группа советских общественных деятелей на самолете «Пролетарий» с пилотом М. Н. Громовым совершила перелет Берлин — Париж — Рим — Вена — Прага — Варшава. В июле 1929 тот же пилот провел самолет «Крылья Советов» по маршруту Варшава — Берлин — Париж — Рим — Лондон. В составе экспедиции были руководители Осоавиахима и Добролета, а также группа журналистов во главе с М. Кольцовым, всего около 10 человек. Этот перелет вызвал особенно громкий отклик; о нем занимательно, хоть и поверхностно, рассказывается в книжке А. Гарри «Путешествие чудаков по Европе» (рис. Б. Ефимова; приложение к журналу «Чудак», 1929) и во многих журнальных репортажах [например: «На советской воздушной яхте вокруг Европы», Ог 21.07.29]. Брошюра дает представление как о несовершенствах ранней авиации (пробыть в воздухе для выполнения вышеозначенного маршрута пришлось в общей сложности 54 часа, и притом в жару, без вентиляции), так и о царившем на борту самолета духе первопроходства, оптимизма, веселого соревнования с буржуазным миром (в полете выпускалась даже ежедневная стенгазета под остроумным названием «Воздушная яма»). Самолет и его пассажиров принимали в официальных кругах с должным интересом и гостеприимством, хотя до хозяев вряд ли доходило то настроение авантюрности, торжества и праздничного соревновательного задора, которое переполняло их советских гостей.

8//29

Ему хотелось увидеть крайнего правого депутата Государственной думы Пуришкевича… — Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920) — монархист, один из основателей консервативно-патриотического «Союза русского народа», депутат 2-й — 4-й Государственной Думы, бессарабский помещик. Был колоритной фигурой, снискал полускандальную славу темпераментной защитой своих далеко не либеральных убеждений и вошел в историю как участник убийства Григория Распутина. Коллега Пуришкевича по Думе В. В. Шульгин вспоминает, как тот «звонким тенорком» выкрикивал оскорбления в адрес оппонентов; например, в дебатах о «деле Бейлиса» он обозвал левых «вшивыми босяками», за что был лишен слова [Годы, 90, 132]. Депутат 4-й Думы М. М. Новиков пишет:


«Самым ярким из крайних правых был В. М. Пуришкевич, один из наиболее известных всероссийскому населению членов Думы. Эту популярность он приобрел главным образом всевозможными репликами с места и другими выходками, иногда остроумными, а подчас грубыми и неприличными, за которые он получал выговор со стороны председателя или изгонялся вотумом Думы на определенное число заседаний. Такое наказание постигло его, например, когда он, желая обвинить оппозиционного оратора в подкупности, подбежал во время его речи к кафедре, бросил на нее несколько серебряных рублей и крикнул: «На, заткнись!»… Однажды, когда трудовик Суханов, человек с длинной черной бородой и такими же космами волос, ниспадавших на плечи, похожий на какого-то старообрядческого начетчика, поднялся на трибуну и медленно собирался начать свою речь, Пуришкевич крикнул ему: «А ты бы, брат, лучше подстригся». Это неуместное, но меткое замечание вызвало громкий хохот среди депутатов, а бедного оратора привело в полное смущение, так что речь его совершенно пропала… Его речи в Думе, часто остроумные, были столь густо окрашены черносотенством, что на объективно мыслящего слушателя производили отталкивающее впечатление. А между тем в частных разговорах он щеголял обширной начитанностью и быстрым умом, так что я охотно вступал с ним в собеседование» [Новиков, От Москвы до Нью-Йорка, 180, 183–184; цитата собрана из разных мест текста].
Эстрадные сатирики выводили Пуришкевича в своих обозрениях [см., в частности: Ярон, О любимом жанре, 50]. Неконвенциональное поведение В. Пуришкевича настолько шокировало многих современников, что они склонны были ставить его вне серьезной политики: так, П. Н. Милюков назвал его «трагическим клоуном» Думы, а граф С. Ю. Витте писал о «политических хулиганах вроде Дубровина, Пуришкевича и прочей братии» [Милюков, Воспоминания, т. 1: 428; Витте, Воспоминания, т. 2: 291]. Тем не менее, многие выступления Пуришкевича в Думе получили широкий отклик и вошли в историю (например, его речь против Распутина 2 декабря 1916, где он призывал министров броситься в ноги царю, умоляя его, ради спасения России, отстранить темного мужика от управления государством), а после убийства Распутина он приобрел в обществе ореол героя и патриота. Эту репутацию В. Пуришкевич подтвердил в годы войны, работая в Красном Кресте, организовав на свои средства санитарный отряд и поезд. После революции находился в стане генерала А. И. Деникина, издавал в Ростове журнал «Благовест». Шульгин отдает должное Пуришкевичу как одной из ярких фигур эпохи: «Несомненно, что в истории России не забудется имя этого заблуждавшегося и мятущегося, страстного политического деятеля последних бурных и трагических годов крушения империи» [Годы, 112].
«Крайний правый» — постоянный эпитет Пуришкевича в политической терминологии эпохи. «Пуришкевич, известный enfant terrible крайней правой», — характеризует его князь С. Волконский. «В буфете у стойки закусывает селедкой Пуришкевич, который принадлежит к крайним правым», — говорится в пародии на фельетон, состоящий из избитых истин и штампов [Волконский, Мои воспоминания, 78; Тэффи, Карьера Сципиона Африканского]. Другой признак Пуришкевича — лысина — упоминается в первом романе [см. ДС 36//14].


8//30

…Патриарха Тихона… — Тихон (в миру Василий Иванович Белавин, 1865–1925) — Патриарх Московский и всея Руси, избранный вскоре после Октябрьской революции 1917. В 1921–1922 вступил в конфликт с властью по вопросу о реквизициях церковных ценностей в пользу голодающих. Соглашаясь добровольно жертвовать церковным имуществом ради спасения людей, Тихон протестовал против насилия, осквернения церквей и оскорбления верующих. Подвергся травле, был отстранен от должности обновленческим собором [см. ДС 3//7] и заключен под домашний арест в Донском монастыре. Для масс верующих Тихон воплощал моральный авторитет православной церкви, ее готовность противостоять правительственным репрессиям. На его похороны в апреле 1925 стеклись многотысячные толпы.

8//31

…Ялтинского градоначальника Думбадзе… — Иван Антонович Думбадзе (1851–1916) — полковник, а затем генерал-майор, военный губернатор Ялты в 1905–1908. Ввел в октябре 1906 положение чрезвычайной охраны в городе, наводил порядок свирепыми мерами, включая сожжение домов, чьи хозяева подозревались в укрытии революционеров и подрывных средств. Обличался левой прессой (см., например, очерк о нем В. Г. Короленко, 1907). В 1908 в Государственную Думу был внесен запрос о незакономерных действиях Думбадзе; в объяснении, посланном в Думу, генерал писал, что не считает нужным «миндальничать с либералами и леваками». Возглавлял ялтинский отдел «Союза русского народа». В передовой печати его имя стало нарицательным: Во имя чего ежечасно / Думбадзе плюют на законы? — восклицал Саша Черный в «Сатириконе» в 1911 [Во имя чего?]. Тот же журнал, перифразируя «Тараса Бульбу», издевался над Думбадзе в связи с его отставкой: «Что, Думбадзе… помогли тебе твои связи? Помогли тебе твои ялтинские безумства, высылки и преследование евреев?» [Ст 31.1910]².

8//32

…Или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ. — Инспектор народных училищ — чин министерства народного просвещения, в чьи функции входило наблюдение за деятельностью школ и политической благонадежностью учителей.

8//33

— Ни минуты отдыха, — жаловался Хворобьев. — Фраза звучит как эхо арии князя Игоря Ни сна, ни отдыха измученной душе из оперы Бородина «Князь Игорь». Слова князя Н. А. Болконского: «В своем доме нет минуты покоя!» [Война и мир, П.5.3]. «Ни минуты покоя» — название пьесы популярного на рубеже веков драматурга И. Мясницкого [см.: Закушняк, Вечера рассказа, 231]; такое же заглавие — к современной карикатуре [См 42.1928] и др.

8//34

Я уже на все согласен. Пусть не Пуришкевич. Пусть хоть Милюков. Все-таки человек с высшим образованием и монархист в душе. Так нет же! Все эти советские антихристы. — П. Н. Милюков [см. ДС 1 //9] вполне отвечал этому описанию, будучи одним из самых образованных людей в Думе и в русской политической жизни, а также принципиальным сторонником конституционной монархии. «Сам насквозь рассудочный, — пишет А. В. Тыркова-Вильямс, — он обращался к рассудку слушателей… Начитанность у него была очень большая. Он любил книги, всю жизнь их собирал. Разносторонность его знаний и умение ими пользоваться были одной из причин его популярности. Русские люди, образованные и необразованные, любят ученость, а Милюков, несомненно, был человек ученый» [На путях к свободе, 410]. Лидер кадетской партии был филологом-классиком, смолоду любил и знал наизусть в оригинале древних авторов.

Монархические убеждения Милюкова сказались в его лондонской речи 1909 («русская оппозиция остается оппозицией Его Величества, а не Его Величеству») и в защите им монархического принципа во время Февральской революции 1917. «Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть — и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия» [Милюков, Воспоминания, т. 2: 316]. «В начале революции, — пишет Тыркова, — героически пытался он спасти монархию, уговаривая в. кн. Михаила Александровича не отрекаться от престола, старался доказать разнузданной солдатчине, что России нужна не республика, а конституционная монархия. Но время уже было упущено» [На путях к свободе, 415].

Характерно согласие Хворобьева примириться с либералом Милюковым. Многие из былых политических противников, яростно нападавших друг на друга с думской трибуны, внезапно обнаруживали общность мыслей и чувств перед лицом «советских антихристов». В. В. Шульгин, описывая Думу в бурные февральские дни 1917, говорит: «Даже люди, много лет враждовавшие, почувствовали вдруг, что есть нечто, что всем одинаково опасно, грозно, отвратительно… Это нечто — была улица, уличная толпа… Ее приближавшееся дыхание уже чувствовалось» [Дни, 158]. Общее место мемуаров и литературы — дружественное общение в эмиграции бывших противников: братание кадета с правым, «равенство за борщом» губернатора с террористом, готовившим на него бомбу, и т. п. [Тыркова-Вильямс, На путях к свободе, 368; Тэффи, На новый, 1927 год]. Законно видеть в данной фразе Хворобьева отзвук этих сдвигов в психологии приверженцев старой России.

Монархист в душе — выражение того типа, о котором см. ЗТ 15//7.

8//35

Одуревший от тяжелых снов монархист… — Реминисценция из Ф. Сологуба: «Тяжелые сны» — название его романа (1895).

8//36

Человеку с неотягченной совестью приятно в такое утро выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и подписью «Ответ Керзону»… — Дж. Керзон, британский министр иностранных дел, весной 1923 направил советскому правительству две ноты с ультимативными требованиями. В СССР развернулась массовая кампания против ультиматума Керзона. «В Москве состоялась демонстрация протеста против лорда Керзона, под грациозными лозунгами: «Лордам по мордам» и «Трескай треску, пока не треснешь» «[Борисов, 75 дней в СССР, 49]. Мощные антикерзоновские демонстрации описывает М. Булгаков в газетном репортаже:


«Поток густел… Магазины закрылись… Над толпой поплыл грузовик-колесница. Лорд Керзон в цилиндре, с раскрашенным багровым лицом, в помятом фраке, ехал стоя. В руках он держал веревочные цепи, накинутые на шею восточным людям в пестрых халатах, и погонял их бичом… В Охотном во всю длину шли бесконечные ряды, и видно было, что Театральная площадь залита народом сплошь… Из пролета выехал джентльмен с доской на груди: «Нота», затем гигантский картонный кукиш с надписью: «А вот наш ответ»… По Театральному проезду в людских волнах катились виселицы с деревянными скелетами и надписями: «Вот плоды политики Керзона»… Ничего подобного в Москве я не видал даже в октябрьские дни» [Бенефис лорда Керзона, Ранняя неизданная проза].


Советские средства пропаганды превратили Керзона в мифическую фигуру, воплощающую натиск мировой буржуазии на молодое государство Советов. В этом качестве имя Керзона нередко упоминалось и в конце 20-х гг., когда он уже сошел со сцены: так, «Правда» характеризует лейбористского министра иностранных дел Гендерсона как «носителя традиций Керзона» [Пр 19.07.29]. Мы видим это и в ЗТ (кроме данного места, см. ЗТ 6//18 — об антикерзоновских плакатах в деревне).

О формуле «Ответим…» см. ЗТ 19//2. Надпись «Ответ такому-то» или «на то-то» часто красовалась на самолетах [фото в изд.: Glaeser, Weiskopf, La Russie au travail, 183 и др.]. Была эскадрилья самолетов под названием «Ответ Чемберлену». Ср. стихи А. Прокофьева: Добролетами, обществом «Руки прочь», / Эскадрилией «Наш ответ Чемберлену»… [Начало диктатуры]; о Чемберлене см. ДС 13//15. Самолеты с кукишами и надписями «Наш ответ Чемберлену», «папе римскому» и т. п. изображались на карикатурах [например, В. Козлинского в Пж 14.1930] и на спичечных коробках. Последние упоминаются и в других литературных произведениях: «На ней [на коробке] аэроплан. Вместо пропеллера мощный кулак и написано «Ультиматум»» [Н. Островский, Как закалялась сталь, ч. 2, гл. 4] (анахронизм, т. к. действие данной сцены романа Н. Островского относится к зиме 1922–1923, когда ультиматума Керзона еще не было).

Формула «В такое утро хочется (приятно)…» — клише очеркового жанра (см. примеры в ЗТ 4//1). Его ироническое употребление встречаем в сатириконовском юморе: «В такие тихие закатные часы хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном…» [из повести молодого беллетриста; Аверченко, Первая дуэль].

8//37

На время им показалось, что совесть их ничем не отягчена, что все их любят, что они женихи, идущие на свидание с невестами. — О литературных ассоциациях данного места см. ЗТ 7//13.

8//38