А какого хера мне было делать? – в запальчивости набросился теперь Страйк на воображаемую инквизиторшу, до боли похожую на его сестру Люси.

Мог бы не принимать от нее чай и минет, – последовал издевательский выпад, на который Страйк, еле снося пульсирующую боль в культе, бросил: Да пошла ты…

У него зазвонил мобильный. Разбитый экран был заклеен скотчем, и через этот кривой панцирь просвечивал незнакомый номер.

– Страйк.

– Здорово, Страйк. Это Калпеппер.

Доминик Калпеппер, который сотрудничал с газетой «Ньюс ов зе уорлд» вплоть до ее закрытия, в прошлом подкидывал Страйку работу. Их отношения, никогда не отличавшиеся теплотой, стали откровенно антагонистическими после отказа Страйка посвятить Калпеппера в сугубо интимные подробности двух последних дел об убийствах. Теперь Калпеппер подвизался в «Сан» и после ареста Шеклуэллского Потрошителя с особым рвением копал личную жизнь Страйка.

– Хотел спросить: не возьмешься сделать для нас одну работенку? – поинтересовался Калпеппер.

Наглый ты перец.

– Какого рода?

– Накопать компромат на одного действующего министра.

– На которого?

– Дашь согласие – узнаешь.

– Вообще говоря, я сейчас слегка зашиваюсь. О каком компромате идет речь?

– А это, надеюсь, ты нам и расскажешь.

– Откуда тебе известно, что там есть грязишка?

– Из компетентного источника, – ответил Калпеппер.

– А я вам на кой понадобился, если у вас есть компетентный источник?

– Он пока не готов заговорить. Просто намекнул на какие-то жареные факты. Причем на целую кучу.

– Нет, прости, Калпеппер, не смогу, – сказал Страйк. – Дел и так под завязку.

– Потом не будешь локти кусать? Мы платим хорошие деньги, Страйк.

– Да я нынче не бедствую, – заметил детектив, прикуривая новую сигарету от первой.

– Это понятно: дуракам везет, – фыркнул Калпеппер. – Ну что ж, обратимся тогда к Паттерсону. Знаешь такого?

– Он в Центральном управлении служил? Пересекались пару раз, – ответил Страйк.

Разговор завершился взаимно неискренними пожеланиями удачи, но у Страйка возникло дурное предчувствие. Он ввел в строку поиска фамилию Калпеппера и нашел его подпись под двухнедельной давности материалом о деятельности «Равных правил игры».

Конечно, нельзя было исключать, что «Сан» готовится вывести на чистую воду не одного министра, проявившего дурновкусие или аморальность, а сразу нескольких, однако недавние контакты Калпеппера с четой Уинн подтверждали правоту Робин: Уинн сливает информацию сотрудникам «Сан», а Паттерсон вот-вот займется Чизуэллом.

Страйк мог только гадать, известно ли Калпепперу, что агентство в данный момент работает по Чизуэллу, и не собирается ли журналюга взять на пушку его, Страйка, но такие построения выглядели шатко. Газетчик – знай он, что агентство уже подписало договор с министром, – совершил бы непростительную глупость, открыв Страйку имя предполагаемого следователя.

Митч Паттерсон был знаком Страйку лишь понаслышке. В прошлом году сыщиков дважды нанимали стороны одного и того же бракоразводного процесса. Занимавший хорошую должность в Центральном управлении, Паттерсон, рано поседевший и похожий на злого мопса, воспользовался правом «досрочного выхода в отставку». Неприятный, по мнению Эрика Уордла, субъект, он тем не менее всегда «обеспечивал раскрываемость».

– Конечно, в своем новом качестве он не сможет выбивать показания кулаками, – добавил тогда Уордл, – а значит, в его арсенале станет на одно эффективное средство меньше.

Страйка отнюдь не радовало, что в скором времени Паттерсон, скорее всего, приступит к этому делу. Снова взявшись за мобильный, он мысленно отметил, что ни Робин, ни Барклай не отзванивались вот уже полсуток. Только вчера ему пришлось разубеждать Чизуэлла, который по телефону выразил сомнения насчет Робин – якобы от нее до сих пор не было никакого проку.

Досадуя на своих подчиненных и на собственную неспособность к активным действиям, Страйк отправил Робин и Барклаю один и тот же текст:

«Сан» попыталась нанять меня для работы по Чизуэллу. Срочно доложите о подвижках. Актуальная информация нужна немедленно.


Подтянув к себе костыли, он встал, чтобы изучить содержимое холодильника и кухонных полок, но лишь обнаружил, что без похода в супермаркет ему в ближайшее время просто будет нечего положить на зуб, кроме консервированного супа. Вылив прогорклое молоко в раковину, он заварил себе кружку черного чая и вернулся за стол, где закурил третью сигарету и безо всякого удовольствия поразмыслил о необходимости делать упражнения на растяжку.

И снова зазвонил телефон. Увидев, что это Люси, он перенаправил сообщение в голосовую почту. Меньше всего ему сейчас хотелось выслушивать новости со вчерашнего заседания школьного совета.

Через несколько минут она перезвонила; Страйк сидел на толчке. С приспущенными штанами он попрыгал в кухню, ожидая сообщений от Робин и Барклая. Вторично увидев номер сестры, он только ругнулся и попрыгал назад. Третий звонок дал понять, что сестра так просто не отстанет. Швырнув на стол нетронутую банку супа, Страйк схватил мобильный.

– Люси, я занят, в чем дело? – осторожно спросил он.

– Это Барклай.

– Лучше поздно, чем никогда. Что слышно?

– Кое-что насчет Флик, пташки Джимми. Если это не лишнее, конечно.

– Лишних сведений не бывает, – сказал Страйк. – Ты почему так долго не выходил на связь?

– Да я сам только десять минут как узнал, – ничуть не смутившись, объяснил Барклай. – Услыхал, как она в кухне откровенничает с Джимми. У ней, мол, на работе деньги сами к рукам липнут.

– А что у нее за работа?

– Она мне не докладывала. Тут фишка вот в чем. Джимми эта красава нафиг не нужна – у меня глаз наметан. Если вдруг ее закроют, он убиваться не станет.

Страйка отвлекали гудки – до него дозванивался кто-то еще. Он взглянул на экран: опять Люси.

– Я тебе больше скажу, – продолжал Барклай. – Вчера вечером он поддал и кое-что мне выложил. Хлестался, что знает министра, у которого руки по локоть в крови.

Би-и-ип. Би-и-ип. Би-и-ип.

– Страйк? Ты где?

– Тут я, тут.

Барклай не был посвящен в историю с Билли.

– Что конкретно он говорил, Барклай?

– Обсирал правительство, партию тори – все, мол, гады. А потом – ни с того ни с сего: «И гнусные убийцы». Я такой: то есть как это? А он: «Я одного лично знаю – у него руки по локоть в крови. Младенцев».

Би-и-ип. Би-и-ип. Би-и-ип.

– Ты не забывай: этот ОТПОР – скопище полоумных. Может, Джимми имел в виду снижение социальных пособий. Для этой публики оно равносильно убийству. Между прочим, чтобы ты понимал, Страйк: я тоже взгляды Чизуэлла не разделяю.

– Ты там Билли не заметил? Брата Джимми?

– Не, ни разу. Да и разговор никаким боком его не касался.

Би-и-ип. Би-и-ип. Би-и-ип.

– А Джимми, случайно, в Оксфордшир не ездил?

– В мое дежурство – нет.

Би-и-ип. Би-и-ип. Би-и-ип.

– Ладно, – сказал Страйк. – Копай дальше. Что-нибудь нароешь – сразу сообщай.

Он разъединился и постукал пальцем по сообщению о звонке Люси.

– Люси, привет, – раздраженно бросил он. – Я немного занят, можно тебе…

Но сестра сразу заговорила, и Страйк окаменел. Задыхаясь, она даже не успела до конца объяснить причину своей настойчивости, как Страйк сгреб со стола связку ключей и схватил костыли.

25

Мы попытаемся обезоружить тебя… сделать безвредным. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
Сообщение от Страйка пришло к Робин без десяти девять, когда она уже подходила к офисам Иззи и Уинна. Ей так не терпелось узнать его содержание, что она остановилась как вкопанная посреди безлюдного коридора и стала читать.

– Черт!.. – пробормотала Робин, узнав, что «Сан» копает под Чизуэлла.

Прислонившись к стене с фигурными каменными наличниками и закрытыми дубовыми дверями, она собралась с духом для звонка Страйку.

Они не общались с того момента, когда Робин отказалась выйти на слежку за Джимми. А позвонив Страйку в понедельник, чтобы извиниться, она попала на Лорелею.

– Ой, Робин, привет, это я!

Ужасно было то, что Лорелея вызывала у нее симпатию. По разным причинам, в которые Робин предпочитала не углубляться, ей было бы легче видеть Лорелею какой-нибудь мымрой.

– Извини, он сейчас в ванной! Отлеживался у меня все выходные – жутко повредил колено во время слежки. В подробности меня не посвящал, но ты-то наверняка в курсе! Позвонил мне с улицы, это кошмар какой-то, он даже встать не мог. Ну, примчалась я за ним на такси, потом дала на лапу водителю, и мы общими усилиями взволокли Корма по лестнице ко мне в квартиру. Сейчас он даже протез не может надеть – на костылях передвигается.

– Передай ему, что я приступила к работе, – похолодев, сказала Робин. – У меня ничего срочного.

Она еще не раз возвращалась мыслями к этому разговору. Когда Лорелея рассказывала о Страйке, у нее в голосе безошибочно угадывались собственнические нотки. Именно ей он позвонил, оказавшись в безвыходном положении (Разумеется. А что ему оставалось – звонить тебе в Оксфордшир?); именно в ее квартире провел остаток выходных (Они ведь давно встречаются, куда ж ему было податься?), и выхаживала его тоже Лорелея, и успокаивала, и, скорее всего, поддакивала, когда он спускал всех собак на Робин – определенно, виновницу случившегося.

А теперь ей нужно было дозваниваться до Страйка лишь для того, чтобы сообщить об отсутствии каких-либо подвижек за последние пять дней. Офис Уинна, такой доступный две недели назад, когда она только начинала, теперь тщательно запирался перед уходом Герайнта и Аамира. Робин была уверена: это козни Аамира, который стал относиться к ней с подозрением в результате двух случаев: после оброненного браслета и после громогласного заявления Рафаэля, что она подслушала телефонный разговор Аамира.

– Почта.

Резко обернувшись, Робин увидела тележку, которую катил приветливый седой почтовый служащий.

– Я возьму корреспонденцию для Чизуэлла и Уинн. Сегодня у нас совещание, – услышала Робин свой голос.

Почтальон вручил ей пачку писем, а также коробку с прозрачным целлофановым окошком, сквозь которое виднелся очень реалистично выполненный пластмассовый эмбрион. Надпечатка по верхнему краю упаковки гласила: «Убей, это разрешено».

– Господи, ужас какой! – выдохнула Робин.

Старичок хмыкнул.

– Это еще что, им и похуже присылают, – беззлобно сообщил он. – Помните историю с белым порошком – в новостях передавали? Вроде споры сибирской язвы. Вот шуму-то было. Да! А еще однажды какашка пришла, в коробочке. Ладно хоть плотно была упакована, запах не чувствовался. Младенчик-то не Чизуэллу адресован, а Уинн. Это ведь она ратует за легализацию абортов. Как вам тут работается? Интересно? – Он явно был расположен поболтать.

– Очень даже. – Тут внимание Робин привлек один из необдуманно взятых конвертов. – Простите, тороплюсь.

Повернувшись спиной к офису Иззи, она заспешила мимо почтовой тележки и через пять минут оказалась в кафе «Терраса» на берегу Темзы. От реки его отделял низкий каменный парапет с вырастающими из него чугунными фонарями. Слева и справа через Темзу были переброшены два моста – Вестминстер-бридж и Ламбет-бридж соответственно: первый – выкрашенный в темно-зеленый цвет, в тон скамьям палаты общин, второй – в красный, в тон скамьям палаты лордов. На другом берегу возвышался белый фасад здания Окружного совета, а между Вестминстерским дворцом и советом текла полноводная Темза, с маслянистой светло-серой поверхностью над мутными глубинами.

Заняв место поодаль от немногочисленных любителей утреннего кофе, Робин сосредоточилась на одном из необдуманно перехваченных писем на имя Герайнта Уинна. Имя и адрес отправителя были тщательно выведены дрожащей рукой на оборотной стороне конверта: «Сэр Кевин Роджерс, Элмз, дом 16, Флитвуд, Кент»; проведя солидную подготовительную работу в отношении благотворительной деятельности супругов Уинн, она уже знала, что престарелый сэр Кевин, серебряный призер Олимпийских игр 1956 года по барьерному бегу, входит в попечительский совет фонда «Равные правила игры». О чем, спросила себя Робин, люди нынче пишут от руки, если любой вопрос быстрее и проще решается по телефону или по электронной почте?

Воспользовавшись своим мобильным, она нашла по адресу номер телефона сэра Кевина и леди Роджерс. Только абоненты преклонного возраста, подумала она, до сих пор не отказываются от домашнего телефона. Сделав глоток бодрящего кофе, Робин послала ответное сообщение Страйку:

Разрабатываю одну версию, жди звонка.


Затем она отключила идентификатор своего номера, приготовила ручку, зафиксировала номер сэра Кевина в блокноте и вбила цифры.

После трех гудков ей ответил старческий женский голос. Робин изобразила валлийский акцент, хотя и опасалась, что он окажется неубедительным.

– Будьте добры, можно попросить к телефону сэра Кевина?

– Это Делия?

– Сэр Кевин дома? – спросила Робин чуть громче. Она все еще надеялась, что ей не придется открытым текстом выдавать себя за министра.

– Кевин! – прокричала старушка. – Кевин! Это Делия!

До слуха Робин донеслось шарканье, от которого у нее перед глазами возникла пара шлепанцев из шотландки.

– Алло?

– Кевин, Герайнт только что получил ваше письмо, – сказала Робин, содрогаясь от своего фальшивого акцента, застрявшего где-то между Кардиффом и Пакистаном.

– Что-что, простите, Делия? – слабо задребезжал старик.

Похоже, он был туг на ухо, что для Робин оказалось и подмогой, и препятствием. Она заговорила еще громче, с преувеличенно четкой артикуляцией. С третьей попытки сэр Кевин разобрал сказанное.

– Я предупредил Герайнта, что вынужден буду уйти в отставку, если он не примет срочные меры, – чуть не плача, выговорил старичок. – С вами, Делия, меня связывает давняя дружба. Ваш фонд – это было… и есть… достойное начинание, но мне приходится думать о своем положении. Я ведь его предупреждал.

– Но из-за чего, Кевин? – Робин вооружилась ручкой.

– Разве он не дал вам прочесть мое письмо?

– Нет, – искренне ответила Робин, занеся ручку над страницей блокнота.

– Как же так? – пролепетал сэр Кевин. – Ну, во-первых… неучтенные двадцать пять тысяч фунтов – это не шутка.

– Что еще? – Робин делала быстрые пометки.

– Как-как?

– Вы сказали «во-первых». Что еще вас тревожит?

На заднем плане послышался гневный возглас старушки, ответившей на звонок.

– Делия, не хотелось бы обсуждать это по телефону. – Сэр Кевин, похоже, смутился.

– Что ж, весьма прискорбно, – сказала Робин, надеясь хотя бы отчасти передать медоточивую помпезность Делии. – Я надеялась услышать от вас, Кевин, в чем причина.

– Ну, ситуация с Мо Фарой…[29]

– Ситуация с Мо Фарой, – повторила Робин: ей даже не пришлось изображать непонимание.

– Что-что?

– С Мо Фарой?

– А вы не знали? – спросил сэр Кевин. – Ну надо же. Надо же.

Робин услышала шаги, и в трубке опять зазвучал женский голос, вначале приглушенно, потом отчетливо:

– Дай мне с ней поговорить… Кевин, да отпусти же… послушайте, Делия, Кевин чрезвычайно расстроен таким ходом событий. Он подозревал, что вы пребываете в неведении, – и вот пожалуйста: это подтвердилось. Все избегают вас тревожить, Делия. – Это прозвучало так, будто все окружающие ложно понимают заботу и опеку. – Но факт остается фактом… нет, Кевин, пусть она знает… Герайнт направо и налево раздавал невыполнимые обещания. Детям-инвалидам и их родным сулили, что к ним в гости приедут и Дэвид Бэкхем, и Мо Фара, и бог весть кто еще. Поскольку этим уже заинтересовалась Комиссия по делам благотворительности, все махинации выплывут наружу, Делия, но я не позволю, чтобы имя Кевина вывозили в грязи. Он порядочный человек и делает все, что в его силах. Чуть ли не полгода он уговаривал Герайнта навести порядок в финансовой отчетности, а теперь со стороны Элспет началось… нет, Кевин, ничего подобного, я просто ей объясняю… дело может принять очень скверный оборот, Делия. Им заинтересуются не только газеты, но и полиция, так что уж извините, но я пекусь о здоровье Кевина.

– А что говорит Элспет? – Робин строчила в блокноте.

На заднем плане жалобно причитал сэр Кевин.

– Я не собираюсь обсуждать это по телефону, – пресекла дальнейшие расспросы леди Роджерс. – Обратитесь к Элспет.

На том конце вновь зашаркали; трубку взял сэр Кевин. Он чуть не плакал.

– Делия, вам известна степень моего восхищения. Мне жаль, что все так обернулось.

– Ну что ж, – сказала Робин, – тогда буду звонить Элспет.

– Как вы сказали?

– Я бу-ду зво-нить Эл-спет.

– Боже мой, – выдавил сэр Кевин. – Поймите, ведь это, весьма вероятно, буря в стакане воды.

Робин прикинула, не спросить ли номер телефона Элспет, но решила, что уж Делии-то наверняка он известен.

– Я бы предпочла услышать мнение Элспет от вас. – Робин занесла ручку над блокнотом.

– Нет, увольте, – проскрипел сэр Кевин. – Слухи наносят непоправимый вред репутации…

Трубку опять взяла леди Роджерс:

– Больше нам нечего добавить. Кевин очень тяжело, очень болезненно переживает эту историю. Простите, Делия, но разговор окончен. До свидания.

Опустив трубку на столик, Робин удостоверилась, что за ней никто не наблюдает. Потом опять взялась за телефон и проскролила список попечительского совета «Равных правил игры». В нем фигурировала некая доктор Элспет Кертис-Лейси, но на сайте благотворительного фонда ее личный телефон не значился и, судя по его отсутствию в телефонном справочнике, был засекречен.

Робин позвонила Страйку. Звонок был автоматически перенаправлен в голосовую почту. Через пару минут Робин повторила вызов – с тем же результатом. После третьей неудачной попытки пришлось отправить SMS:

Раздобыла кое-что по Г. У. Перезвони.


Мглистые тени, с утра лежавшие на террасе, мало-помалу рассеивались. Когда Робин в ожидании звонка допивала кофе, по ее руке скользнул теплый солнечный луч. В конце концов мобильник завибрировал – пришло сообщение; с замиранием сердца Робин посмотрела на экран, но оказалось, это от Мэтью:

Сходим после работы в паб с Томом и Сарой?


С безразличием, к которому примешивался ужас, Робин вникала в этот текст. На завтра был назначен благотворительный матч по крикету – Мэтью сгорал от нетерпения. Естественно, в пабе все разговоры обещали так или иначе вертеться вокруг этой темы. Робин уже представляла себе их четверку: Сара будет, как всегда, кокетничать с Мэтью, Мэтью – подкалывать Тома насчет его неудачных подач, а она сама, как все чаще бывало в последнее время, – изображать веселье и живой интерес: такой ценой покупалось избавление от нападок Мэтью, который гневно выговаривал ей за то, что она якобы вечно сидит со скучающим видом, заносится перед их компанией, а то еще (как указывалось во время наиболее ожесточенных стычек) сожалеет, что не пошла выпивать со Страйком. Ну, по крайней мере, утешила себя Робин, в пабе никто не станет долго засиживаться и накачиваться спиртным, поскольку Мэтью, настоящий фанат любых спортивных состязаний, перед игрой должен хорошенько выспаться. Ответив: «OК, куда?» – она приготовилась ждать инструкции.

Через сорок минут Робин пришло в голову, что Страйк, по всей видимости, застрял в каком-то месте, откуда позвонить невозможно, а это оставляло открытым вопрос: допустимо ли прямо сейчас выложить новые сведения Чизуэллу? Чего ей следует опасаться: что Страйк сочтет это самодеятельностью или что он рассердится еще больше, если она не вручит Чизуэллу долгожданную козырную карту?

Подискутировав сама с собой, она позвонила Иззи – фрамуга окна ее офиса была видна с террасы, где сидела Робин.

– Иззи, это я, Венеция. Звоню, чтобы не объясняться в присутствии Рафаэля. Кажется, я раздобыла для твоего отца кое-какую информацию по Уинну…

– О, супер! – воскликнула Иззи; до слуха Робин донесся голос Рафаэля: «Это Венеция? Где она прохлаждается?» – и стук компьютерных клавиш. – Проверяю ежедневник, Венеция… До одиннадцати он в министерстве, потом весь день на совещаниях. Давай я с ним созвонюсь? Если ты поторопишься, он, возможно, сразу тебя примет.

Убрав в сумку мобильный, блокнот и ручку, Робин проглотила последние капли кофе и поспешила в Министерство культуры, СМИ и спорта.

Из-за стеклянной перегородки она увидела, что Чизуэлл, прижав к уху телефон, расхаживает по кабинету. Жестом предложив ей войти, он указал на низкий кожаный диван у своего рабочего стола, а сам продолжил разговор, который, судя по всему, вызывал у него неприятные эмоции.

– Это был подарок, – отчеканил он в трубку, – от моего старшего сына. Золото девятьсот девяносто девятой пробы, с гравировкой: «Nec Aspera Terrent»[30]. Тысяча чертей! – неожиданно взревел он, и Робин заметила, что все компьютерные гении, сидевшие по другую сторону коридора, повернули головы к Чизуэллу. – Это латынь! Соедините меня хоть с кем-нибудь, кто владеет английским! Я Джаспер Чизл, министр культуры. Дату я вам уже сообщил… нет, нельзя… у меня крайне мало времени…

По тем репликам, которые звучали в кабинете, Робин поняла, что Чизуэлл потерял дорогой его сердцу зажим для банкнот и теперь звонит по этому поводу в отель, где останавливались они с Кинварой в день ее рождения. Мало того что служащие не нашли этот зажим, так они еще не проявили достаточного почтения к Чизуэллу, который снизошел до их ночлежки.

– Я требую, чтобы мне перезвонили! Как об стенку горох, – пробормотал Чизуэлл, разъединился и уставился на Робин, словно забыв, кто она такая. Тяжело дыша, он опустился на диван напротив. – Даю вам ровно десять минут, так что докладывайте по существу.

– У меня появилась информация по мистеру Уинну, – сказала Робин, вынула из сумочки блокнот и, не дожидаясь ответа министра, вкратце изложила сведения, полученные от сэра Кевина.

– …и наконец, – произнесла она минуты через полторы, не более, – нельзя исключать, что за мистером Уинном тянутся и другие правонарушения, но за этой информацией надо обращаться к доктору Элспет Кертис-Лейси, чей телефонный номер засекречен. Найти его не составит труда, но сейчас я не стала на это отвлекаться, так как подумала… – продолжала Робин с осторожностью, поскольку в нее впились крошечные глазки Чизуэлла, – что должна немедленно явиться к вам с отчетом.

Несколько мгновений он просто смотрел на нее со своим обычным недовольным видом, а потом хлопнул себя по колену – с нескрываемым удовольствием.

– Так-так-так, – протянул он. – А ведь он мне говорил, что вы у него – самая лучшая. Да-с. Буквально.

Достав из кармана мятый носовой платок, Чизуэлл вытер лицо, вспотевшее от переговоров со служащими злополучного отеля.

– Так-так-так, – повторил он. – День, похоже, налаживается. Раз за разом они себя выдают… Значит, Уинн – расхититель и лжец, если не хуже?

– Как сказать… – Робин не спешила навешивать ярлыки, – он не может отчитаться за двадцать пять тысяч фунтов и, бесспорно, раздает обещания, которые неспособен выполнить.

– Доктор Элспет Кертис-Лейси, – выговорил Чизуэлл в ответ собственным мыслям. – Имя знакомое.

– Раньше она была членом совета либерально-демократической партии от Нортумберленда, – подсказала Робин, только что просмотревшая сайт фонда «Равные правила игры».

– Жестокое обращение с детьми, – неожиданно выпалил Чизуэлл. – Вот откуда я ее знаю. Жестокое обращение с детьми. Она заседала в каком-то комитете. Свихнулась на этой теме, ей уже мерещится. Дело ясное: «либдемы» – сплошь с заскоками. На этом и сошлись. Чокнутых там – пруд пруди.

Он вскочил, оставив на черной коже дивана россыпь перхоти, и с хмурым видом заметался по кабинету.

– Афера с благотворительностью рано или поздно выплывет наружу, – сказал он, вторя супруге сэра Кевина. – Только виновным, как пить дать, совсем не нужно, чтобы это произошло в ближайшее время, когда Делия с головой ушла в Паралимпийские игры. Уинн задергается, если узнает, что я в курсе дела. Да-с. Полагаю, это его обезоружит… во всяком случае, на время. Хотя, если он завязан с детьми…

– Доказательств нет, – вставила Робин.

– …на него ляжет вечное клеймо, – договорил Чизуэлл и опять стал мерить шагами кабинет. – Так-так-так. Теперь понятно, зачем Уинн хотел в четверг протащить своих попечителей на наш паралимпийский банкет, правда? Пытается их умаслить, дабы никто больше не сбежал с тонущего корабля. На банкете будет присутствовать принц Гарри. Этих благотворителей хлебом не корми – дай пообщаться с особами королевской крови. Многие только ради этого и вступили в организацию.

Он почесал проволочную шевелюру, открыв большие круги пота под мышками.

– Вот как надо поступить, – решил он. – Мы внесем этих попечителей в список приглашенных – и вы тоже приходите. А в банкетном зале припрете к стенке эту Кертис-Лейси и разузнаете, что у нее имеется. Договорились? Вечером двенадцатого?

– Да. – Робин сделала для себя пометку. – Отлично.

– А я тем временем дам понять Уинну, что мне известно, как он проворовался.

Когда Робин уже была у дверей, он резко спросил:

– Нет желания поработать личным референтом, а?

– Простите?

– Сменить Иззи на ее посту. Сколько вам платит этот сыщик? Думаю, я могу соответствовать. Мне нужен помощник с мозгами и с характером.

– Меня… вполне устраивает нынешняя работа, – ответила Робин.

Чизуэлл фыркнул:

– Хм. Что ж, может, оно и к лучшему. Когда мы разделаемся с Уинном и Найтом, у меня, вероятно, будет для вас новое задание. Ладно, ступайте.

Повернувшись к ней спиной, он положил руку на телефон.

На тротуаре, при свете дня, Робин проверила мобильный. Страйк так и не перезвонил, зато Мэтью прислал название паба в Мэйфере, в удобной близости от места работы Сары. Впрочем, Робин теперь ждала вечера уже не с таким содроганием, как до беседы с Чизуэллом. А возвращаясь в здание парламента, она даже замурлыкала песню Боба Марли.

«А ведь он мне говорил, что вы у него – самая лучшая. Да-с. Буквально».

26

Я буду не совсем одинок. Нас двое, чтобы выдержать одиночество. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
В четыре часа утра – безнадежной порой, когда трясущиеся жертвы бессонницы населяют мир пустых теней и само бытие кажется зыбким и неясным, – Страйк проснулся в больничном кресле. Пару мгновений он ощущал только ломоту во всем теле и еще голод, от которого подводило живот. Потом он увидел совсем рядом, на больничной койке, своего одиннадцатилетнего племянника Джека, неподвижно лежащего с гелевыми подушечками на глазах и какой-то трубкой, вставленной в горло; от запястий и шеи тянулись провода. С края койки свисал мочеприемник; три капельницы отдавали свое содержимое подростковому телу, ставшему вдруг совсем маленьким и беззащитным среди жужжащей аппаратуры в глухой, как пещера, палате интенсивной терапии.

Где-то за шторкой, отгораживающей кровать Джека, послышались мягкие сестринские шаги. Поначалу Страйку не разрешили остаться на ночь в кресле, но он уперся, да к тому же сыграла свою роль его известность, хотя и скромная, вкупе с инвалидностью. В стороне, прислоненные к стене у тумбочки, стояли его костыли. Здесь было душно, как в любой больничной палате. После того как Страйку оторвало ногу, он провел много недель на железных больничных койках. Этот характерный запах вернул его к тем временам, когда в жизни оставались только боль и жестокая перенастройка, когда он вынужденно подгонял всю свою повседневность под бесконечные помехи, унижения и мерзости.

Шторка зашуршала, и в отсек вошла медсестра в комбинезоне, деловитая и невозмутимая. Увидев, что Страйк проснулся, она адресовала ему краткую профессиональную улыбку, а потом сняла с изножья койки папку с зажимом и начала вносить в нее показания приборов, фиксирующих кровяное давление и уровни кислорода. Закончив, медсестра шепотом спросила:

– Чая хотите?

– Как идут дела? – Страйк даже не пытался скрыть мольбу в голосе. – Какие прогнозы?

– Состояние стабильное. Не волнуйтесь. На данном этапе так и бывает. Чая?

– Да, с удовольствием. Большое вам спасибо.

Как только шторка задернулась, он понял, что сейчас у него лопнет мочевой пузырь. До костылей было не дотянуться – зря не попросил медсестру их подать. Опираясь на подлокотник, Страйк тяжело поднялся, запрыгал к стене, схватил костыли, отдернул шторку и направился в дальний конец коридора, к ярко освещенному прямоугольнику. Облегчившись под синеватым светом, рассчитанным на то, чтобы наркоманы не нашли под ним вену, он пошел в комнату для посетителей, рядом с палатой интенсивной терапии, где сидел вчера вечером, ожидая, когда из операционной привезут Джека. С ним рядом находился отец одноклассника, у которого гостил племянник, когда у него случился разрыв аппендикса. Мужчина отказывался уезжать, «пока парнишка не оклемается», и на протяжении всей операции сыпал фразами вроде «в таком возрасте все они живучие», «крепкий чертенок», «хорошо еще, что мы живем в пяти минутах от школы» – и раз за разом: «Грег и Люси с ума сойдут». Страйк слушал молча, готовясь к худшему, и каждые полчаса отправлял сообщение Люси:

Еще идет операция.
Пока ничего нового.


В конце концов к ним вышел хирург и сообщил, что Джек поступил в больницу в состоянии клинической смерти, выдержал реанимационные мероприятия, операцию перенес удовлетворительно; что у мальчика «тяжелая форма сепсиса» и вскоре его поместят в отделение интенсивной терапии.

– Привезу к нему ребят, – возбужденно зачастил знакомец Грега и Люси. – Пусть его развеселят… в покемона поиграют…

– Сейчас не время, – жестко прервал его хирург. – Ребенок находится под действием тяжелых седативных препаратов. Еще по крайней мере сутки он будет подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Вы – его близкие родственники?

– Только я, – впервые за все время заговорил Страйк, еле ворочая пересохшим языком. – Я прихожусь ему дядей. Родители его сейчас в Риме по случаю годовщины свадьбы. В данный момент пытаются вылететь домой.

– Понятно. Что ж, он пока под наркозом, но операция прошла успешно. Мы вычистили брюшину и поставили катетер. Скоро его увезут из операционной.

– Ну что я говорил?! – со слезами на глазах возликовал знакомец Грега и Люси. – Они живучие!

– Ага, – сказал Страйк. – Надо Люси сообщить.

Но в спешке, в результате цепи оплошностей, охваченные паникой родители Джека, примчавшись в аэропорт, обнаружили, что между гостиничным номером и выходом на посадку Люси потеряла паспорт. В бесплодном отчаянии супруги вернулись в город, чтобы объяснить свое положение персоналу отеля, полицейским, сотрудникам британского посольства – и в итоге пропустили последний рейс.

В десять минут пятого утра комната для посетителей, к счастью, оказалась пуста. Страйк включил мобильный, который в палате был отключен, и увидел с десяток пропущенных звонков от Робин и один – от Лорелеи. Проигнорировав их все, он отправил сообщение Люси, которая, как он понимал, сидела без сна в римской гостинице, куда вскоре после полуночи таксист привез найденный паспорт. Люси умоляла брата сфотографировать Джека, когда его привезут из операционной, и прислать ей снимок. Страйк написал, что фото не загружается. После всех потрясений его сестре совсем не обязательно было видеть, что сын подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, глаза его прикрыты гелевыми подушечками, а тело утопает в мешковатой больничной рубахе.

Вроде все неплохо. Сейчас под наркозом, но деж. медсестра не сомневается.


Он отправил сообщение и повременил. Как и следовало ожидать, Люси ответила минуты через полторы-две:

Ты, наверно, без сил. Тебе там дали койку?
Нет, сижу рядом с ним. Дождусь вас. Постарайся немного поспать и не переживай. ХХХ.


Страйк отключил телефон и, поудобнее перехватив костыли, вернулся в палату.

Там его ждал чай с молоком, причем такой жидкий, какого не подавала ему даже Дениза, но два пакетика сахара позволили все же выпить эту бурду в два присеста, пока взгляд скользил от Джека к медицинским аппаратам, которые поддерживали в нем жизнь и одновременно контролировали состояние. Никогда еще Страйк не рассматривал племянника столь внимательно. И никогда тесно с ним не общался, хотя Джек постоянно рисовал для него картинки, неукоснительно пересылаемые Страйку сестрой.

– Он тебя боготворит, – неоднократно повторяла Люси брату. – Когда вырастет, хочет стать военным.

Но Страйк избегал семейных сборищ – во-первых, он не переваривал своего зятя, Грега, а во-вторых, Люси все время исподволь пыталась навязать брату обывательский уклад жизни; раздражали его и дети, особенно старший – копия отца. У Страйка не было ни малейшего желания заводить собственных отпрысков; вообще-то, он признавал, что среди детей попадаются довольно славные (и даже относился с неким подобием теплоты к Джеку – видимо, под влиянием рассказов его матери о том, как ребенок мечтает о военной службе), но и это не могло заставить его посещать дни рождения и встречи Нового года, теоретически способные укрепить родственные отношения. Однако сейчас, когда сквозь тонкую шторку, отделявшую кровать Джека от остальной палаты, сочился рассвет, ему впервые открылось, как похож этот мальчуган на свою бабушку Леду – мать Страйка и Люси. Те же черные волосы, бледная кожа, красиво очерченные губы. Такому следовало бы родиться девочкой, но сын Леды знал, что сделает переходный возраст с подбородком и шеей мальчика… если тот выживет.

Черт побери, естественно, он выживет. Медсестра не зря сказала…

Но пока что он в реанимации. Уж наверное, не просто так.

Он крепкий. Хочет пойти в армию. Все у него будет путем.

Дай-то Бог. Я ведь ни разу не сподобился хотя бы эсэмэс ему отправить – поблагодарить за рисунки.

У него не сразу вышло погрузиться в сон, хотя бы в тревожный.

Проснулся он ранним утром: в глаза бил солнечный свет. Щурясь от ярких лучей, он услышал слабый скрип половиц. Затем кто-то резко отдернул шторку, открыв взгляду множество других неподвижных тел. Заступившая на смену медсестра, молоденькая, с длинным темным конским хвостом, восторженно глазела на Страйка.

– Здрасте! – весело сказала она, взяв папку-планшет. – Нечасто нас посещают такие знаменитости! Я вас знаю – читала все газеты, где описывалось, как вы поймали серийного…

– Это мой племянник, Джек, – холодно прервал ее Страйк.

Сейчас одно лишь упоминание Шеклуэллского Потрошителя было ему омерзительно. Девичья улыбка померкла.

– Подождите, пожалуйста, в коридоре. Нам нужно взять кровь, поставить другие капельницы и сменить катетер.

Страйк встал на костыли и вновь послушно вышел из палаты, стараясь не смотреть на другие тела, подсоединенные к жужжащей аппаратуре.

Когда он добрался до столовой, половина мест уже была занята. Небритый, с набухшими веками, он двигал свой поднос по направлению к кассе и, только расплатившись, сообразил, что не сможет управляться одновременно и с подносом, и с костылями. На помощь ему поспешила совсем юная девушка, протиравшая столы.

– Спасибо, – буркнул Страйк, когда она опустила поднос на столик у окна.

– Не за что, – ответила девушка. – Посуду оставьте, я сама уберу.

От этой небольшой любезности Страйк неуместно расчувствовался. Забыв о взятой на завтрак поджарке, он достал телефон и вновь написал Люси:

Все хорошо, сейчас меняют капельницу, скоро к нему вернусь. ХХХ


Как он и предполагал, телефон зазвонил в тот миг, когда нож коснулся яичницы.

– Билеты у нас на руках, – без предисловий начала Люси, – но рейс только в одиннадцать.

– Нет проблем, – ответил он. – Я никуда не спешу.

– Он проснулся?

– Нет, ему дали снотворное.

– Он будет в восторге, когда тебя увидит, если проснется до того, как… если проснется…

Люси разрыдалась. Страйк с трудом разбирал слова:

– …скорее бы домой… его увидеть…

Впервые в жизни Страйк обрадовался, услышав Грега, который отнял у жены трубку:

– Не передать, как мы тебе благодарны, Корм. Впервые за пять лет уехали на выходные вдвоем, и что из этого вышло?

– Все по закону подлости.

– Да уж. Он жаловался, что живот болит, а я подумал – симулирует, просто не хочет, чтоб мы уезжали. А теперь кляну себя: вот урод.

– Не волнуйся, – в который раз произнес Страйк и добавил: – Я никуда не спешу.

После короткого обмена репликами и слезливого прощания Люси отсоединилась, и Страйк остался наедине со своим «полным английским»[31]. Под лязг приборов и звон посуды ел он методично и без аппетита, среди других несчастных, растревоженных людей, ковыряющих жирные, переслащенные блюда.

Разделавшись с беконом, он получил сообщение от Робин:

Пыталась дозвониться с новостями по Уинну. Дай знать, когда будет удобно переговорить.


Сейчас дело Чизуэлла казалось чем-то далеким, но, прочтя этот текст, Страйк испытал сразу два непреодолимых желания: закурить и услышать голос Робин. Оставив на столе поднос, как предложила ему милая девушка, он снова встал на костыли.

У входа в больницу дымила горстка курильщиков, которые, сутулясь на утренней прохладе, смахивали на гиен. Страйк зажег сигарету, глубоко затянулся и перезвонил Робин.

– Привет, – сказал он, когда она ответила. – Извини, что не выходил на связь – я в больнице…

– Что случилось? Ты цел?

– Да, со мной все в порядке. Здесь мой племяш, Джек. У него вчера лопнул аппендикс, и он… ему…

К стыду Страйка, у него сорвался голос. Пытаясь взять себя в руки, он невольно задался вопросом: когда ему в последний раз доводилось лить слезы? Наверное, от боли и ярости – в армейском госпитале в Германии, куда его доставили воздушным путем из кровавого котла, где ему оторвало ногу.

– Йоп… – вырвался у него один-единственный слог.

– Корморан, что с ним стряслось?

– Его… он сейчас в послеоперационной палате, – выдавил Страйк, морщась от невозможности говорить ровно. – Его мама… Люси… и Грег застряли в Риме и просили меня…

– С кем ты там? Лорелея с тобой?

– Боже упаси.

Слова Лорелеи «я тебя люблю» остались далеко в прошлом, хотя он услышал их всего две ночи назад.

– Что говорят врачи?

– Говорят, что выкарабкается, но ты же понимаешь, он… он в реанимации. Черт!.. – проскрипел Страйк, вытирая глаза. – Прости. Не выспался.

– Какая больница?

Страйк ответил. Довольно резко попрощавшись, Робин повесила трубку. Страйку осталось только докуривать сигарету и попеременно вытирать рукавом то глаза, то нос.

Бесшумная палата была залита солнцем. Страйк вновь прислонил костыли к стене, сел у койки Джека со вчерашней газетой, удачно прихваченной из комнаты для посетителей, и стал читать статью о том, что «Арсенал», вероятно, вскоре продаст Робина ван Перси в «Манчестер юнайтед».

Через час в палате появились хирург и анестезиолог; остановившись у койки Джека, они приступили к осмотру, и Страйк поневоле стал свидетелем их негромкого профессионального разговора.

– …не удалось опустить уровень кислорода ниже пятидесяти процентов… стойкая пирексия… мочеотделение в последние четыре часа снизилось…

– …повторный снимок грудной клетки… проверить, что там в легких.

Совершенно подавленный, Страйк ждал хоть какой-нибудь внятной информации. В конце концов к нему повернулся хирург:

– В данный момент он у нас находится под действием седативных препаратов. К отключению кислорода пока не готов, а кроме того, необходимо нормализовать водный баланс.

– Как это понимать? Ему стало хуже?

– Нет, случай весьма распространенный. У него серьезная инфекция. Пришлось делать тщательное промывание брюшной полости. Для верности назначил ему рентген грудной клетки – убедиться, что после реанимационных манипуляций у него не повреждены внутренние органы. Я скоро еще зайду на него взглянуть.

Врачи перешли к забинтованному с головы до ног подростку, от которого отходило еще больше проводов и трубочек, чем от Джека. Страйк остался наедине со своими тревогами и волнениями. В ночные часы медицинские аппараты виделись ему дружелюбными живыми существами, помогающими его племяннику выздороветь. Теперь они превратились в неумолимых судей, которые выставляют свои оценки, показывающие, что Джек угасает.

– Зараза, – пробормотал Страйк, придвигаясь в кресле поближе к кровати. – Джек… твои мама с папой… – Он почувствовал предательское пощипывание под веками. Мимо палаты шли две медсестры. – …Йопт…

С огромным усилием взяв себя в руки, он прочистил горло.

– Прости, Джек, мама была бы недовольна, что я при тебе чуть не ругнулся… Кстати, это говорит дядя Корморан, если ты не… короче, мама с папой уже возвращаются, понимаешь? Я побуду с тобой до их при…

Он прервался на полуслове. Через дальнюю дверь отделения он увидел Робин. Она что-то спрашивала у дежурной сестры, а затем направилась к нему, в джинсах и футболке, с серо-голубыми, естественного цвета глазами и распущенными волосами. В руках она держала два стаканчика из полистирола.

Вид растерянного, счастливого и благодарного Страйка с лихвой вознаградил ее за все, чем она заплатила за свое появление: болезненный скандал с Мэтью, две автобусные пересадки и поездку на такси. Потом она разглядела неподвижную хрупкую фигурку на больничной койке.

– Больно смотреть, – тихо проговорила она, останавливаясь в изножье койки.

– Робин, тебе совсем не обязательно…

– Это понятно. – Робин подвинула стул к креслу Страйка. – Но я, например, не хотела бы оказаться в такой ситуации в одиночку. Осторожно, горячо, – добавила она, протягивая ему чай.

Он поставил на прикроватную тумбочку принятый у нее стакан, протянул руку, до боли стиснул ей ладонь. И тут же отпустил – она даже не успела ответить пожатием. Они несколько секунд смотрели на Джека, и Робин, у которой тряслись пальцы, спросила:

– Каковы последние сведения?