О. Иван. Господи боже наш, славою и честью венчай я! Господи боже наш, славою и честью венчай я! Господи боже наш, славою и честью венчай я!
Женя всегда просился в парк Горького. Как только они покупали билеты и входили в парк, Аркадий усаживался на скамейку, а Женя совершал медленный обход фонтана на площади, внимательно разглядывая народ. Шелуха от семечек плыла по воде и валялась вокруг ларьков. Вороны расхаживали, как патрули, в поисках бутербродных крошек. Парк Горького официально считался парком культуры и отдыха, здесь проводились концерты классической музыки на открытом воздухе, не спеша прогуливались люди. Но иногда оркестровую яму занимали рок-группы, и тогда прогулки сопровождались энергичными музыкальными импровизациями. Как всегда, Женя вернулся от фонтана подавленный.
– Давай постреляем, – сказал Аркадий. Такое развлечение обычно по душе мальчишкам.
Кокошкина (мужу). Какая сегодня Вера миленькая! Я на нее любуюсь. И не робеет.
На пять рублей купили пять пулек для духового ружья пострелять по стоящим рядком банкам из-под кока-колы. Аркадий вспомнил, что когда мишенями были изображения американских бомбардировщиков на проволоке, сбить их было непросто. Из тира Аркадий и Женя пошли в пещеру неожиданностей, где проехали по дорожке между стонущими привидениями и раскачивающимися под потолком летучими мышами. Затем настал черед настоящего космического челнока, который двигался по «орбите Земли» и был оснащен креслами, которые, сотрясаясь, имитировали болтанку при приземлении.
Кокошкин. Привычная. Ведь второй раз венчается.
– Как думаешь, капитан, не пора ли нам возвращаться на Землю? – весело спросил Аркадий.
Кокошкина. Да, правда. (Вздыхает.) Я ей от души желаю!.. У нее доброе сердце.
Женя молча выбрался из кресла и пошел не оглядываясь.
Дьячок (выходя на середину церкви). Прокимен глас восьмый. Положил еси на главах их венцы от каменей честных, живота просиша у тебе, и дал еси им.
Это смахивало на сопровождение лунатика. Аркадий невидимкой шел рядом, а Женя двигался как по рельсам. Они остановились, как и всякий раз, чтобы посмотреть, как прыгают на тарзанке. Летя вниз головой, мальчишки махали руками и ногами, крича от восторга и страха, но эластичный трос резко отбрасывал их назад за мгновение до удара о землю. Когда прыгали девчонки, их волосы становились дыбом, а потом, при подъеме, вновь опускались на плечи. Аркадий не мог не задуматься об Иванове и разнице между опасным развлечением и настоящей смертью – здесь смех облегчения после благополучно завершившегося прыжка, а там – человек, разбившийся о мостовую насмерть. Что касается Жени, то, по-видимому, ему было безразлично, погибнут прыгуны или уцелеют. Он всегда стоял на одном и том же месте и боязливо осматривался по сторонам. Потом направился к катку роллеров.
Архиерейский хор (поет). Положил еси на главах…
Патронников. Курить хочется.
Дьячок. Апостола Павла чтение.
Он ходил по заведенному маршруту: каток роллеров, огромные качели, водный велосипед на искусственном озере. Женя с Аркадием, как всегда, сидели, откинувшись назад, и крутили педали, а вокруг плавали белые и черные лебеди. Несмотря на воскресенье, в парке было немноголюдно. Мимо легко скользили роллеры. Из динамиков рвалось «Yesterday» любимых всеми «Битлов». Женя потел в шапочке и куртке, но Аркадий давно знал, что мальчик ни за что их не снимет.
Дьякон. Вонмем!
Дьячок (протяжно октавой). Братие, благодаряще всегда о всех, о имени господа нашего Иисуса Христа, богу и отцу; повинующеся друг другу в страсе божии. Жены, своим мужем повинуйтеся, якоже господу, зане муж глава есть жены, якоже и Христос глава церкви, и той есть спаситель тела. Но якоже церковь повинуется Христу, такожде и жены своим мужем во всем…
Глядя на серебристые березы у воды, Аркадий спросил:
Сабинин (Котельникову). Ты венцом давишь мне голову.
– Ты бывал здесь зимой?
Котельников. Сочиняешь. Я держу венец на три вершка от головы.
С таким же успехом можно было обратиться и к глухому.
Сабинин. Говорю тебе, давишь!
– Катаешься на коньках?
Дьячок. Мужие, любите своя жены, якоже и Христос возлюби церковь и себе предаде за ню: да освятит ю, очистив банею водною в глаголе. Да представит ю себе славну церковь, не имущу скверны, или порока, или нечто от таковых, но да есть свята и непорочна.
Женя смотрел в одну точку перед собой.
Волгин. Хороший бас… (Котельникову.) Хотите, я вас сменю?
– Зимой здесь на коньках просто здорово, – не сдавался Аркадий. – Может быть, и покатаемся.
Котельников. Я еще не утомился.
В ответ – никакой реакции.
Дьячок. Тако должни суть мужие любити своя жены, яко своя телеса, любяй бо свою жену, себе самого любит. Никто же бо когда свою плоть возненавиде, но питает и греет ю, якоже и господь церковь, зане уди есмы тела его, от плоти его и от костей его. Сего ради оставит человек отца своего и матерь…
– Извини, не умею я развлекать, – сказал Аркадий. – Мне всегда не удавались анекдоты. Да я их и не запоминаю. В советское, застойное время у нас были отличные анекдоты.
Сабинин. Держи повыше венец. Давишь.
Поскольку в приюте Женю хорошо кормили, Аркадий угощал его леденцами на палочках и лимонадом. Они сидели за столиком на открытом воздухе и играли в шахматы видавшими виды фигурами на такой же доске. Женя даже не удосуживался сказать «мат!». Он просто в нужный момент сбивал короля Аркадия и снова ставил фигуры.
Котельников. Какой вздор!
– Ты когда-нибудь пробовал играть в футбол? – не унимался Аркадий. – А марки собирать? Сачок для ловли бабочек у тебя есть?
Дьячок. … и прилепится к жене своей, и будете два в плоть едину…
Женя сосредоточился на доске. Директор приюта рассказала Аркадию, что Женя каждый вечер до отбоя решает шахматные задачи.
Кокошкин. Губернатор здесь.
– Ты, наверное, удивляешься – как это так, старший следователь вроде меня и вдруг выходной в такой славный день, – вновь «забросил удочку» Аркадий. – Дело в том, что прокурор, мой начальник, считает, что меня надо уволить. Ясное дело, меня надо уволить, поскольку я сомневаюсь в самоубийстве, которое налицо. Такого следователя надо уволить.
Кокошкина. Где ты его видишь?
Ход Аркадия, отодвинувшего коня не на ту клетку, заставил Женю поднять голову, словно он обнаружил ловушку. «Не волнуйся», – мысленно произнес Аркадий.
Кокошкин. Вон стоит около правого клироса рядом с Алтуховым. Инкогнито.
– Тебе знакомо имя Павла Ильича Иванова? – спросил Аркадий. – Нет? А как насчет Паши Иванова? Это имя поинтереснее. Павел – значит «древний», «окаменевший». Паша – восточный человек, в тюрбане и с мечом. Куда лучше Павла. Как думаешь?
Кокошкина. Вижу, вижу. С Машенькой Ганзен разговаривает. Это его пассия.
Женя встал, чтобы посмотреть на доску с другой стороны. Аркадий давно сдался бы, но он знал, как наслаждается Женя тщательно подготовленным разгромом.
Дьячок. Тайна сия велика есть. Аз же глаголю во Христа и во церковь. Обаче и вы по единому, кийждо свою жену сице да любит, якоже и себя, а жена да убоится мужа своего!!
– Любопытная штука: если изучаешь кого-то достаточно долго, если изо всех сил пытаешься понять этого человека, то он может стать частью твоей жизни, – сказал Аркадий. – Конечно, не другом, но вроде знакомого. Он словно тенью следует за тобой. Я думал, что начинаю понимать Пашу, а потом нашел соль. – Аркадий подождал хоть какой-нибудь реакции, но тщетно. – Удивительно – в квартире было полно соли. Это не преступление, но заставляет задуматься. Лишь шкаф, полный соли, и остался от человека, который свел счеты с жизнью. Странно, правда? Мы не расследуем самоубийства, но как узнать, что это самоубийство, пока не проведешь расследование?
Соборный хор (поет). Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…
Женя взял коня, открывая дорогу слону противника. Аркадий сделал ход королем. Слон тут же исчез у Жени в ладони, и Аркадий двинул вперед еще одного жертвенного агнца.
В толпе. Слышите, Наталья Сергеевна? Жена да убоится мужа своего.
– Но прокурор не хочет сложностей, особенно от строптивого следователя, пережитка советской эпохи, человека, которого «заносит». Одни уверенно идут от одной исторической эпохи к другой, а других «заносит». Мне посоветовали расслабиться, пока «наверху» разбираются, что к чему, и поэтому я сегодня с тобой.
– Отвяжитесь.
Женя сделал рокировку ладьей, опрокинул короля Аркадия и смахнул фигуры с доски. Ни слова.
Смех.
Последним номером культурной программы было колесо обозрения. Полный оборот пятидесятиметрового колеса занял пять минут. По мере подъема кабинки расширялся обзор парка отдыха – плавающие по озеру лебеди, роллеры, скользящие по дорожкам, и, наконец, как апогей сквозь плавающую «маскировочную сетку» шелухи от семечек отразилась в воде панорама пасмурного дня Москвы, вспышки золота от церкви к церкви и отдаленные стоны уличного движения и стройки. Женя все вытягивал шею – то в одну сторону, то в другую, словно собирался объять взглядом весь город вместе со всеми его жителями.
– Тссс! Господа, неловко!
Дьякон. Премудрость прости, услышим святаго евангелия!
Аркадий пробовал найти Жениного отца, несмотря на то, что мальчик отказался назвать его имя или помочь сотруднику милиции составить словесный портрет. Тем не менее Аркадий просмотрел записи московских загсов и военкоматов в поисках семьи Лысенко. На тот случай, если отец был алкоголиком, Аркадий запросил и вытрезвители. Поскольку Женя так хорошо играл в шахматы, побывал в шахматных кружках. Так как Женя боялся милиции, Аркадий просмотрел рапорты задержаний. Осталось шесть подходящих кандидатур, но оказалось, что все эти люди уже долгое время находятся в семинариях, Чечне или тюрьме.
О. Иван. Мир всем!
Когда Женя и Аркадий были на самом верху колеса, оно неожиданно остановилось. Карусельщик громко крикнул, что ничего страшного, и помахал рукой. Женя обрадовался, что подольше побудет на высоте птичьего полета, а Аркадий тем временем мысленно перебирал выгоды преждевременной отставки: можно заняться изучением иностранного языка, разучиванием танцев или отправиться в путешествие куда-нибудь подальше. Он с прокурором явно не сработался. Раз уж ты оказался наверху чертова колеса жизни, так сказать, то помни, что есть и низ. А сейчас Аркадий в буквальном смысле находился в подвешенном состоянии.
Архиерейский хор (поет). И духови твоему.
Колесо дернулось и медленно поехало вниз, Аркадий улыбнулся Жене:
В толпе. Апостол, евангелие… как все это длинно! Пора бы уж им отпустить душу на покаяние.
– Рассказать что-нибудь? Знаешь, в Исландии есть привидение, у которого только голова и ноги. Оно игривое, очень озорное, любит прятать вещи, например ключи и носки, а увидеть его можно лишь краешком глаза. Если смотришь на него в упор, оно исчезает. Может быть, это самый лучший способ смотреть на некоторых людей…
– Дышать невозможно. Я уйду.
Женя не промолвил ни слова, и это означало, что Аркадий для него всего лишь сопровождающее лицо. Когда кабинка достигла земли, мальчик вышел, готовый вернуться в приют, и Аркадий чуть замедлил шаг.
– Не пройдете. Ждите, скоро кончится.
О. Иван. От Иоанна святаго евангелия чтение!
Он ничуть не обиделся на молчание, подумал только, что, очевидно, Женя ходил в парк с отцом и именно так они проводили день. Логика ребенка, видимо, заключалась в том, что если его отец приходил сюда раньше, то обязательно придет снова. Главное – помнить этот день до мелочей. Женя был угрюмым солдатиком, защищающим последний оплот памяти, и ему скорее всего казалось, что любое сказанное Аркадию слово заглушило бы и затуманило образ отца. Улыбка была бы таким же предательством, как сделка с врагом.
Дьякон. Вонмем!
На обратном пути из парка зазвонил мобильник Аркадия. Это был прокурор Зурин.
О. Иван (снимает камилавку). Во время оно, брак бысть в Кане Галилейстей, и бе мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак. И не доставшу вину, глагола мати Иисусова к нему: вина не имут! Глагола ей Иисус: что есть мне и тебе, жено? не убо прииде час мой…
Сабинин (Котельникову). Скоро конец?
– Ренко, что вы сказали Хоффману вчера вечером?
Котельников. Не знаю, неграмотен по этой части. Должно, скоро.
Волгин. Еще водить будут.
– О чем?
О. Иван. Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите. Беху же ту водоносы каменни шесть, лежаще по очищению иудейску, вместящыя по двема или трием мерам. Глагола им Иисус: наполните водоносы воды, и наполниша их до верха. И глагола им: почерпите ныне и принесите архитриклинови…
Слышится стон.
– Вы знаете о чем. Где вы находитесь?
Волгин. Кескесе? задавили, что ли?
В толпе. Тссс! Тише!
– В парке культуры и отдыха. Я отдыхаю. – Аркадий следил взглядом за Женей, который воспользовался случаем еще раз обойти фонтан.
Стон.
О. Иван. …и принесоша. Якоже вкуси архитриклин вина бывшаго от воды – и не ведите, откуду есть; слуги же ведяху, почерпшии воду – пригласи жениха архитриклин. И глагола ему…
– Расслабляетесь?
Сабинин (Котельникову). Кто это сейчас стонал?
– Пытаюсь.
Котельников (всматриваясь в толпу). Что-то такое движется… Какая-то дама в черном… Должно быть, дурно… Повели…
– Отдыхаете, потому что вчера вечером были так взвинчены и что-то показалось вам странным, не так ли? Хоффман хочет вас видеть.
Сабинин (всматриваясь). Держи повыше венец…
– Зачем?
О. Иван. …всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хуждшее, ты же соблюл еси доброе вино доселе. Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу свою, и вероваша в него ученицы его.
– Вы сказали ему вчера вечером нечто, чего я не слышал, потому что все остальные ваши предположения были полной бессмыслицей. Это самоубийство – однозначно.
В толпе. Не понимаю, зачем это сюда истеричных пускают!
– Значит, вы официально установили, что Иванов покончил с собой?
Архиерейский хор. Слава тебе, господи, слава тебе!
Патронников. Не жужжайте, Давид Соломонович, как шмел. И не стойте спиной к алтарю. Это не принято.
– А почему бы и нет?
Зоненштейн. Это барышня жужжаит, как шмел, а не я… хе, хе, хе.
– Если вы удовлетворены, тогда не понимаю, зачем я вам, – уклончиво произнес Аркадий.
Дьякон. Рцем вси от всея души, и от всего помышления нашего рцем…
– Не скромничайте, Ренко. Именно вы открыли эту банку с червями. И вы закроете ее. Хоффман хочет, чтобы вы довели дело до конца. Не понимаю, почему он не возьмет да не уедет домой.
Соборный хор (поет). Господи, помилуй.
– Насколько я помню, он сбежал из Америки.
Дьякон. Господи вседержителю, боже отец наших, молимтися, услыши и помилуй.
– Он хочет получить ответы еще на несколько вопросов. Иванов был евреем, да? Я хочу сказать, что его мать была еврейкой.
В толпе. Тссс! Тише!
– И что же?
– Да меня самого толкают!
– Я просто говорю, что они с Хоффманом два сапога пара.
Хор (поет). Господи, помилуй!
Аркадий выжидающе молчал, а Зурин подумал, что следователь ждет команды.
В толпе. Тише! Тссс!
– Я выполняю ваши распоряжения, прокурор Зурин. Что прикажете? – Аркадий хотел ясности.
– С кем это дурно?
Дьякон. Помилуй нас, боже, по велицей милости твоей, молимтися, услыши и помилуй.
– Который сейчас час?
Хор (поет). Господи, помилуй. (Трижды.)
Дьякон. Еще молимся о благочестивейшем самодержавнейшем великом государе нашем императоре Александре Александровиче всея России, о державе, победе, пребывании, мире, здравии, спасении его, и господу богу нашему наипаче поспешити и пособити ему во всех и покорити под нозе его всякого врага и супостата.
– Шестнадцать.
Хор (поет трижды). Господи, помилуй.
Стон. Движение в толпе.
– Прежде всего заберите Хоффмана из квартиры. А завтра утром приезжайте на работу.
Кокошкина. Что такое? (Соседке даме.) Это, душечка, невозможно. Хоть бы они двери отворили, что ли… Умрешь от жары.
– Почему не сегодня вечером?
В толпе. Ее ведут, а она не хочет… Кто она? Тссс!
Дьякон. Еще молимся о супруге его, благочестивейшей государыне, императрице Марии Федоровне…
– Утром.
Хор (поет). Господи, помилуй.
– Если я заберу Хоффмана из квартиры, то каким образом попаду потом туда?
Дьякон. Еще молимся о наследнике его, благоверном государе, цесаревиче и великом князе Николае Александровиче и о всем царствующем доме.
– Лифтер теперь знает код. Он из старой гвардии. Заслуживает доверия.
Хор (поет). Господи, помилуй!
– И что же, по-вашему, мне следует делать?
Сабинин. О боже мой…
– Пусть Хоффман спрашивает все, что угодно. Просто уладьте это дело. Не усложняйте, не тяните, просто уладьте.
Оленина. Что?
– Это означает закрыть или раскрыть дело?
Дьякон. Еще молимся о святейшем правительствующем Синоде и о господине нашем, преосвященнейшем Феофиле, епископе N-ском и Z-ском, и всей во Христе братии нашей.
– Вы отлично понимаете, что я имею в виду.
Хор (поет). Господи, помилуй.
– Понятия не имею. – Женя как раз заканчивал обход фонтана.
В толпе. А вчера в Европейской гостинице опять отравилась какая-то женщина.
– Тогда выполняйте указания.
– Да. Говорят, жена доктора какого-то.
– Мне нужен будет напарник, я бы хотел Виктора Федорова.
– Отчего, не знаете?
– Почему его? Он ненавидит бизнесменов.
Дьякон. Еще молимся о всем их христолюбивом воинстве…
– Может быть, его будет труднее купить.
Хор (поет). Господи, помилуй.
– Тогда вперед.
Волгин. Точно как будто кто плачет… Неприлично ведет себя публика.
– Я получу свои папки назад?
Дьякон. Еще молимся о братиях наших, священиицех, священномонасех и всем во Христе братстве нашем.
– Нет.
Зурин повесил трубку. Прокурор, возможно, говорил резче обычного, но все же разговор Аркадия удовлетворил.
Хор (поет). Господи, помилуй.
Матвеев. Важно нынче певчие поют.
Бобби Хоффман впустил Аркадия с Виктором в квартиру Иванова, прошел в комнату и удобно устроился на софе. Несмотря на кондиционер, воздух был прокурен и насыщен алкогольными парами. Волосы Хоффмана были взлохмаченными, глаза красными, а рыжеватая щетина на щеках – мокрой от слез. Одежда была сильно измятой, а куртка, подаренная Пашей, лежала на кофейном столике рядом с бокалом и двумя пустыми бутылками от коньяка.
Комик. Нам бы таких, Захар Ильич!
– У меня нет кода к пульту, вот я и остался, – сказал Хоффман.
Матвеев. Ишь, чего захотел, харя!
– Зачем? – спросил Аркадий.
Смех.
– Чтобы разобраться.
Тссс!
– Давайте вместе разберемся.
Дьякон. Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении рабов божиих Петра и Веры.
Хоффман наклонил голову и улыбнулся:
Хор (поет). Господи, помилуй!
– Ренко, поскольку именно вы занимаетесь расследованием, я прошу вас оставить меня и Пашу в покое. Американские органы безопасности и Комиссия по обмену никогда не вешали на меня никаких собак.
Дьякон. Еще молимся о блаженных…
– Вы бежали из страны.
В толпе. Да, докторша какая-то… в гостинице…
– Знаете, что я всегда говорю нытикам? «Прочти мелкий шрифт, засранец!»
Дьякон. …и приснопамятных, святейших патриарсех православных…
– Мелкий шрифт так важен?
В толпе. С легкой руки Репиной это уж четвертая отравляется. Вот объясните-ка мне, батенька, эти отравления!
– Вот потому он и мелкий.
– Психоз. Не иначе.
– Например, «Вы можете быть самым богатым человеком в мире и жить во дворце с прекрасной женщиной, но однажды вы обязательно упадете из окна десятого этажа»? – спросил Аркадий. – Вы это имеете в виду?
– Подражательность, думаете?
– Да. – Хоффман тяжело выдохнул, и Аркадию пришло в голову, что, несмотря на американскую браваду, без покровительства Паши Иванова Бобби Хоффман был моллюском без скорлупы – нежным лакомством из Америки на дне российского моря.
Дьякон. …и благочестивых царех и благоверных царицах, и создателях святаго храма сего, и о всех прежде почивших отцех и братиях…
– Почему же вы не уехали из Москвы? – спросил Аркадий Хоффмана. – Забирайте миллион долларов у компании и уезжайте. Обоснуйтесь на Кипре или в Монако.
В толпе. Самоубийства заразительны…
– Именно это и предложил мне Тимофеев, только сумму назвал другую – десять миллионов.
– Сколько психопаток этих развелось, ужас!
– Тише! Да перестаньте вы ходить!
– Много.
– Слушайте, банковские счета, которые мы с Пашей открыли в офшоре, – это примерно сто миллионов. Не все наши деньги, конечно, но вот это действительно много.
Дьякон. …зде лежащих и повсюду, православных.
– Сто миллионов?! – Аркадий стал в уме прибавлять нули. – Подумаешь, ошибся чуть-чуть.
Виктор сел на стул и поставил портфель. Обвел квартиру холодным взглядом большевика, оказавшегося в Зимнем дворце. Выудил из портфеля собственную пепельницу, сделанную из пластиковой бутылки, хотя на свитере были характерные дырки – Виктор явно не всегда гасил сигареты в пепельнице. На всякий случай он также поставил, чуть подтолкнув вперед, стаканы, немытые с прошлого вечера. Каждый из них был в отдельном полиэтиленовом пакете с наклейками «Зурин», «Тимофеев» и «Рина Шевченко».
В толпе. Не орите, пожалуйста.
Хоффман уставился на пустые бутылки.
– Оставаться здесь – все равно что смотреть фильм, одновременно пролистывая несколько вариантов сценария. Паша прыгает из окна, его тащат в машину и увозят, а затем все повторяется снова и снова. Ренко, вы же специалист. Пашу убили?
Стон.
– Понятия не имею.
– Большое спасибо, это полезное замечание. Вчера вечером вы говорили так, словно у вас есть другая версия.
Хор (поет). Господи, помилуй!
– Я полагал, что место происшествия заслуживает большего внимания.
– И поэтому, едва приступив к осмотру, вы нашли шкаф, полный гребаной соли. Как насчет нее?
В толпе. Репина своею смертью отравила воздух. Все барыни заразились и помешались на том, что они оскорблены.
– Я надеялся, что вы мне расскажете. Никогда не замечали, что Иванов зациклен на соли?
– Даже в церкви отравлен воздух. Чувствуете, какое напряжение?
– Нет. Знаю одно, все не так просто, как говорят прокурор и Тимофеев. Вы были правы, что Паша изменился. Здесь он от нас запирался. Надевал одежду только один раз, а потом выбрасывал. Но не дарил, как вот эту куртку. Он выбрасывал одежду в мусор. Разъезжая в машине, внезапно менял маршрут, словно находился в бегах.
Дьякон. Еще молимся о плодоносящих и добродеющих во святом и всечестнем храме сем, труждающихся, поющих и предстоящих людях, ожидающих от тебя великия и богатыя милости…
– Вроде вас, – намекнул Виктор.
Хор (поет). Господи, помилуй.
– Только он далеко не убежал, – заметил Аркадий. – Остался в Москве.
О. Иван. Яко милостив и человеколюбец бог оси и тебе славу воссылаем отцу и сыну и святому духу, ныне и присно и во веки веков.
– Как он мог уехать? – сокрушался Хоффман. – Паша всегда говорил: «Бизнес – дело такое. Покажешь, что боишься, и все – ты покойник!» Во всяком случае, вы хотели побольше времени на расследование. Идет, я купил вам это время.
Хор (поет). Аминь.
– Как вам это удалось?
Сабинин. Котельников!
– Зовите меня Бобби.
Котельников. Ну?
– Как ты сделал это, Бобби?
Сабинин. Ничего… О боже мой… Татьяна Петровна здесь… Она здесь…
– «НовиРус» имеет партнеров за рубежом. Я сказал Тимофееву, что если вы не займетесь расследованием, то я расскажу им, что дело о смерти Паши не так однозначно. Иностранным партнерам это не понравится. До сих пор я убеждал их в том, что слухи насчет бандитизма в России сильно преувеличены.
Котельников. Ты с ума сошел!
– Конечно.
Сабинин. Дама в черном… это она. Я узнал… видел…
– Ничто не может остановить главный проект – даже Страшный Суд не мог бы помешать нефтяной сделке, но я могу задержаться на пару дней, пока компания не получит «свидетельства о благонадежности».
Котельников. Никакого сходства… Только что брюнетка и больше ничего.
– Значит, мы с сыщиком будем врачами, от которых зависит это состояние здоровья ценой в миллиард долларов? Я польщен.
Дьякон. Господу помолимся!
– Для начала я предложил бы вам бонус в тысячу долларов.
Котельников. Не шепчись со мной, это неприлично. Публика следит за тобой…
– Спасибо, не надо.
Сабинин. Ради бога… Я едва на ногах стою. Это она.
– Вы не любите деньги? Вы что, коммунисты? – Улыбка Хоффмана была одновременно заискивающей и снисходительной.
Стон.
Хор. Господи, помилуй!
– Проблема в том, что я тебе не верю. Американцы не станут разговаривать ни с преступником вроде тебя, ни со следователем вроде меня. У «НовиРуса» своя служба безопасности, там есть и бывшие сыщики. Привлеки их к расследованию. Они получают за свою работу жалованье.
В толпе. Тише! Тссс! Господа, кто там сзади напирает? Тшш!
– Им платят только за охрану компании. Вчера это означало охрану Паши, сегодня – Тимофеева. Службой безопасности руководит полковник Ожогин, а он ненавидит меня – просто терпеть не может.
– За колонну увели…
– Если Ожогин тебя недолюбливает, советую как можно скорее сесть на ближайший самолет. Может быть, слухи о российском насилии и преувеличены, но тебе лучше «сделать ноги».
– Нигде от дам проходу нет… Сидели бы дома!
Ожогина следует опасаться любому, кем он недоволен, подумал Аркадий.
Кто-то (кричит). Тише!
– Я так и сделаю, но после того, как ты задашь мне вопросы. Ты травил Пашу и меня несколько месяцев. Теперь можешь травить и еще кого-нибудь.
– Все не так просто.
О. Иван (читает). Господи боже наш, во спасительном твоем смотрении, сподобивый в Кане Галилейстей … (Оглядывает публику.) Народ какой, право… (Читает.) …честный показати брак твоим пришествием… (Возвысив голос.) Прошу вас потише! Вы мешаете нам совершать таинство! Не ходите по церкви, не разговаривайте и не шумите, а стойте тихо и молитесь богу. Так-то. Надо страх божий иметь. (Читает.) Господи боже наш, во спасительном твоем смотрении, сподобивый в Кане Галилейстей честный показати брак твоим пришествием, сам ныне рабы твоя Петра и Веру, яже благоволил еси сочетаватися друг другу, в мире и единомыслии сохрани, честный их брак покажи, нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благоволи, и сподоби я в старости маститей достигнути, чистым сердцем, делающи заповеди твоя. Ты бо еси бог наш, бог еже миловати и спасати, и тебе славу воссылаем, со безначальным твоим отцем, и всесвятым и благим и животворящим твоим духом, ныне и присно и во веки веков.
– Несколько долбаных вопросов, вот и все, что я прошу.
Архиерейский хор (поет). Аминь.
Аркадий уступил место Виктору, который вытащил гроссбух из портфеля и сказал:
Сабинин. (Котельникову). Пошли сказать жандармам, чтоб не впускали никого…
– Можно на ты, Бобби? – Он перекатил его имя во рту, как леденец. – Бобби, вопросов будет не один и не два. Мы должны переговорить со всеми, кто видел Пашу Иванова прошлым вечером – с его водителем и охранниками, с персоналом здания. Мы также должны просмотреть видеозаписи службы безопасности.
Котельников. Кого же еще не впускать? Церковь и так битком набита. Молчи… не шепчи.
– Ожогину это не понравится.
Сабинин. Она… Татьяна здесь.
Аркадий пожал плечами:
Котельников. Ты бредишь. Она на кладбище.
– Если Иванов не совершал самоубийства, значит, произошло нарушение системы безопасности.
Дьякон. Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, боже, твоею благодатию!
– Кроме того, мы должны поговорить также с его друзьями, – добавил Виктор.
Соборный хор (поет). Господи, помилуй.
– Их здесь не было.
Дьякон. Дне всего совершенна, свята, мирна и безгрешна у господа просим.
Соборный хор (поет). Подай, господи.
– Они знали Иванова. Его друзья и женщины, которыми он был увлечен, вроде той, вчерашней.
Дьякон. Ангела мирна, верна наставника, хранителя душ и телес наших у господа просим.
– Рина – большой ребенок. Очень артистична.