Эдельман Николай
Тpудно быть Гоpлумом
Эдельман Н.
ТРУДНО БЫТЬ ГОРЛУМОМ
1.
Когда Фродо миновал могилу Турина Турамбара - седьмую по счету и последнюю на этой дороге - было уже совсем темно. Хваленый имладрисский пони, взятый у Тэда Песошкинса за карточный долг, оказался сущим барахлом. Он вспотел, сбил ноги, и двигался скверной, вихляющей рысью. Вдоль дороги тянулись кусты, похожие в сумраке на клубы застывшего дыма. Нестерпимо звенели комары. Дул порывами несильный ветер, теплый и холодный одновременно, как всегда осенью в Хоббитании. Вековечный лес уже выступил над горизонтом черной зубчатой кромкой. По сторонам тянулись распаханные поля, мерцали под звездами болота, воняющие нежилой ржавчиной, темнели умертвия и сгнившие частоколы времен войн с Королем-Чародеем из Ангмара. На сотни миль от берегов Серебристой Гавани до Вековечного леса - простиралась Хоббитания, накрытая одеялами комариных туч, раздираемая оврагами, затопляемая болотами, пораженная лихорадками, морами и зловонным насморком.
У поворота от дороги отделилась темная фигура. Пони шарахнулся, задирая голову. Фродо подхватил поводья и положил ладонь на рукоятку эльфийского меча.
- Добрый вечер, сславненький хоббит, - тихо сказал встречный. Проссим извинить нассс.
- В чем дело? - осведомился Фродо, прислушиваясь.
Бесшумных засад не бывает. Эльфов выдает скрип тетивы, тролли неудержимо рыгают от скверного пива, назгулы алчно сопят, как бывает, когда принюхиваешься, пытаясь схватить ускользающий запах, а орки охотники за свежатиной - шумно чешутся. Но в кустах было тихо. Видимо, этот не был наводчиком.
- Сславненький хоббит разрешшит бежать нам рядом с ним? - спросил он, кланяясь.
- Кто ты такой и откуда? - спросил Фродо.
- Зовут нассс Горлум.
\"Горлум, - подумал Фродо, - Вот он, Горлум!\" Все рассказы и легенды, слышанные им, вдруг всплыли в памяти и сделались очень правдоподобными. Сдирает с живых кожу... людоед... дикарь... зверь... Он стиснул зубы, привстал на стременах, и поднялся во весь рост. Надо проверить... А почему, собственно, надо? Кому надо? Кто я такой, чтобы его проверять? Да и не желаю я его проверять! Не вижу причины, почему бы добренькому хоббитцу просто не поверить? Вот идет Горлум, ему одиноко, ему страшно, он слаб, он ищет защиты... Встретился ему хоббит. Хоббиты по глупости и из спеси в политике не разбираются, а мечи у них длинные, и орков они не любят. И все. Не буду его проверять. Незачем мне его проверять. Не вижу причины, почему бы добренькому хоббитцу не поговорить с Горлумом, скоротать время, расстаться друзьями...
Видно, Горлуму нелегко здесь пришлось. Средиземье старательно жевало и грызло его, но видимо, привело-таки его в соответствие с собой. Он был костлявый, длинноногий, с острыми плечами и локтями. Уже лицо у него было не хоббитское - с хоббитскими чертами, но совершенно неподвижное, окаменевшее, застывшее, как маска. Только глаза у него были живые, большие, темные, и он стрелял ими направо и налево, словно сквозь прорези в маске. Уши у него были большие, оттопыренные, правое заметно больше левого, а из-под левого уха тянулся по шее до ключицы темный неровный шрам - грубый, застывший, как рубец. Рыжеватые свалявшиеся волосы беспорядочными космами спадали на лоб и плечи, торчали в разные стороны, лихим хохлом вздымались на макушке. Жуткое, неприятное лицо, и вдобавок - мертвенного, синевато-зеленого оттенка, лоснящееся, словно смазанное каким-то жиром. Впрочем, так же лоснилось и все его тело. Он был костлявый, да, но не тощий - удивительно жилистый, не мускулистый, не атлет, а именно жилистый, и еще стали видны страшные рваные раны - глубокий шрам на левом боку через ребра до самого бедра, отчего он и был таким скособоченным, и еще шрам на правой ноге, и глубокая вдавлина посередине груди.
- Горлум... - произнес Фродо. - Я знавал одного Горлума из Мглистых гор. Ты его родственник?
- Увы, да, - сказал Горлум. - Правда, дальний родсственник, но ЕМУ все равно, дасс... до двадссатого потомка.
- И куда же ты бежишь, Горлум?
- Куда-нибудь... Подальше. Многие бегут в Валинор. Попробуем и мы в Валинор, горлум, горлум!
- Так-так, - произнес Фродо. - И ты вообразил, что добренький хоббит проведет тебя через заставу?
Горлум промолчал.
- Или, может быть, ты думаешь, что добренький хоббит не знает, кто такой Горлум из Мглистых гор?
Горлум молчал.
- А если добренький хоббит безумно обожает Саурона? Если он всем сердцем предан Черному слову и Черному делу? Или ты считаешь, что это невозможно?
Он натянул повод, схватил Горлума за плечо и повернул лицом к себе.
- Не вижу причины, почему бы добренькому хоббитцу прямо сейчас не подвесить тебя? - сказал он, вглядываясь в белое лицо с огромными глазами. - На крепкой эльфийской веревке. Во имя идеалов. Что же ты молчишь, Смеагорл?
Горлум молчал. У него стучали зубы, и он слабо корчился под рукой Фродо как придавленная ящерица. Вдруг он отчаянно крикнул:
- Не трогай нассс! Не трогай! Он ведь не тронет нас, такой славный хоббит! Нам так плохо, горлум! Пусть он нас пожалеет, а мы будем хорошшие, хорошшие...
Фродо перевел дыхание и отпустил Горлума.
- Я пошутил, - сказал он. - Не бойся.
- Бедные мы, жжалкие, - всхлипывая, бормотал Горлум. - Хоббит хорошший, он не будет нас убивать, правда, моя прелессть?
- Ладно, не сердись, - сказал Фродо. - Берись за стремя, пойдем.
Впереди сквозь кустарник мелькнули огоньки корчмы \"Гарцующий пони\". Горлум споткнулся и заскулил.
- Что случилось? - спросил Фродо.
- Там назгулы, - зашипел Горлум. - Не надо, не надо ходить туда! Добренький хоббит не пойдет, нет, он пожалеет бедных нассс, правда, моя прелессть?
- Ну и что? - сказал Фродо. - Послушай лучше одно рассуждение, Горлум. Мы любим и ценим этих простых и грубых ребят, нашу серую боевую скотину. - Он захохотал, потому что сказано было отменно - в лучших традициях оркских казарм.
У коновязи перед корчмой топтались оседланные кони назгулов. Из открытого окна доносилась азартная хриплая брань. В дверях, загораживая проход чудовищным брюхом, стоял сам Лавр Наркисс в драной кожаной куртке с засученными рукавами. На ступеньках сидел, пригорюнившись, незнакомец, поставив меч среди коленей. Рукоять меча стянула ему физиономию набок. Было видно, что ему томно с перепоя. Он медленно жевал, поминутно сплевывая, и глядел на Фродо без особенного интереса. Фродо тоже смотрел на него, не решаясь заговорить. Слишком уж у него был странный вид. Непривычный какой-то. Дикий. Кто его знает, что за человек.
Насмотревшись на Фродо, он достал из-под доспехов плоскую бутылку, пососал из горлышка и снова сплюнул. Подождав некоторое время, Фродо спросил его, что он здесь делает. Сначала он отвечал неохотно, но потом разговорился.
- Массаракш, - сказал он. - Называют меня Бродяжником.
Маша Трауб
...Фродо слушал Арагорна, его спокойные и страшные рассказы. Картина всемирного хаоса и разрушения потрясла его. Перед ним была планета-умертвие, планета, на которой еле-еле теплилась разумная жизнь, и эта жизнь готова была окончательно погасить себя в любой момент. С историей дело обстояло неважно. Арагорн имел из нее только отрывочные сведения, и серьезных книг не читал. Но можно было понять, что страна, в которой жил Фродо, раньше была значительно обширней, и владела огромным количеством колоний, из-за которых в конце концов и вспыхнула разрушительная война с ныне уже забытыми соседними государствами. Война эта охватила все Средиземье - погибли миллионы и миллионы, были разрушены тысячи городов, десятки больших и малых государств оказались сметены с лица земли, в мире и стране воцарился хаос. Наступили дни жестокого голода и эпидемий. С тех пор положение в значительной степени стабилизировалось, и война утихла как-то сама собой, хотя мира никто ни с кем не заключал.
Плохая мать.
Внешнее положение страны продолжало оставаться крайне напряженным. О странах к северу никто ничего не знал, но было известно, что они питают самые агрессивные намерения, непрерывно засылают троллей и волколаков, организуют инциденты на границах и готовят войну. Цель этой войны была Арагорну неясна, да он и не задавался таким вопросом. На севере были враги, с ними он дрался насмерть, и этого ему было вполне достаточно.
Я только сейчас поняла, что это такое. Кровиночка. Я веду себя как животное – могу лишь нюхать своего детеныша, кормить и облизывать. Когда она только родилась, я закрывалась в комнате и мечтала только об одном – чтобы к нам никто не заходил. Я, словно волчица или собака, бросалась на тех, кто меня тревожил и хотел ее забрать у меня. Я не хотела гостей, не хотела мужа, маму, сына, никого не хотела. Мне нужна была только моя девочка. Это прошло. Не до конца – я по-прежнему очень тяжело от нее отлипаю, но уже могу спокойно пережить двухчасовое расставание. Это правильно. Так должно быть. Но то ощущение я помню до сих пор, как муж помнит ощущение в ладони, когда он клал руку мне на живот.
К югу лежала пустыня Мордора. О том, что происходит на этих миллионах квадратных миль, тоже не было известно ничего, да это никого и не интересовало. Южные границы подвергались непрерывным атакам колоссальных орд выродков-орков, которыми кишели Мглистые горы. Там было очень трудно, и именно там концентрировались отборные части следопытов. Нервное лицо Арагорна искажалось ненавистью. \"Здесь самое главное, массаракш, - говорил он, - и поэтому я пошел в Следопыты, которые сейчас спасают все, массаракш и трижды массаракш...\"
Я стала мамой девочки. Теперь я всегда во всем буду виновата. Теперь я должна буду бросать все и бежать к ней. Теперь я буду всю жизнь бояться за ее здоровье. Теперь я буду сидеть с внуками. Теперь я поняла, насколько сильно я люблю свою маму и насколько сильно она любила меня. Чтобы это понять, мне нужно было родить девочку. Чтобы решиться написать про маму, я должна была сама стать мамой. Такой маленькой, удивительно красивой малышки, с длинными ресничками, бровками, глазками и пухлыми губками. Я смотрю на нее и умираю от счастья.
2.
Была уже полночь, когда Фродо въехал в Вековечный лес.
Эта книга не только о моей маме и ее жизни, но и о матерях – женщинах и даже мужчинах, которые стремились к одному: «быть хорошей матерью». Я расскажу о маме не в хронологическом порядке, а в том, в каком я вспоминала свое детство. Память так часто шутит – цепляется за какую-то незначительную деталь из настоящего, и раз – ты уже не здесь, а в тех временах, которые старалась все эти годы забыть или, наоборот, хранила как воспоминание.
Это был не совсем обыкновенный лес. В нем росли огромные деревья с серебряными стволами, каких не сохранилось нигде больше в Эриадоре ни в Хоббитании, ни тем более у эльфов Серебристой Гавани, давно уже пустивших все свои леса на корабли. Рассказывали, что таких лесов много на востоке за Мглистыми горами, но мало ли что рассказывают про те земли...
Я не знаю, как воспитывать девочек. Совершенно ничего в них не понимаю.
Едва ли не в самой чаще Вековечного леса, под громадным деревом, засохшим от старости, вросла в землю покосившаяся изба из громадных бревен, окруженная почерневшим частоколом. Эта изба была самое что ни на есть опасное место в Вековечном лесу.
Когда Серафиме, Симе, так зовут мою дочь, было несколько месяцев, я испугалась до обморока. Я же помню, какая должна быть грудь у младенца! Я же вырастила сына Василия, в конце концов! У Симы с грудью явно было что-то не то. Я вызвала врача.
Продравшись сквозь заросли гигантского папоротника, Фродо неторопливо и со вкусом спешился у крыльца избы. В избе горел свет, дверь была раскрыта и висела на одной петле. Том Бомбадил сидел за столом в полной прострации. В комнате стоял могучий дух здравура, на столе среди обглоданных костей и кусков путлибов возвышалась огромная глиняная кружка.
– Что с ней? – спросила я, когда врач послушала и посмотрела малышку.
- Добрый вечер, - сказал Фродо.
– Поздравляю, – ответила врач, – вы родили девочку. Маша, это молочная железа!!!
- Я вас приветствую, - отозвался Том Бомбадил хриплым, как боевой рог, голосом.
Я ей нужна, и это самое для меня удивительное. Когда я брала маленького сына на руки, он начинал активно дрыгать ногами и сползать с «ручек». Ему нужно было ползать, ходить, только не сидеть на руках.
Он сидел неподвижно, положив обвисшее лицо на ладони. Мохнатые полуседые брови его свисали над щеками, как сухая трава над обрывом. Из ноздрей крупнопористого носа при каждом выдохе со свистом вылетал воздух, пропитанный неусвоенным здравуром.
– Что? Что? Я не понимаю! Почему она плачет? – спрашивала я мужа, когда Сима хныкала. Я хватала ее на руки и прижимала к себе. Девочка замолкала.
Затем он вдруг спросил:
– Наверное, она так просит, чтобы ее поносили, – сказал муж.
- Какой нынче день?
Мы носим ее по очереди. Оба до сих пор удивленные.
- Канун Манвэ Веятеля, - сказал Фродо.
– У нее какашки черного цвета! – кричу я мужу. – Скорее дай мне телефон! Почему они черные? Это желудок! Нет, кишечник! У нее даже язык черный! Как у собаки чау-чау!
- А почему нет солнца?
И уже с телефоном в руке, набирая номер врача, вспоминаю, как точно так же кричала девять лет назад, когда накормила сына черникой. Только тогда я была покрепче нервами.
- Потому что из Мордора пришла тьма.
- Опять тьма...- с тоской сказал Бомбадил и упал лицом в объедки.
– Я тебе вообще ничего не должна! Я тебя родила! Я твоя мать! Что ты из меня кровь пьешь?! – Моя мама стояла в коридоре, срывала с вешалки куртку, кричала и плакала.
Фродо перенес Бомбадила на скрипучие нары, стянул с него башмаки, и накрыл облысевшей шкурой какого-то давно вымершего животного. При этом Бомбадил на минуту проснулся. Двигаться он не мог, соображать тоже. Он ограничился тем, что пропел несколько стихов из песни \"А Элберет Гилтониэль\", после чего гулко захрапел.
Мама приехала рано утром в субботу. Обычно она приезжает уже после завтрака – когда мы все красивые, умытые и улыбающиеся. А тут приехала специально рано, чтобы накормить завтраком. И увидела меня, свою дочь, – уставшую, задерганную, еще не восстановившуюся после родов. Увидела внука с синими кругами под глазами, худющего и измотанного к концу учебного триместра. Увидела зятя, который в этой ранний час был похож на старую грустную панду. И маленькую девочку, свою внучку, которая, услышав незнакомые звуки, начала плакать навзрыд.
Во дворе тихонько ржанул и переступил копытами имладрисский пони. Фродо стал подниматься, и в ту же минуту на пороге появился высокий худощавый старик с великолепной снежно-белой сединой и глубокими черными глазами.
Мама ушла на кухню. Гренки сгорели, кофе убежал.
Это был маг Гэндальф Серый. Очень Фродо его не любил. Был он циник и был дурак. Его все знали - не было в Шире хоббита, который не знал бы Гэндальфа - но его никто-никто не любил. Он всегда был один. Неизвестно, где он жил. Он внезапно появлялся и внезапно исчезал. Его видели то в Хоббитоне, то в Заскочье, и были хоббиты, которые утверждали, что его неоднократно видели и там, и там. Это, разумеется, был местный фольклор, но вообще все, что говорили о Гэндальфе, звучало странным анекдотом. Время от времени он являлся в Совет Светлых Сил и говорил там непонятные вещи. Иногда его удавалось понять, и в таких случаях никто не мог возразить ему.
Тут прибежала я – варить кашу. Мама, решившая сварить борщ, мне мешала.
Мерзко, когда день начинается с Гэндальфа Серого. Появляется ощущение свинцовой беспросветности, хочется пригорюниться и размышлять о том, как мы слабы и ничтожны перед обстоятельствами...
– Мам, давай ты потом все приготовишь?
- Ты один, Фродо? - спросил он.
Вот с этого все и началось, как начинаются скандалы в большинстве семей. С ерунды. С фразы, которую потом никто не помнит.
Фродо набрался храбрости и буркнул:
Мама начала ругаться. Я знала, что она кричит от страха и от бессилия – она не может мне помочь, не может сделать так, чтобы мне было легче. И вместо этого произносит банальные бабские фразы типа: «Ты знала, на что шла, когда рожала второго ребенка!»
- А ведь мы с вами на брудершафт не пили.
Именно поэтому она когда-то переехала жить за город. Чтобы ненароком не вмешаться в мою жизнь. Чтобы дать мне возможность жить самой так, как я считаю нужным.
- Пардон?
– Я не лезу к тебе со своими замечаниями, не треплю тебе нервы и не сижу у тебя на шее, – говорит она.
- Ничего, это я так, - сказал Фродо.
Том Бомбадил вдруг громко и трезво сказал: \"Динь-день, славный день! Солнце разбудило. Трень-брень, серебрень, бор разбередило\".
И никак не может понять, что я хочу, просто мечтаю о том, чтобы она лезла ко мне, трепала нервы и сидела на шее. Я по ней безумно скучаю. Так сильно, что все время с ней разговариваю. Советуюсь, рассказываю про детей, про работу. Я могу ей позвонить в любой момент. Но не нарушаю этот заключенный ею не пойми с кем, скорее с самой собой, пакт о невмешательстве в мою жизнь. Не звоню, потому что запросто могу услышать, что ей некогда или она занята, хотя совершенно точно знаю, что ей есть когда.
Гэндальф не обернулся. Некоторое время он смотрел на Фродо своими прозрачными глазами, в которых ничегошеньки не выражалось, потом проговорил:
– Мама, почему ты мне не звонишь?
- А ничего, так и хорошо, что ничего.
– Зачем?
Зацокали копыта, злобно и визгливо заржал имладрисский пони, послышалось энергичное проклятие \"Массаракш!\" с сильным арнорским акцентом.
– Просто поговорить.
- О, наконец-то! - сказал Гэндальф негромко.
– Тебе больше заняться нечем? Если что-то случится, я позвоню. Точнее, тебе позвонят. Ты же знаешь, я паспорт всегда с собой ношу. Чтобы легче было опознать.
В дверях появился Арагорн.
– Мам, перестань так шутить. Пожалуйста. Я уже не воспринимаю такие шутки.
- Вы сильно опоздали, - сказал Гэндальф неприятным голосом.
– Что ты от меня хочешь? Я уже старая и тупая.
- Тысяча извинений, массаракш! - вскричал Арагорн. - Совершенно непредвиденные обстоятельства, массаракш! Меня четырежды останавливал патруль назгулов и я дважды дрался с какими-то орками!
– Неправда. Ты еще молодая и мудрая.
Он, усевшись верхом на скамью, сказал:
– Я уже давно ничего в этой жизни не понимаю. Не хочу понимать. Уже ничего не хочу.
- Итак, мы вынуждены констатировать, что Кольцо Всевластья таинственным образом исчезло где-то между Осгилиатом и Арнором, массаракш!
Я смотрю на Симу и хочу... Хочу быть ей должна. Столько, сколько смогу. Столько, сколько выдержу. И пусть она пьет из меня кровь. Пусть всю выпьет, только не перестанет во мне нуждаться. Пусть зовет, просит, требует. Моя мама мечтала о том, чтобы я выросла сильной и, по ее собственному выражению, «не пропала в этой жизни». Я выросла сильной и теперь хочу, чтобы моя дочь выросла слабой.
- Оставьте кольцо мне, - сказал Гэндальф, - и попытайтесь все-таки меня понять...
- Загадками изволите говорить? - сказал Фродо, чтобы скрыть охватившее его беспокойство.
– Ты меня хоть любишь?! – кричит мой сын Василий, когда я прошу его сделать то, что он не хочет, – уроки, уборку...
- Возьмем, скажем, Фродо, - предложил Арагорн. - У него вот тоже кольцо. Почему это вас не поражает, массаракш?
- Откуда у тебя кольцо? - спросил Гэндальф.
Дети часто об этом спрашивают. И остаются совершенно равнодушными, когда им отвечаешь: «конечно, люблю», «не говори глупости», «как ты можешь такое спрашивать?» и тому подобное. Они хотят слышать «я тебя люблю» через каждые пять минут. К ним нужно подходить и надоедать с поцелуями. Они будут отмахиваться, вытираться и говорить: «Ну хватит!» И будут ждать, когда ты снова подойдешь и начнешь чмокать в шею, в руку, в нос – куда придется.
- Сам поражаюсь, - сказал Фродо.
Когда Вася был маленький, я старалась сдерживаться. Он мальчик, с ним нельзя сюсюкаться, нельзя облизывать. Сейчас я уже не сдерживаюсь. Наверстываю упущенное. Заворачиваю по вечерам в одеяло так, чтобы даже повернуться не смог, и начинаю зацеловывать. Он хохочет и вырывается.
На пальце у него было колечко.
Маленькую Симу целуют все безостановочно.
- \"Аш назг дурбатулук\" - прочитал Гэндальф. - И еще что-то... \"Аш назг гимбатул, аш назг тракатулук...\"
– Слушай, мы ее уже затискали, – сказала я мужу.
После этого все некоторое время старательно думали, поминутно поглядывая на кольцо. Фродо все надеялся, что его осенит благородное безумие, но мысли его рассеивались, и чем дальше, тем больше он начинал склоняться к точке зрения, что в этом Средиземье и не такие штучки вытворяются. Он собрался было уже произнести по этому поводу речь, как вдруг Арагорн сказал:
– А зачем мы ее рожали? – удивился он. – Чтобы целовать и тискать.
- Кажется, я догадываюсь, массаракш.
Я до сих пор спрашиваю у мамы, любит ли она меня... Она меня редко целовала в детстве. И бабушка тоже. Я была не одна такая. Вот не помню я ни одной подружки, которую мама целовала, когда та уходила погулять. Или встречала поцелуем после школы.
Никто не сказал ни слова. Все только повернулись к нему одновременно и с шумом.
– Мама, а тебя бабушка целовала? – спросила я.
- Это плоско, как блин, - сказал Арагорн. - Это тривиально. Это плоско и банально. Это даже неинтересно рассказывать, массаракш!
– Нет... Тогда время другое было...
У Фродо было такое ощущение, будто он читает последние страницы захватывающей фэнтези. Весь его скаптицизм как-то сразу испарился.
– Ты меня хоть любишь?
- Кольцо Всевластья! - изрек Арагорн.
– Любишь, не любишь... я не понимаю, что это такое. Ты моя жизнь.
- Кольцо Всевластья? - сказал Гэндальф. - Что ж... Ага... - он завертел пальцами. - Так... Угу... А если так? Да, тогда понятно!
– А Вася?
- Бред какой-то, - сказал Фродо. - Фокусы, наверно. Это какиенибудь дубли.
– Вася – моя страсть.
Мне всегда казалось, что мама меня не любит. Когда заставляла мыть полы, поднимая, а не отодвигая стулья. Когда учила готовить. Когда отправляла в новую школу, в другой город, к незнакомым людям...
Гэндальф снова внимательно осмотрел кольцо.
Только теперь я понимаю, что это была безумная материнская любовь. Только благодаря этой любви мне ничего не страшно в жизни.
- Да нет, - сказал он. - В том-то все и дело. Это не дубль. Это самое что ни на есть оригинальное Кольцо Всевластья.
- Не будем решать этот вопрос сейчас, - произнес Арагорн.
Вася стоит в вестибюле роддома. Они с отцом приехали меня встречать. Вася путается в ногах и дергает ручку двери. До этого он лежал с температурой сорок. Всю ту неделю, которую я провела в роддоме. Врач сказала, что это из-за меня – на нервной почве.
- А когда? - спросил Фродо.
– Васенька, малыш, я скоро вернусь. Потерпи еще чуть-чуть! – шепчу я в трубку. – Я тебя очень люблю!
- В пятницу на совете у Элронда. А вы... - по лицу его было видно, что он забыл, как зовут Фродо, - вы пока воздержитесь... э... от возвращения домой.
– Я тебя сильнее люблю, – хрипит он.
С этими словами он вышел из комнаты.
– Нет, я тебя сильнее.
Том Бомбадил вдруг заворочался на своем ложе.
– Нет, я тебя.
- Златеника, - густо сказал он, не просыпаясь.
Дома я кормлю грудью новорожденную девочку – Вася уже большой, и я прошу его выйти из комнаты и закрыть дверь. Я вижу, как он смотрит. Это мой взгляд. Муж его называет «вся скорбь еврейского народа». Мне хочется его обнять, посадить на колени и поговорить. Но на руках плачет девочка, Сима, которая не может ухватить грудь.
- В таком вот аксепте, - сказал Гэндальф. - Бдительность должна быть на высоте. Доступно?
Вечером Вася застывает в проеме двери.
- Доступно.
– Что ты хочешь? – спрашиваю я – Сима только-только уснула.
Гэндальф сказал: \"У меня все\" - и пошел к выходу. Его седая двухметровая борода волочилась по полу и цеплялась за ножки стульев.
– Ты... можешь полежать со мной?
3.
– Ты же уже взрослый! – говорит муж. Он страдает от того, что не может лактировать, и на время кормления вынужден выпускать дочь из рук.
Фродо перешагнул порог Зала Совета ровно в пять часов. Он был проинструктирован, он был ко всему готов, он знал, на что идет. Во всяком случае, так ему казалось.
Вася уходит. Он не плачет. Плачу я.
- Грррм, - произнес Элронд и оглядел присутствие взглядом, проникающим сквозь стены и видящим насквозь.
Вася нашел своего старого медвежонка и обнялся с ним. Я ложусь, прижимаюсь.
- Вечернее заседание Совета Элронда объявляю открытым, - сказал Элронд. - Следующий! Докладывайте, Гэндальф.
– Ты меня хоть любишь? – спрашивает он.
Гэндальф вскочил, и держа перед собой раскрытую папку, начал высоким голосом:
– Ты моя жизнь, – отвечаю я.
- Дело номер сто семьдесят девятое. Фамилия - прочерк. Имя прочерк. Название: Кольцо Всевластья. Год и место рождения: 1600-й Второй Эпохи, гора Ородруин. Образование: прочерк. Знание иностранных языков: прочерк. Профессия и место работы в настоящее время: прочерк. Было ли за границей: да.
– А Сима?
- Ох, это плохо... - бормотал Боромир. - Плохо это... Кольцо Всевластья, говорите? Это что же оно - белое? черное?
– И Сима.
– А кого она будет любить больше всех?
- Оно, как бы это сказать, золотистое такое, - объяснил Гэндальф.
– Тебя. Только ты ее тоже люби.
- Несерьезно все это как-то, - пробормотал Боромир. - Да читайте же, - простонал он. - Дальше читайте!
Вася достает сестренку из коляски и, внимательно глядя ей в глаза, говорит: «Я твой старший брат. Я тебя люблю».
- Краткая сущность необъясненности: считается утерянным 3016 лет назад. Данные о ближайших родственниках: отец - Саурон, других нет. Адрес постоянного местожительства: временно отсутствует.
* * *
- У вас все? - осведомился Элронд. - Тогда есть предложение вызвать дело.
Все говорят, что дочь похожа на папу. Но когда она поворачивает голову так, чуть с наклоном – становится копия бабушки. То есть прабабушка. Я это вижу. Это увидела и мама. Она взяла ее на руки и прижала. Так крепко, что я думала – раздавит. Она ей что-то прошептала на ушко. Я не стала спрашивать что. Она часто уходит в себя. Мне кажется, что она до сих пор ругается с бабушкой. Или не ругается, а рассказывает ей про правнуков.
- Протестую! - с безумной храбростью прошептал Глорфиндейл. - Я категорически против рассмотрения дела сейчас, когда среди нас находится Элронд, жизнь которого представляет собой слишком большую ценность для того, чтобы мы имели право ею рисковать!
Говорят, что детей и внуков любят одинаково. Ничего подобного. Мама сделала свой выбор – она любит Васю и не скрывает этого.
Все взгляды устремились на Элронда. Элронд долго молчал и дымил \"Листом Долгой Долины\". Затем он произнес:
«Я все равно будут любить тебя больше всех», – услышала я недавно, как она шепчет внуку.
- Эльфы...
– Больше, чем Симу? – удивился он, привыкший к тому, что я не выделяю одного из детей.
- Да! Да! - подтвердил Глорфиндейл. - Вот именно!
– Да, тебя – больше всех, – твердо и уверенно заявила мама.
- Эльфы ждут от нас подвига, - произнес Элронд наконец. - Пусть дело войдет.
– Почему? – ошалел от радости Вася.
Он извлек противогаз и положил его на стол перед собой.
– Потому что ты – мой внук. Ты – мужчина. Ты – глава семьи. Ты – талант. Ты – продолжение моего рода.
По залу пробежал ропот, вслед за тем воцарилось молчание. Все взгляды обратились к Фродо. Ему ужасно не хотелось не только доставать кольцо, но даже прикасаться к нему. И все-таки он нашел в себе силы и дрожащей рукой поднял неимоверно тяжелое сияющее кольцо. Боромир на всякий случай что-то уронил, полез под стол, и оттуда пробормотал: \"Я думал, это сильмарилл какой-нибудь...\"
Мама говорит это так торжественно, так... даже страшно... меня передергивает от волнения.
- Разрешите мне, Элронд, - попросил Гэлдор. - Я вижу в этом деле определенные трудности. Если бы мы занимались рассмотрением необычных явлений, я без колебаний первым бы поднял руку за немедленную рационализацию. Действительно, Кольцо Всевластья - явление довольно необычное в наших исторических условиях. Однако наша задача рассматривать необъясненные явления, и тут я испытываю недоумение. Присутствует ли в деле элемент необъясненности?
* * *
- Грррм, - густо прогудел голос Элронда из-под маски. - Какие будут вопросы к докладчику?
Мама была третьим ребенком, которого родила бабушка. Первый – мальчик – умер сразу после родов. Вторая, девочка Лида, была совершенно чудесной. Доброй, улыбчивой, ласковой. Любила возиться с тестом – усердно раскатывала маленькие кружочки, придавливала их пухлой ручкой и лепила, открыв от старательности рот, пирожки. Она и сама была такая серьезная, основательная и очень правильная – с пухлыми румяными щечками, косичками... Таких называют «мамина радость», по-другому не скажешь. У Лидочки был даже свой личный фартучек с яблочком и маленькая скалка. Лида умерла от пневмонии. В больнице не было лекарства. В соседней, куда привезли, тоже. До города уже не доехали. Девочке было три года.
- У меня вопросов нет, - заявил Боромир, который убедился, что Кольцо Всевластья - не сильмарилл, и сразу обнаглел. - Но я так полагаю, что это обыкновенное кольцо, и больше ничего. И напрасно Гэндальф наводит нам тут тень на плетень... Знаю я такие кольца, сам всегда их ношу... - однако Боромир чувствовал, что заврался. Арагорн смотрел на него насмешливо, да и поза Элронда наводила на размышление. Учтя все эти обстоятельства, Боромир вдруг сделал резкий поворот: Постойте, постойте! - заорал он. - Это какое же у нас Кольцо Всевластья? Это не то ли, что Исилдур потерял? Вы мне это прекратите! Разбазаривать не дам! Это наше гондорское кольцо!
Потом родилась моя мама, Ольга, – полная противоположность Лиде. Мама была упряма и неуправляема. Дерзила, хамила и кидалась в драку. Терпеть не могла заниматься домашним хозяйством – ей было проще разбить тарелку, чем помыть. Бабушка гоняла ее по двору то крапивой, то мокрым вафельным полотенцем. Без толку. Мама все равно делала так, как считала нужным. Характера ей было не занимать. Тогда для девочки это считалось чуть ли не приговором – как такая замуж выйдет? Кто возьмет?
- Грррм, - произнес Элронд, содрав с лица противогаз, - Эльфы... Эльфам эти кольца...
А потом родился сын – Костик. Бабушка чуть не умерла от счастья. Мальчик был золотой – умный, красивый, талантливый. Еще в роддоме все ахали – вырастет, девки будут хороводы вокруг него водить! Он таким и вырос: первый парень на деревне – лучше всех плавал, больше всех отжимался, круглый отличник. И руки золотые – все мог сделать. И добрый. И вообще таких идеальных не бывает...
- Нужны! - выпалил Глорфиндейл и промазал. Выяснилось, что Кольца Всевластья эльфам не нужны.
Но бабушка только во вторую очередь была матерью, а в первую – профессионалом. Всегда делала выбор в пользу любимого дела. Она работала редактором в районной газете и больше всего любила писать «подвальные» репортажи под рубрикой «Письмо позвало в дорогу».
- Есть предложение, - сказал Элронд. - Ввиду представления собой делом номер сто семьдесят девять под названием \"Кольцо Всевластья\" исключительной опасности для эльфийского народа, подвергнуть названное дело высшей степени рационализации, а именно бросить его в жерло Ородруина.
Она жарила детям таз пышек и уезжала на тричетыре дня. Пышки кончались в тот же день, и мама вставала к плите – кормила себя и брата. Приезжала бабушка и кидалась к сыну. Похудел? Не болен? Как дела? Маме доставались упреки за плохо вымытый пол – стулья надо поднимать, а не отодвигать. Бабушка, пока не остыли впечатления от поездки и картинка перед глазами еще яркая, садилась писать репортаж. Ничего, кроме своей старенькой машинки, вокруг не видела и не слышала. Мама продолжала кормить и обстирывать уже не только себя и брата, но и маму. Ставила рядом с машинкой тарелку с нехитрой едой – сыром, хлебом, помидорами. Бабушка машинально ела, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.
И не успел Фродо и глазом моргнуть, как его выбрали ИО главного хранителя Кольца на пути к Ородруину.
Костика провожали в армию всем селом. Бабушка-фронтовичка надела ордена и накрутилась на бигуди. Любимая девушка плакала и обещала ждать. Мама не успевала носить тарелки. Костик уходил служить на флот. Сам попросился. Хотел служить именно три года, а не два. И там, где труднее всего.
И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием как молитву: \"Я хоббит, ты же видишь - я хоббит. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такое... всемогущее, всесильное, всепонимающее, то разберись! Вытяни само из меня, чего же я хочу - ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих слов \"ВСЕВЛАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!\"
Прислал фотографию – высокий, загорелый, веселый, в тельняшке, – он стоит и держится за мачту, или как там у них это называется. Через год службы пришла телеграмма. Костик погиб. Утонул.
На этом кончается первая летопись Великой Битвы за Кольцо Всевластья.
Но это было даже не самое страшное. Страшно было то, как бабушка об этом узнала.
Вторая летопись повествует о судьбе Горлума и Фродо на пути в Мордор.
Где-то там, в армейской канцелярии, ошиблись адресом. И телеграмма пришла в другое село. Там хорошо знали бабушку. Но не знали, как ей сообщить. Не по почте же пересылать – нехорошо. Надо по-человечески, аккуратно. Да и быстрее получится. Пока решали, собирали делегацию, сарафанное радио донесло до бабушкиной редакции – в соседнее село пришла телеграмма. Там у них погиб парень. На флоте. Гордость села.
Но это уже совсем другая история.
Один-единственный за всю историю района пошел служить на флот, и вот такая трагедия. Бабушка побежала за шофером – быстрее ехать туда, писать репортаж о герое, о его семье, разбираться, что случилось.
Даже когда ей телеграмму показали, она не сразу поверила, что это про ее Костика. Нет, не про него. Про другого парня. А ее мальчик недавно фотографию и письмо прислал, и у него все хорошо.
Это тоже наша семейная, передающаяся по женской линии черта – мы впадаем в состояние то ли транса, то ли комы после пережитого стресса. Я после периода неприятностей сплю сутками. Мама сидит и молчит, дремлет. Несколько дней подряд. Как и бабушка.
После получения телеграммы о смерти сына бабушка как будто впала в кому. Шофер довез ее до дома, подвел к воротам, передал буквально с рук на руки дочери. Бабушка надела свой любимый старый халат, тапочки со стоптанными задниками и, никому не сказав ни слова – мама бегала за лекарствами, – пошла через все село к своей старой подруге Варжетхан. Села во дворе на ее любимый складной стульчик под старым тутовым деревом и замолчала.
Варжетхан увидела ее в окно. Она знала – чтото случится. Чувствовала. Еще раньше знала, когда Костик уходил. И все это время корила себя за то, что не остановила парня. Не предостерегла. Хотя что она могла сделать? Старая гадалка. Он бы ее не послушал. Не верил ни в ее бобы, которые она бросала, чтобы узнать будущее, ни в карты, ни в интуицию, которая у Варжетхан была посильнее бобов и карт.
– Что ты здесь? – спросила Варжетхан по-осетински, выйдя во двор.
Удивительно, но бабушка, много лет прожившая в Осетии, так и не заговорила по-осетински, хотя все понимала и спокойно читала и писала на этом языке. Варжетхан, когда волновалась или когда было важно, переходила на родной язык. Бабушка отвечала ей по-русски. В этот раз не ответила.
– Посидишь? – спросила подругу Варжетхан. – Ну посиди, посиди.
Бабушка не ответила.
– Эй, чтобы тихо здесь было! – прикрикнула сразу на всех обитателей двора гадалка и, что-то бурча под нос, пошла в дом.
У бабушки были пустые, как будто налитые водой глаза. Две глубокие борозды, как будто выжженные слезами, шли от уголков глаз по щекам. Губы побелели и проваливались в черноту рта.
Варжетхан вышла во двор к вечеру. Кивнула одной из молодых соседок – дальней родственнице, мол, стул принеси. Села рядом с бабушкой.
– На, поешь, – сказала она.
Варжетхан отломила маленький кусочек пирога и вложила его в рот бабушки. Бабушка прожевала. Так она ее и кормила – кусочек курицы, кусочек помидора. Бабушка послушно открывала рот и жевала.
– Ну вот, хорошо, – кивнула Варжетхан, – ноги у меня совсем болят. К дождю, наверное. Надо песку купить – на варенье. Мешок сразу взять, как считаешь?
Варжетхан сидела и по-осетински рассказывала бабушке о своих ногах и заботах. Бабушка молчала и смотрела вдаль. Мимо по двору бегали дети, женщины носили воду из колонки, развешивали белье... Украдкой они бросали взгляд, но никто не решался подойти, пока Варжетхан сама не позвала. Старуху все не только уважали, но и побаивались.
– Поздно уже. Домой не ходи. Пойдем, у меня ляжешь, – сказала Варжетхан, тяжело поднимаясь со стульчика. Она кивнула родственнице – «приготовь постель».