— Возможно. Но кордовские облигации не такие уж никчемные. Повстанцев могут победить. Или новое правительство может возобновить выплаты по ним. В какой-то момент цены на них поднимутся.
— Вполне допустимо.
— Если цена облигаций поднимется хотя бы до половины их номинальной стоимости, то синдикат ничего не потеряет. А если поднимется чуть больше, то даже окажется в небольшом выигрыше.
Гринборн покачал головой.
— Но только не цена гавани Санта-Марии. Этот Миранда, посланник Кордовы, всегда производил на меня впечатление отпетого мошенника, и его отец, по всей видимости, глава повстанцев. Я почти уверен, что все эти два миллиона фунтов пошли на закупку оружия и боеприпасов. А в этом случае инвесторы не получат ни пенса.
«В смекалке старику не откажешь», — подумал Хью, который опасался того же самого.
— Боюсь, что вы правы, — сказал он вслух. — И все же шанс есть. Если позволить разгореться панике, то вы в любом случае потеряете деньги, не этим, так другим образом.
— План действительно оригинальный. Вы всегда казались мне самым сообразительным из всего семейства, молодой Пиластер.
— Но план зависит от вас. Если вы согласитесь возглавить синдикат, то все в Сити последуют вашим указаниям. Если вы откажетесь, то у синдиката не будет достаточного авторитета, и кредиторы к нему не прислушаются.
— Я понимаю. Я и сам так считаю, — Бен Гринборн явно не отличался ложной скромностью.
— Так вы согласны? — спросил Хью и затаил дыхание.
Старик некоторое время думал, а потом твердо ответил:
— Нет.
Хью безвольно опустил руки, лишившись последней на-дежды. На него навалилась огромная усталость, и он сам почувст-вовал себя невероятно дряхлым стариком.
— Всю свою жизнь я соблюдал осторожность, — сказал Гринборн. — Там, где другие видели возможность быстро разбогатеть, я видел большой риск и отказывался от соблазна. Твой дядя Джозеф в этом отношении был моей противоположностью. Он часто рисковал — и получал прибыль. Его сын Эдвард был еще хуже. Про вас я ничего сказать не могу, вы недавно приняли руководство банком. Теперь Пиластеры должны расплачиваться за высокую прибыль прошлых лет. Но я не получил никакой доли от этой прибыли, так с какой же стати мне оплачивать их долги? Если я потрачу свои деньги и спасу вас, то неразумный инвестор окажется в выигрыше, а разумный пострадает. Если на такой основе построить всю банковскую деятельность, то зачем вообще помнить об осторожности? Тогда можно идти на любой риск, зная, что в случае неудачи тебя спасут. Но риски существуют всегда. Так дела не ведутся. И банкротства будут всегда. Они позволяют отличить плохих инвесторов от хороших и служат напоминанием об опасности.
Хью и раньше задавался вопросом, рассказывать ли Бену Гринборну, что его сына убил Мики Миранда. Сейчас, задав себе этот вопрос снова, он пришел к тому же выводу: это сообщение только разбередит его старые раны, но никак не переубедит его.
Хью собирался сказать что-то еще в последней попытке повлиять на решение собеседника, но в этот момент в библиотеку вошел дворецкий и сказал:
— Прошу прощения, мистер Гринборн, но вы попросили позвать вас сразу, как только придет детектив.
Гринборн немедленно встал. Он выглядел крайне взволнованным, но вежливость не позволяла ему выйти без объяснений.
— Извините, Пиластер, но я вынужден вас покинуть. Моя внучка Ребекка… пропала… и мы все крайне обеспокоены.
— Приношу свои соболезнования. Надеюсь, вы отыщете ее.
Хью знал сестру Солли, Кейт, но смутно помнил ее дочь, хорошенькую черноволосую девочку.
— Мы надеемся, что с ней не случилось ничего страшного. Возможно, она просто сбежала с неким молодым человеком. Но все равно это неприятно. Еще раз прошу извинить меня.
— Разумеется.
Старик вышел, оставив Хью без всякой надежды на будущее.
* * *
Мэйзи иногда казалось, что разрешение от бремени сродни инфекции. Бывало так, что на протяжении многих дней в одной и той же палате лежало много женщин на девятом месяце и никто из них не рожал; но стоило начать стонать одной, как через несколько часов от схваток мучились уже все.
Сегодня как раз был такой случай. Начиная с четырех утра были заняты все повивальные бабки и сестры, но когда они выбились из сил, Мэйзи с Рейчел оставили бухгалтерские книги и сами взяли в руки полотенца с одеялами.
К семи часам вечера суматоха закончилась, и они пили чай в кабинете Мэйзи в компании ее брата и любовника Рейчел, Дэна. Там их и застал Хью Пиластер.
— Боюсь, что у меня крайне плохие новости, — заявил он с порога.
Уловив нотки тревоги в его голосе, Мэйзи поставила чайник и замерла. Хью выглядел таким печальным, будто кто-то умер.
— Хью, что случилось?
— Насколько я помню, вы держите все деньги больницы в моем банке?
Мэйзи вздохнула. Если речь идет только о деньгах, то не такие уж это и ужасные новости.
На вопрос Хью ответила Рейчел:
— Да. Финансовой отчетностью заведует мой отец, но с тех пор, как он стал юристом в банке, свои личные сбережения он держал в вашем банке. Ему было удобно поступить так же и со средствами больницы.
— Значит, и он инвестировал свои деньги в облигации Кордовы.
— Неужели?
— Так в чем дело, Хью? — переспросила Мэйзи. — Ради всего святого, объясни же наконец!
— Банк разорился.
В глазах Мэйзи заблестели слезы — не из жалости к себе, а из жалости к нему.
— Ах, Хью! — воскликнула она.
Она, как никто другой, знала, насколько мучительно он переживает банкротство. Для него это все равно что гибель любимого человека, ведь в этот банк он вложил столько сил и средств. Ей хотелось, чтобы он поделился с ней частью своего горя и тем самым облегчил свои страдания.
— Боже милосердный! — прошептал Дэн. — Не миновать нам паники.
— Все ваши деньги пропали, — мрачно сказал Хью. — Больницу, вероятно, придется закрыть. Мне искренне очень жаль.
Услышав эти слова, Рейчел побледнела.
— Это невозможно! — воскликнула она. — Как могли пропасть все наши деньги?
За нее ответил Дэн:
— Банк не смог расплатиться по долгам. Это и значит банкротство. Когда ты должен людям деньги, но не можешь их им отдать.
Мэйзи вдруг словно перенеслась на четверть столетия в прошлое и увидела отца, молодого и похожего на нынешнего Дэна, который говорил те же самые слова о банкротстве. Значительную часть своей жизни Дэн посвятил защите обычных людей от последствий финансовых кризисов, но пока что так ничего и не добился.
— Может, в парламенте хотя бы сейчас примут твой билль о банках, — сказала она.
— Но куда именно ты дел наши деньги? — не унималась Рейчел.
Хью вздохнул.
— Вообще-то всему виной некоторые поступки Эдварда в бытность его старшим партнером. Он допустил серьезные ошибки и потерял огромную сумму, более миллиона фунтов. Я пытался его удержать, а после старался смягчить последствия, но обстоятельства оказались сильней.
— Я ничего не понимаю! У меня просто в голове это не укладывается! — воскликнула Рейчел.
— Возможно, когда-нибудь вы получите часть своих денег. Но не в ближайший год, это точно, — сказал Хью.
Дэн обнял Рейчел за плечи, но она не успокаивалась:
— И что теперь будет со всеми несчастными женщинами, которые приходят к нам за помощью?
Хью выглядел таким подавленным, что Мэйзи захотелось приказать Рейчел заткнуться.
— Я бы с радостью выдал вам свои личные деньги. Но я тоже все потерял.
— Но что-то же можно сделать? — настаивала Рейчел.
— Я попытался. Я только от Бена Гринборна. Я попросил его спасти наш банк и помочь расплатиться с кредиторами, но он ответил отказом. Его можно понять, у него у самого сейчас несчастье — пропала его внучка Ребекка, сбежавшая с молодым человеком. Как бы то ни было, а без его помощи ничего поделать нельзя.
Рейчел резко встала.
— Лучше мне сейчас повидаться с отцом.
— А я поеду в палату общин, — сказал Дэн.
Они вышли вместе.
У Мэйзи сжималось сердце от мысли, что придется закрыть больницу и отказаться от всего, за что она так усердно боролась все эти годы. Но больше всего ей было жалко Хью. Она как сейчас помнила рассказанную им семнадцать лет назад на скачках историю его жизни; она до сих пор слышала скорбь в его голосе, когда он говорил о смерти своего отца, не пережившего банкротства. Тогда Хью с вдохновением пообещал стать самым умным, самым осторожным и самым процветающим банкиром во всем мире, словно это могло ослабить его боль. Наверное, тогда ему и в самом деле становилось лучше от таких обещаний. Но сейчас его постигла участь отца.
Их взгляды встретились. Мэйзи прочла в его глазах безмолвный призыв. Встав, она медленно подошла к его креслу, прижала его голову к груди и принялась нежно гладить его по волосам. Хью обвил ее руками, сначала очень осторожно, а затем более уверенно, прижимая ее к себе покрепче. А потом он заплакал.
После ухода Хью Мэйзи прошлась по палатам, осматривая все новым взглядом: самостоятельно покрашенные ими стены, купленные в лавках старьевщиков кровати, красивые занавески, вышитые матерью Рейчел. Она вспомнила, каких нечеловеческих усилий им с Рейчел стоило открытие больницы, вспомнила сражения с медицинскими авторитетами и судьями, вспомнила о том, как лестью и очарованием добивалась благосклонности осторожных инвесторов и суровых представителей церкви. Выстоять им тогда помогли только вера в себя и упорство. Она утешала себя тем, что им удалось тогда победить и что больница просуществовала двенадцать лет, оказав помощь сотням женщин. Но ведь она хотела сделать что-то, что изменило бы общество навсегда. В своем воображении она представляла ее первой из нескольких десятков подобных женских больниц по всей стране. Но, стало быть, мечте ее не суждено воплотиться в жизнь.
Она поговорила со всеми женщинами, родившими сегодня. Больше всех ее беспокоила невысокая и щуплая «мисс Никто» — младенец у нее был совсем крохотным. Мэйзи догадывалась, что девушка специально голодала, чтобы скрыть свою беременность от родных. Просто удивительно, до какой степени у девушек это получается; сама-то она раздулась уже на пятом месяце — но по рассказам знала, что скрыть беременность можно.
Мэйзи присела на кровать «мисс Никто».
— Ну разве она не прекрасна? — спросила та, кормя грудью новорожденную девочку.
Мэйзи кивнула.
— У нее черные волосы, как и у вас.
— У моей матери тоже черные волосы.
Мэйзи погладила крошечную головку. Как и все младенцы, малышка походила на Солли. Вообще-то…
Вдруг Мэйзи словно молнией ударило.
— О господи! Я знаю, кто вы!
Девушка в изумлении посмотрела на нее.
— Вы внучка Бена Гринборна, Ребекка, правда? Вы скрывали свою беременность, насколько это было возможно, а потом сбежали из дома, чтобы родить.
Глаза девушки расширились.
— Как вы узнали? В последний раз вы видели меня, когда мне было шесть лет!
— Но я знаю вашу мать. В конце концов, я была замужем за ее братом. Она была добра ко мне и всегда старалась чем-нибудь помочь, пока ее отца не было рядом. И я помню вас ребенком. У вас были точно такие же черные волосы.
— Вы пообещаете ничего не рассказывать? — испуганно спросила Ребекка.
— Я пообещаю ничего не рассказывать без вашего согласия. Но я считаю, что вы должны сообщить о себе родным. Ваш дед места себе не находит после вашей пропажи.
— Его-то я и боюсь больше всего.
Мэйзи кивнула.
— И я прекрасно вас понимаю. Он сухой и бессердечный скряга, это я знаю по личному опыту. Но если вы мне позволите поговорить с ним, то я постараюсь воззвать к его разуму.
— Правда? — спросила Ребекка с надеждой и с воодушевлением, на какое способна лишь юность. — Вы и вправду поговорите с ним?
— Конечно. Но я не скажу, где вы, пока он не пообещает проявить к вам милосердие.
Ребекка посмотрела на малышку, прекратившую сосать грудь и закрывшую глаза.
— Уснула.
Мэйзи улыбнулась.
— Вы уже выбрали для нее имя?
— О да! Я назову ее Мэйзи.
Бен Гринборн вышел из палаты, не скрывая катившихся по его щекам слез.
— Пусть побудет пока с Кейт, — сказал он сдавленным голосом.
Вынув из кармана носовой платок, он безуспешно попытался стереть им слезы. Мэйзи впервые видела своего свекра в таком состоянии. Он выглядел беспомощным, но от этого в ее душе еще сильнее пробуждалась жалость к нему.
— Зайдите ко мне в кабинет, я вам налью чаю, — предложила она.
— Благодарю вас.
Мэйзи провела его в свой кабинет и усадила в кресло, подумав о том странном обстоятельстве, что это уже второй мужчина, плачущий здесь за вечер.
— А все эти молодые женщины, которых я видел, они в том же положении, что и Ребекка?
— Не все. Некоторые вдовы. Некоторых бросили мужья. Многие убежали от мужчин, которые их избивали. Женщина готова многое вынести и остается с мужем, даже если он ее бьет, но беременные боятся, что тумаки и удары повредят ребенку. Впрочем, большинство женщин так же, как и Ребекка, просто совершили глупую ошибку.
— Я не думал, что в таком возрасте жизнь может меня чему-то научить. Какой же я был глупец!
Мэйзи протянула ему чашку с чаем.
— Спасибо. Вы так добры ко мне, — сказал Гринборн. — А вот обо мне этого не скажешь.
— Все мы совершаем ошибки.
— Какой же замечательный у вас замысел! Куда бы эти бедняжки пошли, не будь вас?
— Я думаю, рожали где-нибудь на задворках или в канаве.
— Подумать только! Такое могло случиться и с Ребеккой!
— К сожалению, больницу придется закрыть, — сказала Мэйзи.
— Почему?
— Все наши средства хранились в Банке Пиластеров. Теперь мы остались без гроша.
— Ах, вот как, — произнес Гринборн задумчиво.
Хью разделся и лег в кровать, но сон не шел, поэтому он сел в ночной сорочке у камина, чтобы поразмыслить. Он снова и снова прокручивал в мыслях ситуацию с банком, но не находил способов выпутаться из нее. И все же мысли его не оставляли.
В полночь он услышал громкий и настойчивый стук в дверь. Накинув халат, Хью спустился и открыл ее. У дверей стоял лакей в ливрее, вышедший из подъехавшего к дому экипажа.
— Прошу прощения за столь поздний визит, сэр, но это срочное послание, — сказал он, протягивая конверт.
Пока Хью распечатывал конверт, по лестнице спустился дворецкий.
— Все в порядке, сэр? — спросил он.
— Просто записка. Можете спать дальше.
— Благодарю вас, сэр.
Хью развернул письмо и увидел четкий старомодный почерк. В написанное верилось с трудом.
12 Пиккадилли
Лондон, Юго-Запад
23 ноября 1890 года.
Уважаемый Пиластер!
После дополнительных раздумий я принял решение ответить согласием на ваше предложение.
Искренне ваш, и прочая,
Б. Гринборн
— Разрази меня гром! — воскликнул Хью на весь пустой холл, не сдерживая улыбки до ушей. — Что же заставило его передумать?
* * *
Августа сидела в комнате для особо важных клиентов лучшей ювелирной лавки на Бонд-стрит и разглядывала переливавшиеся в ярком газовом свете украшения. Стены комнаты были сплошь заставлены зеркалами. Пролетев через все помещение порхающей походкой, помощник управляющего положил на стоявший перед ней столик черную бархатную подушечку с бриллиантовым ожерельем.
Управляющий лавкой все это время стоял возле Августы.
— Сколько? — спросила она.
— Девять тысяч фунтов, леди Уайтхэвен, — выдохнул он слова благочестиво, словно молитву.
Ожерелье было простое и строгое, всего лишь ряд одинаковых крупных камней несложной огранки, но оно так великолепно смотрелось бы вместе с ее черным траурным платьем. Впрочем, она пришла сюда не для того, чтобы его покупать.
— Чудесная вещица, одна из лучших у нас.
— Не торопите меня, я думаю.
Это была ее последняя попытка раздобыть денег. До этого она заходила в банк и потребовала выдать ей сотню тысяч фунтов золотыми соверенами, но этот дерзкий лакей, презренный и самонадеянный клерк по имени Малберри, посмел отказать ей. Потом она попыталась переписать дом на свое имя, но эта затея тоже провалилась: оформлением наследства заведовал старый юрист банка Бодвин, которого, несомненно, подговорил Хью. Теперь она хотела приобрести драгоценности в кредит и продать их за наличные.
Поначалу Эдвард был на ее стороне, но потом и он отказался помогать ей.
— Пусть Хью поступает, как сочтет нужным, — сказал он с обычным глуповатым выражением лица. — Если пойдут слухи, что кто-то из нас пытается урвать что-то для себя, синдикат того и гляди распадется. Его членов уговорили поручиться за нас, только чтобы избежать финансового кризиса, а не для того чтобы поддерживать роскошную жизнь Пиластеров.
Для Эдварда это была довольно длинная и внушительная речь. Год назад Августа возмутилась бы до глубины души тем, что против нее восстает ее собственный сын, но после спора из-за аннулирования брака он уже не был таким милым и послушным мальчиком, которого она любила. Клементина тоже перечила ей и поддерживала планы Хью, намеревавшегося всех их превратить в нищих. Вспоминая об этом, Августа каждый раз начинала дрожать от злости. Ее так просто не возьмешь.
— Я беру, — сказала она сухо управляющему.
— Мудрый выбор, леди Уайтхэвен.
— Отошлите счет в банк.
— Хорошо, миледи. А я распоряжусь отослать ожерелье в Уайтхэвен-Хаус.
— Я заберу его с собой. Я хочу надеть его сегодня вечером.
Управляющий скривился, словно его ткнули иголкой.
— Вы ставите меня в неловкое положение, миледи.
— О чем это вы? Упакуйте его, живее.
— Боюсь, я не могу передать вам ожерелье, пока не получу денег.
— Не смешите меня. Вы знаете, кто я?
— Да, но в газетах пишут, что банк закрыл двери перед своими вкладчиками.
— Вы оскорбляете меня.
— Приношу вам свои извинения.
Августа встала и схватила ожерелье.
— Я отказываюсь слушать этот вздор. Я забираю его с собой.
Управляющий, на лбу которого от волнения выступили капли пота, встал между ней и дверью.
— Прошу вас этого не делать.
Она шагнула вперед, но он не двигался.
— С дороги! — прикрикнула она.
— Придется мне закрыть дверь и вызвать полицию, — сказал управляющий.
Августа поняла, что хотя он и трясется от страха, но сдаваться не намерен. Управляющий боялся ее, но еще более боялся потерять бриллианты стоимостью девять тысяч фунтов. Сопротивляться смысла не было, она потерпела поражение. В ярости она швырнула ожерелье на пол, и управляющий, нисколько не заботясь о приличии, упал на колени и схватил его. Августа сама открыла дверь, прошла через лавку и вышла на улицу, где ее ждал экипаж.
Она держала голову высоко, но внутри она сгорала от стыда. Ее практически обвинили в воровстве. Слабый голос в глубине души говорил, что она действительно собиралась украсть это злополучное ожерелье, но она подавляла его. Домой она приехала в крайнем возбуждении.
Дворецкий Хастед хотел сообщить ей что-то, но она была не в настроении выслушивать доклады о хозяйственных делах и просто отмахнулась от него.
— Принесите мне теплого молока, — приказала она, чувствуя боль в животе.
В своей спальне она села за туалетный столик и открыла шкатулку с драгоценностями, которых было не так уж и много. Она выдвинула нижний ящик, взяла свернутый шелковый платок и развернула его, вынув кольцо с золотой змейкой, которое подарил ей Стрэнг. Как и всегда, она надела его на палец и приложила змейку к губам. Все сложилось бы совсем по-другому, выйди она замуж за Стрэнга. От этой мысли она едва не расплакалась.
За дверью послышались странные голоса. Мужчина… скорее двое мужчин… и женщина. На слуг не похоже, да слуги и не посмели бы болтать у нее под дверью. Она вышла в коридор.
Дверью в спальню ее покойного мужа была открыта. Голоса доносились оттуда. Заглянув в комнату, Августа увидела молодого человека, по всей видимости клерка, и более зрелую, хорошо одетую чету, представителей ее класса.
— Кто вы и что вы тут делаете?
— Стоддарт к вашим услугам, миледи, из агентства, — почтительно ответил клерк. Мистер и миссис де Грааф заинтересовались покупкой вашего дома…
— Убирайтесь вон! — крикнула Августа.
— Но мы получили распоряжение выставить дом на продажу… — попытался было объясниться клерк.
— Убирайтесь сейчас же! Мой дом не продается!
— Но я лично говорил с…
Мистер де Грааф взял Стоддарта под локоть, заставив его замолчать.
— Очевидно, произошло досадное недоразумение, мистер Стоддарт, — сказал он мягким тоном и повернулся к супруге: — Я думаю, нам стоит выйти, дорогая.
Чета вышла со спокойным достоинством, отчего Августа еще больше пришла в ярость, а за ними последовал Стоддарт, бормоча извинения.
«Это все проделки Хью», — подумала Августа. Это он заставил Эдварда передать дом синдикату, и теперь тот продает его за долги банка. Хью уже говорил Августе, что ей скоро придется переехать, но она отказывалась покидать привычную обстановку. Значит, он подослал покупателей специально, чтобы выгнать ее.
Она уселась в кресло Джозефа. Вошел дворецкий со стаканом молока.
— Никого больше не пускай, Хастед. Дом не продается.
— Хорошо, миледи.
Хастед поставил стакан на стол, но выходить не спешил.
— Что-то еще?
— Мясник сегодня лично приходил к нам за счетом, миледи.
— Скажи ему, что с ним расплатятся, когда это будет угодно леди Уайтхэвен, а не ему.
— Слушаюсь, миледи. И еще сегодня ушли два лакея.
— Хочешь сказать, они подали прошение об увольнении?
— Нет, просто ушли.
— Вот негодяи.
— Миледи, остальные спрашивают, когда вы заплатите им.
— Что-нибудь еще?
Хастед обескураженно посмотрел на нее.
— Но что мне им сказать?
— Скажите, что я не ответила на ваш вопрос.
— Хорошо.
Он еще помедлил и сказал:
— Осмелюсь предупредить, что я и сам покидаю вас в конце недели.
— Это еще что такое?
— Все Пиластеры уже отпустили слуг. Мистер Хью сказал, что заплатит нам вплоть до последней пятницы, но сверх того больше платить ничего не будет, останемся мы или нет.
— Убирайся с моих глаз долой, предатель!
— Слушаюсь, миледи.
Смотреть на спину Хастеда всегда было приятнее, чем на лицо с глядящими в разные стороны глазами. Ну и пусть убираются ко всем чертям, как крысы с тонущего корабля.
Августа осмотрела комнату. Джозеф не позволял делать здесь перестановку, так что она выглядела как и в 1873 году: кожаные обои на стенах, тяжелые шторы из парчи и коллекция богато украшенных табакерок в специальном лакированном шкафу. Спальня казалась мертвой, как и сам Джозеф. Августе вдруг захотелось, чтобы он ожил и вернулся. Будь он жив, все осталось бы на своих местах. Она почти наяву увидела, как он стоит у окна и вертит в руках одну из своих любимых табакерок, любуясь блеском драгоценных камней. Августу вдруг охватило какое-то незнакомое чувство, а в горле возник комок, так что она поспешила избавиться от видения, помотав головой.
Скоро в этой спальне устроится мистер де Грааф или кто-нибудь, похожий на него. Новый жилец, несомненно, избавится от старомодных обоев и штор и обставит комнату скорее всего в духе «искусств и ремесел», с дубовыми панелями и деревенскими стульями.
Ничего не поделаешь, придется ей уехать. На самом деле она уже смирилась с этой мыслью, хотя и не признавалась в этом самой себе. Но она не собиралась ютиться в каком-нибудь современном тесном домишке в Сент-Джонс-Вуд или Клэпхеме, как Мадлен и Клементина. И вообще не было смысла оставаться в Лондоне, где ее могли увидеть те, на кого она раньше с высокомерием смотрела сверху вниз.
Лучше ей совсем уехать из страны. Только непонятно куда. В Кале жить дешево, но он находится близко от Лондона. В Париже жизнь бьет ключом, но она слишком стара, чтобы начинать все сначала в незнакомом городе. Она слышала, как люди говорили о Ницце на французском побережье Средиземного моря, где прак-тически за бесценок можно снять просторные дома со слугами и где жило достаточно много пожилых иностранцев, наслаждавшихся мягкими зимами и целебным морским воздухом.
Но даже если жить совсем скромно, то нужно все же как-то платить за дом и слугам. Без экипажа она тоже обходиться не желала. Наличных у нее оставалось не более пятидесяти фунтов. Поэтому она и попыталась приобрести бриллиантовое украшение. Девять тысяч фунтов — не такая уж большая сумма, но несколько лет на нее протянуть можно.
Августа понимала, что угрожает сорвать план Хью. Эдвард был прав. Члены синдиката согласились оплатить долги банка только при условии, что все члены семейства откажутся от всех своих личных интересов. Узнав о том, что один из Пиластеров сбежал на континент с чемоданами, полными драгоценностей, они вполне могли отказать Хью в поддержке. Впрочем, такая перспектива даже приятна — еще одна возможность насолить этому самонадеянному выскочке.
Главное — раздобыть средства. Остальное легко: упаковать все в один чемодан, доехать до пароходной конторы и заказать билет; вызвать кеб рано утром и уехать на вокзал без предупреждения. Но откуда взять средства?
Оглядевшись по сторонам еще раз, Августа заметила небольшой блокнот, по всей видимости, забытый клерком Стоддартом. Раскрыв его из любопытства, она увидела список имущества. С негодованием она читала строчки, в которых клерк оценивал стоимость всех ее домашних вещей: обеденный стол — 9 фунтов; египетская ширма — 30 шиллингов; портрет женщины работы Джошуа Рейнольдса — 100 фунтов. Одних картин в доме на несколько тысяч фунтов, но их же не упакуешь в чемодан. Августа перелистнула страницу: 65 табакерок — обратиться в отдел драгоценностей. Вот они — в шкафу, купленном семнадцать лет назад. Крошечные шкатулки, предназначенные для того, чтобы лежать в кармане, легко поместятся в чемодан. Их можно продавать по одной, по мере потребностей.
Сердце ее забилось быстрее. Вот ответ на ее молитвы, решение всех ее проблем.
Она дернула за ручку. Шкаф был заперт. На мгновение ее охватила паника. Она не знала, удастся ли ей взломать плотные деревянные дверцы или разбить толстые и маленькие стекла.
Успокоившись, она подумала о ключе. Наверное, он должен находиться в ящике письменного стола. Она выдвинула верхний ящик до конца. На глаза ей сразу же попалась книга с отвратительным названием «Герцогиня Содома», которую она поспешно отодвинула назад. Под книгой лежал серебряный ключик.
Дрожащей рукой она схватила ключик и вставила его в замочную скважину шкафа. Ключик повернулся с едва слышимым щелчком, и дверь открылась.
Августа глубоко вздохнула и постояла, пока у нее не перестали трястись руки. Потом она начала снимать одну за другой табакерки с полок.
Глава 14
Декабрь
Крах Банка Пиластеров стал самым громким светским скандалом года. Дешевые газеты наперебой писали о распродаже великолепных особняков в Кенсингтоне, о распродаваемых на аукционах картинах, антикварной мебели и бутылках дорогого порт-вейна; об отмене полугодового свадебного путешествия Ника и Дотти в Европу и о скромных домах в пригороде, где некогда гордые и всесильные Пиластеры теперь сами чистят картошку и стирают свое белье.
Хью и Нора арендовали небольшой домик с садом в располагавшемся в девяти милях от Лондона Чингфорде. Из прислуги у них была только дородная четырнадцатилетняя девушка, дочь местного фермера, которая приходила во второй половине дня проскрести полы и помыть окна. Нора, позабывшая за последние двенадцать лет, что такое работа по дому, недовольно подметала полы и готовила едва съедобные блюда, не переставая жаловаться. Но мальчикам здесь нравилось гораздо больше, чем в Лондоне, потому что они могли играть в роще за домом. Хью каждое утро ездил в Сити на поезде и продолжал заниматься делами банка, передавая имущество и активы Пиластеров синдикату.
Каждому из партнеров выделили небольшое содержание, хотя теоретически никто из них не был вправе требовать и пенса. Но члены синдиката проявили милосердие; в конце концов, они тоже были банкирами, и каждый из них в глубине души думал: «На их место мог оказаться и я». К тому же, получая содержание, партнеры охотнее помогали членам синдиката продавать имущество.
С тяжелым сердцем Хью следил за гражданской войной в Кордове. От ее исхода зависело, сколько денег потеряет синдикат, а Хью хотелось, чтобы его члены получили какую-нибудь прибыль и впоследствии говорили, что не зря взялись помогать Банку Пиластеров. Впрочем, надежда на такой результат была невелика.
Поначалу казалось, что выигрывает сторона клана Миранды. Атака его войск была хорошо спланированной и выполнена с кровожадным упорством. Президент Гарсия сбежал из столицы и скрылся в укрепленном городе Кампанарио на юге, откуда был родом. Хью пал духом. Семейство Миранда собиралось править страной как частным королевством и ни за что бы не стало выплачивать проценты по облигациям предыдущего режима. В таком случае все эти облигации на обозримое будущее превращались в бесполезные бумажки.
Но потом дело приняло неожиданный оборот. На сцене появилось семейство Сильва, объединившее небольшую либеральную оппозицию, которая выступила на стороне президента Гарсии в обмен на обещание провести свободные выборы и земельную реформу. В душе у Хью вновь затеплилась надежда.
Перегруппировавшись и получив поддержку, войска президента пошли в бой. Ситуация была патовой, обе стороны обладали примерно равными силами, как и равными финансовыми ресурсами, поскольку клан Миранды много потратил на первоначальный натиск. На севере располагались нитратовые шахты, а на юге — серебряные, но ни одна из сторон не могла обеспечить импорт или профинансировать отправку грузов. Ни один банк не желал ссужать деньги клиенту, который завтра мог исчезнуть навсегда.
Обе стороны обратились к правительству Великобритании с просьбой признать их законным правительством. Тем самым они могли бы упрочить свою репутацию в финансовых кругах. Мики Миранда, формально остававшийся посланником Кордовы в Лондоне, с утра до ночи обивал пороги чиновников министерства иностранных дел, других министерств и членов парламента с требованиями признать президентом Папу Миранду. Но пока что премьер-министр лорд Солсбери отказывался поддерживать какую-либо сторону.
А затем в Лондон приехал Тонио Сильва.
Он позвонил в дверь пригородного дома Хью в канун Рождества. Хью находился на кухне, подавая детям на завтрак горячее молоко с гренками. Нора одевалась для поездки в Лондон за покупками, несмотря на практическое отсутствие денег. Хью согласился остаться дома и позаботиться о мальчиках, так как в этот день никакие срочные дела его в банке не ждали.
Он открыл дверь сам, вспомнив, как всегда открывал дверь в домике своей матери в Фолкстоне. На пороге стоял Тонио с бородой и усами, скрывавшими шрам, полученный во время нападения на него головорезов Мики двенадцать лет назад. Но Хью тут же узнал его по морковного цвета волосам и беззаботной улыбке. Шляпа и плечи Тонио были покрыты снегом.
Хью провел своего давнего приятеля в кухню и налил ему чаю.
— Как ты меня нашел? — спросил он.
— Было нелегко, — ответил Тонио. — В твоем старом доме никого нет, а банк закрыт. Но я отправился в Уайтхэвен-Хаус и повидался с твоей теткой Августой. Она ни капли не изменилась. Твоего адреса она не знала, но вспомнила, что это где-то в Чинг-форде. Судя по тону, каким она произносила это название, ты должен жить в лагере для заключенных.
Хью кивнул.
— Не так уж тут и плохо. Мальчикам нравится. Правда, Норе приходится тяжеловато.
— А разве Августа не переехала?
— Нет. Она больше остальных укоряет меня за то, что случилось. И она же последняя из всех отказывается принимать реальность. Рано или поздно придется ей убедиться, что бывают места и похуже Чингфорда.
— Например, Кордова.
— Как там, кстати, дела?
— Моего брата убили в бою.
— Мне жаль.
— Честно сказать, ситуация тупиковая. Теперь все зависит от правительства Великобритании. Сторона, которой удастся получить его признание, получит и кредиты, на которые укрепит войска, чтобы разгромить противника. Потому я и приехал.
— Тебя послал президент Гарсия?
— Бери выше. Я теперь официальный посланник Кордовы в Лондоне. Миранду отозвали.
— Великолепно!
Это была действительно радостная новость. В последнее время Хью сильно раздражало, что человек, похитивший два миллиона фунтов, свободно расхаживает по Лондону, посещает клубы с театрами и получает приглашения на званые обеды как ни в чем не бывало.
— Я привез аккредитации, которые вчера передал в министерство иностранных дел, — добавил Тонио.
— И ты надеешься уговорить премьер-министра поддержать вашу сторону?
— Конечно.
— Но каким образом? — с сомнением посмотрел на него Хью.
— Гарсия до сих пор считается президентом. Великобритания должна поддержать законное правительство.
— Уж слишком шаткие основания. Да к тому же лорд Солсбери сейчас занят совсем другими делами. Ситуация в Ирландии напоминает паровой котел, готовый вот-вот взорваться, так что ему не до какой-то дальней латиноамериканской страны.
Хью не хотелось разочаровывать Тонио, но ему на ум пришла одна идея, и он старался сформулировать ее вслух.
— Ну что ж, моя задача как раз и состоит в том, чтобы привлечь его внимание, — немного раздраженно сказал Тонио, но потом смягчил тон: — Ну ладно, ты прав. В конце концов, ты же англичанин. Скажи, чем, на твой взгляд, можно заинтересовать его?
— Ты бы мог дать британским инвесторам гарантии защиты от финансовых потерь.
— Как именно?
— Точно сказать не могу, я еще не придумал, — ответил Хью, ерзая на стуле.
На полу у его ног четырехлетний Сол строил из кубиков замок. Было странно осознавать, что будущее целой страны решается здесь, на крохотной кухне в дешевом пригородном доме.
— Британские инвесторы вложили два миллиона фунтов в корпорацию, пообещавшую построить гавань в Санта-Марии, и крупнейший из инвесторов — Банк Пиластеров. Все директора корпорации были родственниками или приближенными главаря Миранды, и я не сомневаюсь, что все эти деньги были потрачены на оружие и военные припасы. Нужно их вернуть.
— Но ведь они уже потрачены.
— Верно. Но у семейства Миранды должны быть активы на несколько миллионов.
— В принципе, да. Они же владеют шахтами по добыче нитратов.
— Если ваша сторона победит в войне, то мог бы президент Гарсия передать эти шахты совету акционеров как компенсацию за мошенничество? Тогда эти облигации хотя бы что-то стоили.
— Президент сказал мне, что я могу обещать что угодно, — уверенным тоном ответил Тонио. — Действительно что угодно — в обмен на поддержку Великобританией правительственных сил.
Хью охватило радостное волнение. Перспектива расплатиться по долгам Пиластеров вдруг показалась вполне осуществимой.
— Дай еще подумать, — сказал он. — Прежде чем делать предложение в министерстве иностранных дел, нужно как следует все рассчитать. Я думаю, что смогу убедить старого Бена Гринборна замолвить за тебя слово перед лордом Солсбери. В конце концов, он же должен поддерживать британских инвесторов. Но как насчет оппозиции в парламенте? Мы можем повидаться с Дэном Робинсоном, братом Мэйзи — он член парламента, и он как раз живо интересуется проблемой банковских кризисов. Он одобрил мой план спасения Банка Пиластеров и хочет сам поработать в этой области. Он мог бы заручиться поддержкой оппозиции в палате общин.