Адъютант отдает честь и выходит.

– Я должна увидеть моего сына, – говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Он не в таком виде, чтобы показывать его матери. – Генерал качает головой. – Мои дознаватели постарались наказать тех, кто убил их товарищей.

– Пожалуйста, генерал. Я должна сказать сыну, что его жена и ребенок умерли. Он не знает этого.

– Пожалуй, ему лучше этого не знать. – Его лицо расслабляется, на нем видна усталость, но он расправляет плечи. – Вам следовало бы подумать о последствиях, прежде чем помогать «вольным стрелкам».

Набравшись смелости, я хватаю его руку и говорю от всего сердца:

– Генерал, я клянусь вам, что я никогда бы не стала участвовать в нападении на ваших солдат.

Мне казалось, что я растрогала его, когда он сжал мою руку. Но его пальцы больно сдавливают мои хрупкие пальцы. Я вскрикиваю и выдергиваю руку.

– Мадам Поммери, вы ошиблись, если решили, что я попадусь на ваши женские уловки. Король Вильгельм сделал ясные ставки в этой войне. Суверенитет моей земли Мекленбург-Шверин зависит от моих успехов на этом участке боевых действий.

– Пожалуйста, генерал Франц. – Мой голос дрожит. – Мне нужны мой сын и смотритель винодельни, чтобы делать шампанское. Без них я не справлюсь.

Он показывает на дверь и орет.

– Немедленно уйдите. Иначе я брошу вас в тюрьму к вашим заговорщикам.

– Да, генерал. – С убитым видом я пячусь из столовой. Я сокрушена, раздавлена. Луи и Анри дома, но в руках у захватчиков.

* * *

Напряженность все нарастает и нарастает. Каждую ночь наши «вольные стрелки» нападают на прусских солдат в темных переулках, стреляют с крыш по их пьяным застольям в «Биргартене», грабят их склады с провизией, одним словом, не дают им расслабиться.

Для контроля за ситуацией генерал Франц вводит каждый день все новые ограничения. Теперь с наступлением темноты граждане Реймса не должны выходить из дома. Всякий, кого задержат после комендантского часа, будет отправлен в тюрьму. Это становится проблемой для «вольных стрелков»; им нужно тайное убежище.

Я предлагаю доктору Анруа использовать Бют-Сен-Никез. Генерал больше никогда не сунется туда, а там много крайеров не пострадали от нанесенного ущерба.

Каждый вечер я прижимаю ухо к стене, отделяющей мою спальню от покоев генерала, и слушаю новости, чтобы потом поделиться ими с «вольными стрелками». Кажется, прусские и немецкие войска уже окружили Париж. Они отрезали поступление в город продовольствия и других припасов.

Нашу единственную искорку надежды мы получаем из смятой парижской газеты, которую передают из рук в руки «вольные стрелки». Леон Гамбетта, наш министр внутренних дел, вылетел из окруженного немцами Парижа на воздушном шаре. Он прилетел в долину Луары и создал пять армий численностью более половины миллиона солдат.

Мы с Луизой пришли в собор молиться об окончании войны. Передние скамьи занимают немецкие военные. Странно думать, что они молятся тому же Богу, что и мы. Как же Всевышний выберет победителя?

Мы сидим почти в самом конце. За спиной скрипят скамьи для коленопреклонения. Тут же на нас обрушивается удушающий запах гардении. Это мадам Шахерезада. Я не видела ее с самого первого дня оккупации – так она занята в «Альгамбре».

Внезапно она шепчет мне на ухо:

– Вечером в субботу «Альгамбра» празднует день рождения генерала Франца. Я открою бутылку абсента, который берегла для особых случаев.

Зачем она сообщает мне о том, как угостит врагов? Я собираюсь отмахнуться от нее, но она уже уходит из храма, покачивая лиловым турнюром.

До меня медленно доходит значение ее слов.

– Мамочка, это была мадам Шахерезада? – шепчет Луиза, когда мы раскрываем сборник гимнов.

– Это был ангел, доченька. – Я сжимаю ее руку. – Настоящий ангел.

После мессы я наношу визит к доктору Анруа и сообщаю эту информацию.

* * *

Рейнар Вольф, в клетчатых панталонах, легком сюртуке, сшитом на заказ, и галстуке «аскот» сидит, нога на ногу, на деревянном ящике и наблюдает, как я упаковываю партию шампанского.

– Что с вашей рукой? – спрашивает Вольф. – Вы ударились?

– Можно сказать и так. – Я пытаюсь что-то делать пострадавшей рукой, но она все еще болит.

– Что случилось? – Он вскакивает и осматривает ее.

– Генерал зол на меня за свое падение в крайерах.

Вольф медленно кивает, обдумывая мои слова.

– Упав, он выглядел слабым и не может этого простить.

– А вообще, зачем вы привели его туда? – спрашиваю я.

– У меня не было выбора. – Вольф неправильно кладет бутылку в ящик. – Генерал решил пойти за вами и потребовал, чтобы я отвел его.

– Вы неправильно делаете. – Я поправляю бутылку. – Кладите больше соломы.

Тогда он сам упаковывает бутылки в другой ящик и улыбается, когда я одобрительно киваю.

– Генерал очень интересуется вами, мадам Поммери. Он не привык к независимым женщинам, управляющим собственным делом. Вы завораживаете его.

– Это смешно. – Я поворачиваюсь к нему. – Что вы пытаетесь сказать? Говорите прямо.

– Я советую быть поласковей с генералом, и тогда вам будет легче жить. Будьте практичной, мадам Поммери. Война может продлиться долго, либо Франция может завтра стать еще одной немецкой землей.

До сих пор я молилась лишь о скором окончании войны, но вот Вольф говорит, что Германия может победить. Такая мысль приводит меня в ужас.

– Мне надо проверить, что там с обедом. – Я иду к двери. – Вы тут сами разберетесь.

– Пригласите меня на обед в честь именин генерала. – Вольф стряхивает с коленей солому. – Я попробую разгладить взъерошенные перышки генерала и устроить так, чтобы вам позволили повидаться с Луи.

Что ж, стоит попытаться.

* * *

Анруа говорит мне, чтобы я продлила именинный обед генерала до восьми часов и подала к столу побольше вина.

Свечи в канделябрах, хризантемы на столе, пять бутылок шампанского стоят на льду в серебряных ведерках, сверкающие чистотой бокалы подаются к каждой перемене блюд. Жаркое – гвоздь программы. В углу скрипач играет «Немецкий реквием» Брамса. Ивонна и Шанталь приготовили столовую в точности так, как я просила.

Шанталь подает на закуску hors d’oeuvres — перепелиные яйца с икрой, а я наливаю шампанское «Поммери» генералу и Вольфу. Заодно хвастаюсь моей новой этикеткой: «Круизная компания Кунард подает на своих пароходах это кюве Поммери».

Он лижет мизинец и разглаживает свой угрюмый лоб.

– Как вы торгуете отсюда с «Кунард»?

– Мой торговый агент Адольф Юбине находится в Лондоне, – говорю я. – Не думаю, что там найдутся ресторан, винная лавка или пароход, куда он не звонил.

– Мадам способна делать шелковые кошельки из свиных ушей, – говорит Вольф и тут же бросает в рот перепелиное яйцо и проглатывает. – Мужчина был портным, а она сделала его своим торговым агентом.

Я игнорирую его сомнительный комментарий и поднимаю бокал.

– Чтобы нам жить как бог во Франции.

Генерал улыбается, прищурив глаза, и пьет шампанское.

– Аххх. – Он ест яйцо с икрой, потом снова пьет.

Я снова наливаю мое «Поммери», а в чистые бокалы – шампанское «Рюинар».

– Сравните эти шампанские и скажите мне, что вы думаете.

Они не спеша пьют одно, потом другое, полощут во рту, пробуя шампанское нёбом.

– Одно насыщенное, там чувствуются дрожжи, а другое легкое и освежающее, – говорит генерал. – Но какое лучше?

Вольф приканчивает оба бокала. Приходит Шанталь и забирает тарелки. Он таращится на нее с сальной ухмылкой, а она пытается это игнорировать.

– Вы предпочитаете Бетховена или Моцарта? – спрашиваю я.

– Что? – Вольф краснеет.

– В зависимости от настроения, – отвечает генерал. – Бетховен – огненная натура, а Моцарт чистый и точный.

– Тушé, генерал. – Поднимаю бокал и гляжу сквозь него на свет, отмечая размер пузырьков и цвет. –  Композитор использует разные ключи, мелодии, ритмы. – Пригубливаю «Поммери» и «Рюинар». – Винодел тоже использует разные сорта винограда, выросшие на разных почвах и в разную погоду. Я смешиваю разный виноградный сок, чтобы он дополнял друг друга. Как композитор.

Наливаю мужчинам полные бокалы, как велел Анруа.

– Вы научились этому у вашего мужа? – интересуется генерал.

– Ее муж никогда не делал шампанское, – говорит Вольф. – Он владел шерстопрядильной фабрикой и вдобавок делал немного красного вина.

Я увожу разговор от моего мужа.

– Какие ароматы вы различаете в этом шампанском?

– Мой нос обоняет вино. – Вольф хохочет.

Генерал нюхает свой бокал.

– А вы что различаете? – спрашивает он.

– Первое дуновение походит на спелый лимон и ананас. – Я нюхаю снова. – Но когда я вдыхаю палитру глубже, я ощущаю цветочные нотки липы и персика.

Вольф сует в бокал свой тупой нос.

– Это как слушать симфонию, – говорю я генералу. – Все вкусовые оттенки перекатываются по языку и по горлу. Вы замечаете неожиданный миндальный финал? В музыке Бетховена полно сюрпризов. Он наращивает драматизм музыки, словно ведя ее к крещендо, но внезапно все смягчает. Рюинар тоже мастер неожиданного финала.

Шанталь, Ивонна и Луиза несут на поднятых кверху руках маленькие серебряные купола. Ставят их перед нами и одновременно поднимают крышки. Соблазнительные запахи поджаренной на гриле форели из Марны, обжаренного миндаля, зеленой фасоли из сада, и все полито бурым сливочным маслом.

Вольф только всплеснул руками.

– О, господи. Как я скучаю по вашим блюдам, Ивонна.

– Приятного аппетита, господа.

Шанталь наполняет до краев бокалы красным и белым вином. И в течение следующего часа мы едим, пьем и смеемся, словно мы не враги, а друзья.

– Это был лучший именинный обед, какой я только могу вспомнить. – Генерал барабанит ухоженными ногтями по животу. – Теперь я уж точно знаю, что такое жить как бог во Франции.

Я смотрю на свои часы.

– Кажется, вы сказали, что у вас встреча в восемь часов? – спрашиваю я Вольфа.

Он вытирает рот и откидывается на спинку кресла.

– Пора идти, генерал. Не стоит опаздывать на офицерское собрание.

Генерал надевает остроконечный шлем.

– После такого обеда мне кажется, что я умер и попал на небеса.

Последние блюда всегда самые вкусные, думаю я про себя.

Провожаю их до дверей и гляжу, как они, пошатываясь, идут по улице к дворцу «Альгамбра».

* * *

На следующее утро мы наклеиваем в винодельне этикетки на бутылки. Луиза смешивает муку с водой до нужной консистенции. Старательный Дамá наносит клей на этикетки, а я аккуратно прикладываю их к бутылкам и прижимаю, пока они не пристанут. Такая простая работа отвлекает меня от полуночного скандала. Сердитые голоса, топот солдатских ног по ступенькам полуэтажа не давали мне спать всю ночь. Хорошо еще, что комнатка Луизы находится в другом крыле дома, иначе и она бы не выспалась.

Генерал и Вольф заходят в винодельню с серыми лицами. Мы продолжаем работать, а они смотрят на нас. Вольф кашляет и говорит самым официальным тоном:

– Мадам Поммери, генерал хочет поговорить с вами.

– Зайдите внутрь, – говорю я Дамá и Луизе. Вытираю руки о полотенце и подхожу к страдающим от похмелья мужчинам.

– Где вы были вчера вечером? – Генерал моргает налитыми кровью глазами.

– Сидела с вами за столом. – Я наклоняю голову и улыбаюсь. – Надеюсь, что вы запомнили хотя бы форель, раз не помните мое присутствие.

Он морщится от головной боли.

– У меня нет настроения играть в ваши игры, мадам. Где вы были, когда на меня и моих солдат было совершено нападение во дворце «Альгамбра»?

Я выпрямляюсь.

– После вашего ухода мы с Луизой играли в карты. В фараона. В девять часов мы молились. Что-то случилось?

– Расскажите ей. – Генерал вяло машет рукой Вольфу, наблюдая за моей реакцией.

– «Альгамбра» устроила вечеринку для генерала и его офицеров. Девочки нарядились в экзотические костюмы и танцевали. Потом, в качестве особенного угощения, мадам Шахерезада подала нам абсент, который почти никто из нас до сих пор не пробовал. И все мы сосредоточились на полагающемся ритуале – ложке для абсента с кубиком сахара. Разумеется, все офицеры выпили за здоровье генерала. Потом за германскую коалицию. И третью за мадам Шахерезаду.

Он тяжело вздыхает, его толстый живот колышется.

– А потом – зип-зап-зуум. Три пули пробивают окно и попадают в висок трем офицерам. Девочки визжат и бегут наверх. Я бросился на генерала и повалил его на пол.

– Какой ужас. – Меня терзает чувство вины, ведь это я передала доктору Анруа слова Шахерезады.

Стальные глаза генерала не отрываются от моего лица.

– Продолжайте, Вольф.

– Офицеры выбегают на улицу. Пули летят с обеих сторон, стреляющих не видно, просто пули свистят в воздухе и кричат раненые солдаты. – Голос Вольфа дрожит от напряжения. – Тринадцать офицеров погибли, даже не зная отчего.

Содержимое желудка рвется наружу, и я подбегаю к ведру. Меня тошнит, у меня все горит внутри. Опираясь на колени, я поднимаю голову, чтобы она не кружилась.

– Нет, нет, нет, так нельзя. – Чувствуя новый приступ тошноты, я прижимаю к губам кулак.

– Вы в самом деле не знали, да? – спрашивает генерал.

– Да поможет всем нам Господь! – отвечаю я. Лицо генерала смягчается.

– Ступайте и отдохните, мадам Поммери. Такие женщины, как вы, слишком нежные для войны. – Он уходит к себе, и Вольф следует за ним.

Я качаю воду и мою липкие руки лавандовым мылом, но никакое мыло не может смыть кровь с моих рук. Меня уже тошнит от наших умных планов. Война представляется мне такой хитроумной игрой амбиций и воли нескольких человек, которая продолжается, пока люди не погибнут ради чьей-то победы.

27

Поднять большой шум

Сердитые голоса, звучащие из покоев генерала, заставляют меня сидеть несколько ночей, прижав ухо к стене. Я записываю немецкие слова, чтобы потом перевести их и понять смысл. Когда у меня появляется уверенность, что я более-менее все поняла, меня охватывает паника. Morgen. Завтра.

Мне нужно предупредить доктора Анруа и «вольных стрелков». Я тайком выхожу из дома в морозную ночь.

Прохожу мимо мелких могил на склоне холма Бют-Сен-Никез, мрачном напоминании о моих грехах, в которых я исповедалась отцу Питеру. Зимние дожди скоро покроют холмики молодой травой. Отыскиваю карликовый бук и поднимаю куст, прикрывающий вход. Но в крайерах я не вижу света и не слышу голосов. Значит, «вольных стрелков» внизу нет.

Торопливо возвращаясь в город, я обдумываю ситуацию. «Вольные стрелки» могут быть в конюшнях или возле обоза с провиантом либо поджигают солдатские палатки или казармы.

Впереди меня в длинных курятниках, переоборудованных под казармы, в окнах ярко горят фонари. Я гляжу на часы и вижу, что уже давно за полночь, но сотни немецких голосов терзают мой слух.

Два солдата охраняют распахнутые двери. За ними я вижу доктора Дюбуа, который был арестован три недели назад. Кажется, он перевязывает солдатам раны. Какая ирония – ему приходится лечить то, что наносим мы сами.

Глотнув для храбрости холодный ночной воздух, я при ярком лунном свете иду к курятникам. Солдаты вскидывают на меня ружья. Halt, стой – единственное слово, какое я различаю.

Доктор Дюбуа бежит ко мне и кричит:

– Sie ist meine Krankenschwester. Она моя медсестра.

Солдаты машут мне винтовками, чтобы я зашла внутрь. В казармах пахнет потом и едким запахом гниющей плоти. Но я не вижу ран, просто сотни солдат в синих, зеленых и серых мундирах с закатанными рукавами выстроились между коек в линию до дальнего конца курятника, где работает еще один доктор в белом халате.

Дюбуа шаркает впереди меня, еле поднимая ноги. Его плечи поникли, и это так не похоже на него.

– Мне просто не верится, что вы здесь. – Хриплым голосом он объясняет мне, что лежит на тележке. – Наполните цилиндр лекарством, затем вставьте поршень и навинтите иглу.

Он поворачивается к следующему солдату и протирает спиртом его руку. Хватает приготовленный шприц и вонзает иглу.

– Der Nächste, следующий.

– Они не понимают по-французски?

– Они с севера. – Он качает головой.

– От чего это лекарство? – Я осторожно наполняю стеклянные шприцы и кладу на поднос.

– От оспы. – Он жестом подзывает следующего солдата. – Генерал Франц обнаружил случаи заболевания и телеграфировал в Пруссию, чтобы прислали вакцину.

– А как же мы? – Я наполняю последние шприцы на первом подносе.

Он качает головой.

– Тут даже для них не хватит. – Он протирает руку следующего солдата.

– Там доктор Анруа? – Я начинаю навинчивать новые шприцы. – Где же прусские доктора?

– Погибли при нападении на «Альгамбру». – Он смачивает спиртом вату. – Немцы оставят тут и вас, раз уж вы попали сюда. Зачем вы пришли?

Я тянусь к его уху.

– Завтра генерал конфискует во всех домах оружие. Мы должны предупредить всех, чтобы они успели спрятать его.

Лицо и руки следующего солдата покрыты красными пятнами, наполненными молочной жидкостью. Дюбуа прижигает их спиртом и делает укол. Я отшатываюсь, когда солдат проходит мимо.

– Скорее уходите отсюда, иначе они вас не выпустят, – шепчет Дюбуа. – Я отвлеку их, а вы бегите.

Он поднимает шприц кверху, к свету фонаря, и стучит по нему пальцем. Затем, кивнув мне на дверь, с силой вонзает иглу в плечо следующего солдата. Тот орет, хватается за больное место и бьет Дюбуа.

Охранники бегут разнимать драку, а я ныряю в ночь, с ужасом ожидая, что за мной будет погоня.

* * *

Я стучу в окно, и мадам Дюбуа отодвигает занавеску. Ее ночной чепец сбился набок. Через мгновение она появляется в дверях в ночной рубашке.

– Мадам Поммери, что вы делаете на улице так поздно? – Ее круглое лицо сияет в лунном свете. Как я скучаю по этому лицу, но для сантиментов нет времени. Я подробно объясняю нашу задачу.

Сначала мы обходим наших приютских дам и говорим, чтобы они спрятали подальше все ружья, оставив лишь одно-два, какие не жалко отдать солдатам, иначе у тех возникнут подозрения. Мы просим их сообщить об этом соседям и родственникам. Все понимают важность сказанного, и никто не отказывается.

Утренний туман окрашивается лучами восходящего солнца, когда я обнимаю на прощание мадам Дюбуа у дверей ее дома.

– Не забудьте спрятать ваши собственные ружья, – напоминает она мне.

Через несколько минут я отпираю ключом с шатленки боковую дверь и тихонько прохожу в салон. Взяв из ружейного ящика два охотничьих ружья Луи вместе с патронами, я иду на цыпочках вверх по задней лестнице; она скрипит и стонет, а мое сердце трепещет. Если меня сейчас застукают, то сразу поймут, что я шпионила за ними.

В моей комнате звук ритмичного дыхания и запах лаванды успокаивают нервы. Луиза спит в моей постели вместе с Феликсом, свернувшимся возле ее локтя. Я чувствую укол вины, потому что дочка беспокоилась за меня.

Как можно тише я засовываю ружья между матрасом из конского волоса и перьевой периной.

Посмотрев сквозь кружевные занавески, я мало что вижу сквозь рассветный туман. Повозки с солдатами громыхают по улицам, кулаки барабанят в двери, раздаются гортанные немецкие команды, горожане кричат и плачут, звякают ружья о днища повозок. Задернув тяжелые бархатные шторы, я залезаю в постель полностью одетая и обнимаю Луизу.

Должно быть, я заснула, потому что следующее, что помню – стук в дверь.

– Да? – отвечаю я сквозь сон, в котором бегаю над морем по шотландскому вереску.

– Кто это, мамочка? – спрашивает проснувшаяся Луиза и натягивает на голову одеяло.

Снова стук.

– Откройте, мадам.

Генерал Франц. У меня тревожно стучит сердце. Он никогда не заходил в мои приватные комнаты. Торопливо достаю из гардероба халат и надеваю поверх платья. Зажигаю керосиновую лампу и открываю дверь. Генерал и его адъютант в ореоле кудрей проходят мимо меня. Высоко подняв фонари, они оглядывают комнату.

Адъютант замечает бугорок на моей кровати и срывает одеяло. На него прыгает Феликс, и немец отскакивает. Луиза садится и, испуганно вытаращив глаза, прижимает кулаки к губам.

Я встаю между ней и адъютантом.

– Что вы себе позволяете? Почему вы вломились сюда? Разве я не имею права на приватность? Уходите. – Я показываю рукой на дверь.

– Что вы делаете в комнате вашей матери? – спрашивает генерал.

Глаза дочки устремляются на меня, прося помощи.

– Я спрашиваю вас, а не мадам Поммери, – рычит генерал.

Дочка видит лежащие на столе игральные карты.

– Я играла в карты и заснула. – Ее голос дрожит. – Мамочка положила меня спать здесь.

Генерал кивает адъютанту.

– Обыскать комнату.

Адъютант выдвигает ящик комода и роется в моем нижнем белье.

– Что вы ищете? – спрашиваю я.

– Мы конфисковали оружие во всем городе, чтобы остановить «вольных стрелков». – Генерал щурит глаза, словно прицеливается. – Скажите мне, мадам, почему все спрятали ружья?

– Я не знаю.

Адъютант выдвигает ящичек ночного столика и извлекает пистолет моего супруга. Луи так гордился гравировкой по серебру и резными накладками из черного дерева. Адъютант отдает его генералу и хватает меня за плечо.

– Отвести ее к остальным?

Луиза вскрикивает и хватает меня за ноги.

Генерал ласково поглаживает пистолет.

– Ваш, мадам?

– Он принадлежал моему супругу. – Я резким движением выдергиваю плечо из пальцев адъютанта.

– Где другие ваши ружья?

Адъютант заглядывает под кровать. Меня бросает в жар, сердце бешено колотится. Но я стараюсь говорить спокойно.

– Только охотничьи ружья в салоне.

Адъютант, выпрямляясь, опирается на кровать. Если он почувствует под рукой ружья, мой гусь зажарен, а песенка спета.

Феликс прыгает на его руку и вонзает когти.

– Teufel! Дьявол! – Немец отскакивает от кровати и вытирает кровоточащие царапины на руке.

– Лейтенант, возьмите ружья мадам Поммери, – приказывает генерал. – И отпустите повозки, стоящие возле дома.

Адъютант козыряет, и его каблуки стучат по ступенькам.

Генерал разглядывает револьвер, ласково поглаживает рукоятку и рассматривает надпись: «Лефоше».

– Зачем шерстопрядильному фабриканту такой серьезный револьвер?

– Револьвер отдал мужу его отец, – отвечаю я. – А я просто забыла, что он лежит здесь.

– Тогда вы не будете скучать без него. – Он сует револьвер за пояс.

– Вы не можете забрать у меня память о муже, – говорю я.

– Мы отправили за решетку сорок ваших горожан за то, что они прятали оружие, мадам Поммери. Если я позволю вам оставить у себя этот револьвер, как это будет выглядеть?

* * *

Несмотря на конфискацию оружия, «вольные стрелки» продолжают ночные вылазки. Они поджигают казармы, взрывают железнодорожные пути, крадут армейскую провизию. Генерал Франц пребывает в постоянной ярости, и все больше мужчин попадают в тюрьму.

Я договариваюсь с приютскими дамами, что мы будем готовить еду для узников. Для нас это шанс повидать наших близких. Жидкий куриный бульон мы заправляем картофелем и морковью с наших грядок.

Подсунув кашу под временный забор вокруг бывших курятников, я ищу глазами Луи и Анри. Мне ударяет в нос запах аммиака и немытых тел заключенных. Мне кажется, что я вижу Луи, мужчина в грязном и рваном военном мундире, лежащий на соломенной подстилке, походит на моего сына, но меня смущают его свалявшиеся волосы и длинная борода.

– Луи, это ты?

– Маман? – Он приподнимается на локте. – Что вы здесь делаете?

Он встает через силу и подходит к зарешеченному окну.

Протягиваю ему тарелку, он берет ее, наши пальцы соприкасаются. Я хочу обнять его, но мне не позволяют стены.

– Луи, я должна тебе что-то сообщить.

Его голова падает на грудь.

– Доктор Дюбуа уже сообщил мне про Люсиль. – Его голос делается жестче. – Вы никогда не любили ее.

– Неправда, Луи. Я любила Люсиль. Она всегда была частью нашей семьи.

– В роли няньки, не более того.

Я тяну к нему руки, но он выставляет перед собой ладонь.

– Не надо. Возможно, у меня оспа.

– Ой, не может быть, Луи!

Он машет рукой на курятники.

– Тут все уже заразились.

– Где Анри? – Я шарю глазами по площадке, но не нахожу его.

– Я не видел его с Седана.

– Разве он не вернулся с тобой? – У меня все обрывается внутри, а душа наполняется тоской. – Думаешь, его нет в живых?

– Вероятнее всего. – Он крепко зажмуривается. – Прусская армия обстреливала нас со всех сторон. Они назвали это аннигиляцией, уничтожением, потому что уничтожили всю нашу боеспособность. По нашим оценкам, тридцать две тысячи солдат погибли, а четырнадцать тысяч получили ранения. Еще сто тысяч были взяты в плен, и мы шли под проливным дождем в немецкий трудовой лагерь. Там они морили нас голодом и холодом. Выживших послали работать на немецкие фермы, фабрики и в рудники и шахты.

– Как тебе удалось вернуться в Реймс? – спрашиваю я.

Он машет рукой.

– Маленькую группу, где я был, направили на железную дорогу. Мы вскочили в поезд и сбежали. Приехав сюда, мы присоединились к «вольным стрелкам». – В его покрасневших глазах сверкнула злость. – Мы должны оказать сопротивление, маман. Они безумно жаждут власти. Мы не имеем права им покориться. – Он бьет кулаком по доске и сбивает костяшки. – Маман, вы должны вытащить меня отсюда.

– Слушай меня внимательно. – Я понижаю голос. – Генерал готовится к сражению, которое произойдет в Кулмьере. Когда пруссаки выдвинутся туда, мы попробуем вытащить тебя отсюда. – Я показываю на его нетронутую тарелку. – А теперь ешь кашу. Тебе понадобятся силы.

С тяжелым сердцем я думаю об Анри, но не хочу верить, что его нет в живых.

28

Спать с врагом

Когда генерал приказывает подать ужин в его покои, – что необычно, поскольку он всегда ужинает в офицерами, – я прошу Ивонну приготовить что-то особенное, а она лишь цокает языком и неодобрительно морщится.

– Они прожорливые, как крокодилы.

Не одна она так считает. Приютские дамы ворчат, что у пруссаков аппетит вдвое больше, чем у французов. Наши сады стоят голые, а загоны для кур почти пустые.

– Попросите Дамá, чтобы он принес вам утку из Сен-Реми, – говорю я ей. – Желудок мужчины должен быть полным перед тем, как я скажу ему мою просьбу. – А я хочу, чтобы он отпустил Луи. Мне нужно вылечить сына.

Я тщательно одеваюсь, укладываю волосы в шиньон и наношу Crème Céleste, чтобы смягчить морщинки тревоги, прорезавшие мое лицо. Надеваю одно из платьев для особых случаев, которые придумал для меня Юбине, – с пышным турнюром из сапфирного шелка и слоями плиссированных оборок. Никакого сравнения с обыденными платьями, в которых я работаю.

В семь часов Шанталь несет поднос с ужином, а я – шампанское «Поммери» в ведерке со льдом. Стучу в дверь генеральских покоев.

– Генерал Франц, мы принесли вам ужин. – От восхитительного аромата у меня урчит в животе, но эта утка не для нас. Наша еда – только луковый суп и хлеб, городской рынок опустел, все сжирают прусские солдаты, а их двести тысяч.

Генерал открывает дверь и отступает в сторону, пропуская нас. Он в рубашке и панталонах. Я мельком оглядываю комнату – она изменилась. Высокие сапоги генерала стоят возле гардероба, на ночном столике стопка немецких книг, на каминной полке семейные фото в рамках – как будто он здесь живет, а я его служанка. Большая карта Франции, помеченная крестиками южнее Парижа, лежит на столе.

– О, сейчас я уберу. – Он переносит карту на консольный столик. – Я совсем забыл про ужин, но он пахнет так соблазнительно, что у меня текут слюнки.

Шанталь сервирует стол – блюдо с выпуклой крышкой, лиможский фарфор и столовое серебро. Сегодня мне ничего не жалко для генерала. Шанталь приседает в реверансе и уходит.

– Почему бы вам не поужинать со мной? – Он заглядывает под крышку.

– Благодарю вас, но я ужинаю с дочкой. Она на карантине, потому что многие сироты болеют оспой. – Я кручу бутылку и со вздохом удаляю пробку. Мои ноздри ловят фруктовый аромат. – Это шампанское пахнет как после завершения сбора урожая, когда птицы клюют оставшиеся на лозе ягоды, словно женщины, собирающие на поле зерно после уборки.

– Я всегда думал, что те женщины сумасшедшие.

– О нет, – говорю я, наливая ему бокал. – Тем оставшимся на поле зерном они кормят зимой свои семьи. По-моему, это благородное дело – не дать пропасть тому, что даровал Господь. – Я подаю ему бокал.

– Выпейте со мной бокал шампанского. – Он показывает жестом на стул возле стола.

– Это приказ? – шучу я, хотя тут же раскаиваюсь в этом, глядя на его нахмуренные брови.

– Просьба. – Он гладит длинную бороду.

Я наливаю себе и говорю тост.

– À la paix. За мир.

– Zum Sieg. За победу. – Он пьет шампанское.

На его письменном столе я замечаю фотографию в рамке.

– У вас очень красивая дочь.

– Моя жена. – Он тяжело вздыхает. – Принцесса Мария Шварцбург-Рудольштадтская. Ей только что исполнилось двадцать лет, и она сейчас одна дома с нашим новорожденным сыном и моими другими детьми. – Он допивает остатки шампанского. – Конечно, не совсем одна. В замке полно слуг. Но она не такая, как вы.

Чехов Антон Павлович

Тряпка

Антон Чехов

Тряпка

(Сценка)

Был вечер. Секретарь провинциальной газеты \"Гусиный вестник\" Пантелей Диомидыч Кокин шел в дом фабриканта, коммерции советника Блудыхина, где в этот вечер имел быть любительский спектакль, а после оного танцы и ужин.

Секретарь был весел, счастлив и доволен. Будущее представлялось ему блестящим... Он воображал, как он, пахнущий духами, завитой и галантный, войдет в большую освещенную залу. На лицо он напустит меланхолию и равнодушие, в походку и в пожимание плечами вложит чувство собственного достоинства, говорить будет небрежно, нехотя, взгляду постарается придать выражение усталое, насмешливое, одним словом, будет держать себя как представитель печати! Проходящие мимо него кавалеры и барышни будут переглядываться и шептаться:

- Это из редакции. Недурен!

Он в \"Гусином вестнике\" только секретарь. Его дело не путать адресы, принимать подписку и глазеть, чтоб типографские не крали редакционного сахара - только, но кому из публики известен круг его деятельности? Раз он из редакции, стало быть, он литератор, хранилище редакционных тайн. Боже, а как действуют на женщин редакционные тайны! Кокин, наверное, встретит на вечере Клавдию Васильевну. Он норовит пройти мимо нее раз пять и сделать вид, что не замечает ее. Когда она выйдет из терпения и первая окликнет его, он небрежно поздоровается с ней, слегка зевнет, взглянет на часы и скажет:

- Какая скука! Хоть бы скорей кончалась эта чепуха... Уже двенадцать часов, а мне еще нужно номер выпустить и просмотреть кое-какие статейки...

Клавдия Васильевна поглядит на него с благоговением, снизу вверх, как глядят на монументы. Очень возможно, что она спросит, кто это в последнем номере поместил такое язвительное стихотворение про актрису Кишкину-Брандахлыцкую? Тогда он поднимет глаза к потолку, таинственно промычит и скажет: \"М-да\"... Пусть думает она, что это он написал! За сим танцы, ужин, выпивка... После выпивки блаженное настроение, провожание Клавдии Васильевны до ее дома и мечты, мечты... Конечно, всё это суетно, мелочно, не серьезно, но ведь молодость имеет свои права, господа!

У освещенного подъезда Блудыхинского дома секретарь увидел два ряда экипажей. Двери отворял и затворял толстый швейцар с булавой. Верхнее платье принимали лакеи, одетые в синие фраки и красные жилетки. Антре 1 было великолепное, с цветами, коврами и зеркалами. Секретарь небрежно сбросил на руки лакея свою шубу, провел рукой по волосам, поднял с достоинством голову...

- Из редакции! - проговорил он, поравнявшись с двумя лакеями, которые стояли на нижней ступени антре и отрывали углы у билетов...

- Нельзя! нельзя! Не пускать! - послышался в это время сверху резкий, металлический голос. - Не пускать!

Кокин взглянул наверх. Там на верхней ступени стоял толстый человек во фраке и глядел прямо на него. Будучи уверен, что резкий голос не к нему относится, секретарь занес ногу на ступень, но в это время к ужасу своему заметил, что лакеи делают движение, чтобы загородить ему дорогу.

- Не пускать! - повторил толстяк.

- То есть... почему же меня не пускать? - обомлел Кокин. - Я из редакции!

- Потому-то и не пускать, что из редакции! - ответил толстяк, раскланиваясь с какой-то дамой. - Нельзя!

Секретарь ошалел, точно его оглоблей по голове съездили. Прежде всего он ужасно сконфузился. Как хотите, а густой запах виолет де парм, новые перчатки и завитая голова плохо вяжутся с унизительной ролью человека, которого не пускают и перед которым лакеи растопыривают руки, да еще при дамах, при прислуге! Кроме стыда, недоумения и удивления, секретарь почувствовал в себе пустоту, разочарование, словно кто взял и отрезал в нем ножницами мечты о предстоящих радостях. Так должны чувствовать себя люди, которые вместо ожидаемой \"благодарности\" получают подзатыльник.