Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– Но как же мы могли знать, что правда и что неправда?

Пол рассмеялся:

– Знаешь, по этому поводу я смогу сказать тебе, что я действительно видел женщин, национализированных большевиками: это были школьные учительницы. На их обязанности лежало учить солдат грамоте и брать с каждого солдата клятву, что, когда он выучится, он обучит десять человек своих неграмотных товарищей. Я видел целую дюжину таких женщин на Великом сибирском пути. Они ехали в вагоне, в котором перевозят скот, причем ни у одной из них не было ни одеяла, ни подушек. Под голову они клали простые деревянные чурки. Среди них было несколько случаев азиатской холеры, и они ехали так десять-двенадцать дней, в качестве военнопленных, понимаешь? А в Иркутске их ждал расстрел без суда… А с другой стороны, Банни, я должен сказать, что я провел в Сибири восемнадцать месяцев и не видел ни одного чудовищного или жестокого поступка, совершенного большевиками. Я не говорю, что таких поступков они вообще никогда не совершали. Я говорю только, что ни я, ни те, кто был со мной в отряде, этого не видели. Мне кажется, что теперь это уже вполне установленный факт, подтверждающий на всем громадном пространстве от Владивостока и Архангельска вплоть до Одессы: всюду, где красные совершали те или другие жестокости, расстрелы, – белые совершали их в десять, в сто раз в большем количестве. Но дело в том, что о жестокостях белых в наших газетах ничего не упоминается, и это потому, что эти газеты чересчур бывают заняты рассказами о том, как Ленин убил Троцкого и как Троцкий засадил Ленина в тюрьму.

VI

Встреча с Полом была самым волнующим событием в жизни Банни. Она вызвала переоценку всех его ценностей. Поступки, которые он считал злыми, приобрели вдруг героический характер, а многое из того, что он уважал, сделалось в его глазах бесконечно скучным. Глядя на современный промышленный мир со всеми его несправедливостями, Банни раньше был похож на человека, затерявшегося в дремучем лесу. А теперь его точно подняли из этого леса на воздушном шаре и показали с высоты дорогу из чащи. Все стало так просто и понятно: рабочим нужно было взять в свои руки все отрасли промышленности и пользоваться ими для себя, а не для своих хозяев. И таким способом весь запутанный узел общественных несправедливостей мог быть перерублен одним ударом.

Банни слышал и раньше о таком выходе из создавшегося тяжелого положения, но он казался ему фантастическим и бессмысленным. И вот теперь приехал Пол и рассказал ему, что это было уже фактически сделано. Стомиллионный народ, занимавший одну шестую часть поверхности земного шара, взял в свои руки всю промышленность и сам ею распоряжался и, безусловно, достиг бы успеха, если бы только организованная жадность всего мира сошла с его пути и оставила его в покое.

Банни сел с Полом в автомобиль, и они отправились на нефтяной участок осматривать новый нефтеперегонный завод, этот удивительный предмет искусства.

Спускались сумерки, и белый дым, вылетавший из труб, поднимаясь ввысь, принимал на фоне вечернего неба фиолетовый оттенок. На заводе начинали зажигаться электрические огни – белые, желтые, красные.

Банни, как всегда, когда бывал на этом участке, чувствовал себя немного смущенным. Его право на эти громадные богатства было ему не вполне ясно, и ему всегда казалось, что настанет день, когда Пол отдаст себе наконец отчет в том, что его семью «провели». Но на этот раз такое смущение было очень непродолжительно; Банни вдруг ясно почувствовал, что все его прежние сомнения отошли куда-то далеко-далеко, что все теперь уже было по-иному. Пол никогда уже больше не будет считать себя и своих несправедливо обиженными. Участок Парадиза принадлежал рабочим Парадиза. Великолепный новый нефтеперегонный завод представлял собой вполне созревший плод, который висел на дереве и ждал того момента, когда он будет сорван. «Единственно, что оставалось делать, – это найти кого-нибудь, кто указал бы рабочим на этот плод, – думал Банни. – Если бы Пол не был таким усталым и слабым, он мог бы сделать это сейчас же, и рабочие уже с завтрашнего утра могли бы вести все это дело по своему усмотрению, для себя… Они были бы хозяевами! Вся власть Советам!..»

VII

Банни вернулся в университет, чувствуя, что он «заряжен» этими новыми мыслями. Он то нервно дрожал от радостного возбуждения, то испытывал невольный страх, отдавая себе ясный отчет в том, куда привели его все эти мысли. Инстинкт подсказывал ему, что его идея об экспроприации рабочими всей промышленности Южной Калифорнии не встретит сочувствия среди его товарищей по курсу. Поэтому он ограничился только тем, что сообщил им те новости, которые он узнал о России, о том, что русская революция не представляла собой слепых вспышек жестокости, но была началом нового социального строя.

Питер Нейгл выслушал эту новость с широко раскрытым от удивления ртом. Григорий Николаев сказал:

– Да, оно конечно… но только зачем они засадили в тюрьму моего двоюродного брата?

Рашель Мензис заявила, что они заключили в тюрьмы более тысячи социалистов. А Билли Джордж предложил устроить собрание и пригласить Пола прийти и все им рассказать.

Новость быстро разнеслась по университету, и горячая фантазия товарищей Банни украсила ее всеми подробностями, о которых он умолчал: Банни знаком с одним ярым большевиком, и этот знакомый сделал из него такого же ярого большевика. «Красный миллионер» – его теперь иначе не звали. Студенты и студентки окружали его тесной толпой и заводили с ним горячие споры, нередко принимавшие очень острый характер. Спорившие, наговорив друг другу много резкостей, расходились; но так как все это, по существу, было очень интересно, то они скоро опять приходили, и прения возобновлялись. Банни очутился в самом центре советской пропаганды, так как всякий раз, когда его противники своими аргументами прижимали его к стене, ему ничего другого не оставалось делать, как идти к Полу за новыми фактами и, возвратившись, поражать ими своих противников. Что касается ближайших его товарищей, то они проводили с ним долгие вечера, стараясь убедить его в неосновательности его нападок на то, что со своей точки зрения они считали хорошим.

Условия домашней жизни и хорошее питание не замедлили оказать самое благотворное влияние на Пола, и спустя две недели он мог уже приехать в Энджел-Сити, чтоб встретиться там с одним из своих новых приятелей. Он познакомил с ним также и Банни, и это было новым событием в жизни юного идеалиста.

Гарри Сигер был лет на десять старше Пола и состоял во главе одного маленького промышленного колледжа. Но в последний год войны он передал свое дело одному из своих компаньонов, а сам зачислился в армию, и его отправили в Сибирь, в тот отряд охранников железнодорожного пути, который был оборудован на средства банкиров. Он изъездил этот путь вдоль и поперек, всего насмотрелся, разузнал все то, что можно было узнать, и теперь рассказывал подробно о создавшемся там положении вещей, невзирая на протесты своего начальства – военного и гражданского, на протесты членов торговых и промышленных ассоциаций и всех тех, кто мог оказывать какое-нибудь давление на человека, стоявшего во главе промышленного колледжа Энджел-Сити.

Мистер Росс в это время был по уши погружен в наблюдение за буровыми работами новых скважин, но Банни так настаивал на том, что ему необходимо познакомиться с Гарри Сигером, что он согласился на то, чтобы сын пригласил его вместе с Полом к ним завтракать. Мистер Росс наслушался таких новостей, от которых у него совсем пропал аппетит, и он сидел за столом, не дотрагиваясь ни до одного из поданных блюд. Он пришел в ужас от того, что он слышал, но нельзя было, конечно, ожидать, чтобы под этим впечатлением его ум стал работать в том же направлении, как и ум Банни. Мистер Росс не в состоянии был, конечно, распутать всю путаницу, царившую в мире, да у него и не было ни малейшего желания этим заниматься. Его только испугали известия, что японцы были в Сибири и что наша дипломатия была совершенно, по-видимому, не осведомлена о местонахождении нефти; больше же всего его пугало то, что его сын подпал под влияние всех этих диких, опасных идей.

Так же вот и этот малый, Сигер, – детина шести футов ростом, красивый, как викинг, с густой шапкой поседевших раньше времени волос – результат его напряженной работы. Разумеется, вы не могли отрицать тех фактов, которые он сообщал, не могли заподозрить его во лжи, но – бог мой! – чего ради надо было ему стараться перевернуть вверх дном все установившиеся убеждения и сеять волнения в стране, нападая на правительство? И это за то только, что во время страшной суматохи, царившей во время войны, оно сделало ошибку и не знало потом, как из нее выйти!

Но Банни все же удалось убедить отца пойти вместе с ним на митинг социалистов, на котором должен говорить Гарри Сигер. Митинг происходил в большом холле, в котором собралось более двух тысяч человек, и мистер Росс никогда еще в жизни не видел такого количества «опасных» людей: мужчины с иностранными физиономиями, мрачные, с умными, проницательными глазами, с волосами, падавшими длинными прядями на шею; женщины – с короткими волосами и большими очками на носу; рабочие – угрюмые и сосредоточенные, с крупными, резкими чертами лиц.

О, страшные, страшные люди! И этот Сигер, взвинчивающий всю эту публику до исступления, рассказывавший им о «поезде мертвецов», который он видел на Великой сибирской железной дороге, – более двух тысяч мужчин и женщин, запертых в вагонах, в которых перевозят скот. Это были пленные белых. Белогвардейцы не знали, что с пленными делать, и, заперев их в пустые вагоны, возили по дороге то в одну сторону, то в другую и держали их по нескольку недель на запасных путях до тех пор, пока несчастные не погибали от голода, холода и болезней. А американские войска стояли тут же и кормили этих убийц и снабжали их деньгами и оружием! И все эти гнусности еще продолжаются. Как раз сейчас польские войска двигались по русской территории; они одеты в американские мундиры и убивают американскими снарядами русских рабочих. Что имеет сказать американский народ по этому поводу?

То, что американский народ имел сказать по этому поводу, выразилось таким взрывом оглушительных криков, что у старшего Росса мороз пробежал по спине. Он смотрел на это море человеческих голов, поднятых рук, сжатых кулаков, грозно размахиваемых в воздухе, и прекрасно знал, что все это означало, – никто не мог его провести. Когда вся эта толпа, как один человек, восторженно и громко кричала при каждом упоминании имени Ленина – он знал, что все эти радостные крики относились не к тому, что русский Ленин сделал для России, но к тому, что сделает для Америки какой-то другой, – американский Ленин. «Руки прочь от России!» – этот крик был только отзвуком, эти слова означали: «Руки на „Консолидейтед Росс“!»

В это самое время мистер Росс взглянул на своего сына. Было ясно, что Банни совершенно не разделял страхов своего отца. Он был точь-в-точь таким же, как и вся эта толпа и как вся эта чернь, – возбужденным до последней степени. Он громко кричал: «Руки прочь от России!» – очевидно, или не понимая того, что намеревалась сделать вся эта толпа с «Консолидейтед Росс», или, что еще хуже, относясь к этому совершенно безразлично.

VIII

Небольшая группа красных студентов Тихоокеанского университета тоже присутствовала на этом митинге, и на следующий день только об этом и было разговору. Но из ближайших товарищей Банни идти на митинг никто не захотел, что не мешало им, однако, критиковать теперь речи всех тех, кого они не слышали. Их слова заставляли Банни кипеть негодованием. Все эти глупости о национализации женщин, о десятках миллионов жертв большевизма! Как можно было допускать, чтобы в стенах университета произносилась такая ложь? И не предпринималось никаких средств, чтобы с этим бороться.

Банни поделился своим негодованием с Питером Нейглом, и тот пошел домой посоветоваться со своим отцом, а вернувшись – объявил, что он охотно готов работать в качестве издателя студенческой газеты – для того чтобы этим путем выяснить истину.

В тот же вечер устроили митинг, на который собрались все университетские заговорщики, и очень быстро были собраны по подписке требуемые для начала дела деньги – тридцать долларов. Потом большинством голосов решено было издавать еженедельную газету в четыре страницы под заглавием «Расследователь». Далее, так как все находили, что о том, что происходило в России, и о ее задачах лучше всех был осведомлен Гарри Сигер, то Рашель Мензис поручено было написать в виде фельетона интервью с этим последним. Другому юному мятежнику было предложено собрать все факты и слухи, касающиеся секретных выдач из студенческого фонда наемным атлетам, содействующим славе Тихоокеанского университета. Что касается Банни, то ему, как более других осведомленному в области общественных вопросов, поручено было написать передовую статью на тему, касающуюся университетского снобизма, упомянув о том факте, что один из студентов – индус, юноша исключительных способностей и знаний, получил при баллотировке черный шар; исключительно только вследствие своего индусского происхождения.

Питер Нейгл оседлал своего любимого конька и просил поместить его поэму, в которой он осмеивал Бога. Это предложение вызвало шумные протесты, в которых указывалось на неуместность и некультурность затрагивать те или другие религиозные темы. Но Питер продолжал настаивать на своем. Издатель он или нет? Если да, то он имел право это напечатать, будучи вполне солидарен с теми, кто считал религию «опиумом для народа». Питера поддерживал Билли Джордж, настаивавший на том, что новая газета должна затрагивать все решительно современные темы. В конце концов «Расследователь» был написан, проредактирован, сдан в набор и напечатан. Из типографий принесли листки, совсем еще влажные и мягкие, напоминавшие собой саранчу, только что вылезшую из своих кукол. Но на следующее утро они будут совсем уже сухи. А до тех пор: «Тсс! Никому ни слова!»

Но каким же способом раздавать все эти листки? Мнения по этому вопросу расходились. Банни со своими взглядами и размахом большого барина предлагал раздавать их даром. Но Рашель, со слов своего отца, который, помимо своего портновского дела, состоял еще литературным агентом социалистической партии Энджел-Сити, – заявила, что газету обязательно нужно продавать. Иначе публика будет к ней относиться без всякого уважения. «Все то, за что заплачено наличными деньгами, будет обязательно прочтено», – сказал папа Мензис со свойственной ему еврейской проницательностью, а его дочь прибавила с чисто социалистической горячностью:

– Если мы искренне верим в свое дело, то, конечно, не остановимся перед тем, что, может быть, дадим этим повод немножко над нами посмеяться.

Это было в своем роде призывом к мученичеству, и, после некоторых колебаний, все они дали свое согласие.

Таким образом, на следующий день около восьми с половиной часов утра площадь перед университетским зданием представляла собой зрелище, подобного которому никто из студентов Тихоокеанского университета еще ни разу не видел с самых первых дней существования воскресной школы методистов: владелец нефтяного поля Росс-младший, единственный сын и наследник мистера Росса-старшего, взобравшись на скамейку и держа в руках целый ворох газет, весело кричал:

– «Расследователь»! Первый выпуск «Расследователя»! Пять центов номер!

Покупала ли публика новую газету? О! Нарасхват. Банни так окружили, что он не успевал давать сдачу. И с каждой минутой публика все прибывала, и скоро образовалась целая толпа. И толпа эта все росла. Со всех сторон к ней бежали мужчины, женщины. Что случилось? Несчастье? Драка? Те, кто купил уже газету, выбирались из толпы и сами становились центром любопытных, которые задавали им массу вопросов и старались заглянуть в приобретенные ими листки.

Все это продолжалось в течение десяти-пятнадцати минут, пока в дверях главного здания университета не появилась представительная и важная, с золотыми очками на носу, фигура Реджинальда Сквирджа, декана университета. Спокойный и величественный, он направился к толпе и спокойным, величественным тоном приказал газетчику-миллионеру следовать за собой. Дойдя с ним до своего кабинета, он велел ему там подождать, а сам опять вышел на улицу и скоро вернулся с Питером Нейглом. Потом опять вышел, и на этот раз его добычей был Григорий Николаев. За ним один за другим вернулись его помощники, ведя с собой остальных преступников.

Сколько было продано всего экземпляров – никто хорошенько не знал. Нераспроданные экземпляры были сложены в углу кабинета декана, и если кто их потом и подсчитал, то о результате этого подсчета никому не было сказано. Во всяком случае, распроданных экземпляров было вполне достаточно для того, чтобы взбаламутить всех жителей. «Читали вы новую газету?» – «Есть у вас хоть один экземпляр?» – «Дайте мне прочесть!» Весь день только это и слышалось. Цена отдельного номера возросла до одного доллара, а поздно вечером некоторым удавалось их продавать по два и даже по три доллара.

Один из номеров попал в издательство «Вечерний шум», одну из наиболее распространенных газет Энджел-Сити, выходившую пятью изданиями в день. И вот во втором издании, вышедшем около двенадцати часов дня, на первой странице было напечатано большими буквами:

ГНЕЗДО КРАСНЫХ В УНИВЕРСИТЕТЕ!
БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ПРОПАГАНДА
В ТИХООКЕАНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ!


Под таким заглавием была напечатана статья, заключавшая целых два газетных столбца и передававшая содержание «Расследователя». В ней сообщалось об из ряда вон выходящем факте найма атлетов для университета, передавался полностью весь текст сатирической поэмы, осмеивающей божество, и – увы! – только очень кратко намекалось на то, что Гарри Сигер рассказывал о Сибири. Несколько часов спустя вышли соперники: «Вечерний шум», «Вечерний болтун», «Вечерний ревун» с массой новых подробностей, из которых одни были почерпнуты из телефонных разговоров, другие «состряпаны» в издательских конторах.

«Вечерний болтун» объявлял:

КРАСНЫЙ ЗАГОВОР
В ТИХООКЕАНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ ОТКРЫТ


Дальше шло подробное описание всех действий полиции, занятой разыскиванием тех русских агентов, которые воспользовались Тихоокеанским университетом для распространения своей пропаганды печатным путем. Что же до «Вечернего ревуна», который занимался всеми подробностями, касавшимися главных действующих лиц, то он поместил портрет лидера заговорщиков с надписью:

КРАСНЫЙ МИЛЛИОНЕР
В ТИХООКЕАНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ,
СЫН НЕФТЯНОГО МАГНАТА, СТОИТ ЗА СОВЕТЫ!


Этим издатель совсем побил своих соперников. Получить портрет ему удалось очень ловким маневром. Он послал спешно одного из своих агентов в дом Росса к тете Эмме с известием, что Банни только что получил первую награду в науках и что требовалась его фотографическая карточка. И бедная леди была так взволнована этим радостным известием, что посылала три раза своего человека на тот угол, где стоял обыкновенно газетчик, чтобы посмотреть, не вышел ли номер, сообщающий о полученной Банни награде.

IX

При обычном течении событий волнение, вызванное появлением на свет новой университетской газеты, улеглось бы через какие-нибудь полтора суток, не больше. На следующее утро газета сообщила бы о том, что университетские власти газету закрыли, а еще через день на всех их первых листках красовались бы объявления о новых изумительных событиях жизни Энджел-Сити: о «разводе той или другой звезды кино», о «бегстве жены известного магната с преподавателем ее сына» и многое в этом роде. Но судьбе угодно было помучить красных студентов Тихоокеанского университета.

На следующий день, после того как они удостоились получить громкую «известность», грузовик, полный разного рода взрывчатым материалом, двигавшийся по Уолл-стрит, в силу обычной в таких случаях небрежности вожатого столкнулся с каким-то другим грузовиком, и произошел страшнейший взрыв. Это случилось как раз против здания банкирской конторы «Морган и К°», и двенадцать человек из проходившей по улице публики было убито. Немедленно после взрыва банкиры призвали знаменитого американского сыщика и поручили ему расследовать этот таинственный случай. Знаменитый сыщик оказался настолько талантливым, что тотчас же сообразил, что если этот взрыв окажется делом простой случайности, то он не получит почти ничего; если же можно будет доказать, что это проделка большевиков, то его ждут несколько сотен тысяч долларов. А в силу этого после трехминутного обследования дела он заявил, что это, без сомнения, дело рук большевиков.

И рассыпались по всему свету толпы шпионов и агентов сыскной полиции, преисполненные самой горячей жаждой деятельности, знавшие, что если им удастся или найти, или выдумать какой-нибудь ключ к разгадке тайны, то состояние их обеспечено. Волна этой погони за разгадкой таинственного события перекатилась из Америки в другие страны, и два-три года спустя газеты все еще сообщали о тех или других новых попытках, предпринимаемых в этой области. Несчастные заключенные, томившиеся в польских и румынских тюрьмах, продолжали подвергаться всякого рода пыткам, в то время как жадные до всякого рода волнующих известий читатели газет ждали с лихорадочным нетерпением обещанных им разоблачений.

Что касается газет Энджел-Сити «Вечерний шум», «Вечерний ревун» и «Вечерний болтун», то положение их было такое: если они сумеют найти связь между большевистским заговором Тихоокеанского университета и взрывом бомбы на Уолл-стрит, то их ждет сумма в несколько сотен долларов, которую им даст продажа добавочных выпусков. Если же они сделать этого не сумеют, то эта сумма достанется какому-нибудь более ловкому сопернику. В силу этого газета «Вечерний ревун», вспомнив о результате часового размышления о том, что в «Расследователе» упоминалось имя Гарри Сигера, и убедившись при помощи агентов американской охранной лиги, что на последнем митинге этот Сигер яростно нападал на фирму «Морган и К°» и предсказывал ей в недалеком будущем разные ужасы, – выпустила новый, третий «вечерний» выпуск, появившийся на улицах Энджел-Сити около часу дня.

О БОМБЕ ЗНАЛИ ЗАРАНЕЕ КРАСНЫЕ
ТИХООКЕАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА.
ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ
СОВЕТСКИХ АГЕНТОВ ЗДЕСЬ


– Вот что значит уметь пользоваться случаем, – сказал с улыбкой тот сотрудник «Вечернего ревуна», который доставлял газете главнейшие сенсационные новости. Он хорошо знал свое дело, и к концу дня в контору издательства уже входил почтенный ветеран войны и подтверждал, что несколько дней тому назад он слышал, как Гарри Сигер, с которым он встретился на одном из митингов, произнес следующую фразу: «Запомните мои слова и внимательно следите за газетами. Через три дня, самое большое, вы прочтете, что фирма Моргана здорово поплатилась за преступления, совершенные ею во время войны». К этому ветеран прибавил, что он не сомневается в верности этого пророчества Сигера, потому что он тогда же слышал, как Сигер, разговаривая с кем-то по поводу вторжения поляков в Россию, – вторжения, которое достигло тогда своего апогея, сказал: «Запомните мои слова и следите за газетами: через три дня вы прочтете, что польские войска отошли от занимаемых ими позиций». Так именно и случилось.

Непосредственно перед этим событием дверной замок в кабинете Сигера в промышленном колледже был взломан инструментами детективов и патриотов, а в ночь того дня, когда взорвалась бомба, они проникли туда с топорами, и Гарри Сигер, придя туда утром, нашел все ящики своего стола, а также и ящики многих студентов разгруженными на полу, а все бумаги – порванными и растоптанными тяжелыми, подкованными гвоздями, сапогами патриотов. Они нагрузили целую повозку всеми этими порванными рукописями и предстали обличителями тех «ужасов», которым Сигер обучал своих студентов. Подумать только, что, вместо того чтобы заставить их писать: «Быстрая рыжая лиса перепрыгнула через ленивую собаку», или что-нибудь в этом роде, он диктовал им слова, от которых мороз пробегал по коже каждого истинного патриота: «Все люди созданы свободными и равноправными», или еще того хуже: «Дайте мне свободу или лишите меня жизни».

X

Только очень немногие студенты Тихоокеанского университета серьезно думали, что их красные товарищи были ответственны за взрыв бомб на Уолл-стрит. Но они знали, что эти их «неразумные» товарищи были дурно направлены теми мрачными типами, которые, весьма возможно, принимали участие в заговоре. Равным образом они знали, что красные предали университет весьма некрасивой огласке. В результате к красным все приставали с расспросами и донельзя им надоедали. Потом их поодиночке вводили в кабинет декана и подвергали перекрестному допросу, который вели не один только председатель мистер Каупер и декан Сквирдж, но и разного рода джентльмены, – представители учебного округа, судебного ведомства, тайной полиции, патриотических издательств, союза общественной охраны и информационного бюро бывшего посла давно уже не существующего русского правительства.

Когда обо всем этом узнал Банни Росс, то произошел новый казус. Будучи сыном богатого человека, Банни привык пользоваться своими правами и на первый вопрос, предложенный ему одним из лиц, находившихся в кабинете декана, спросил:

– Скажите, кто вы и какое имеете отношение к данному делу?

– Послушайте, Росс, – сказал декан Сквирдж, – если дурные люди угрожают благоденствию нашей страны, то не можете же вы желать оказывать этим людям покровительство?

– Зависит от того, что вы подразумеваете под словом «дурные», – возразил Банни, – если вы назовете дурными тех, кто старается говорить правду, то я сочту своим долгом всеми своими силами им помогать.

– Все, что нам нужно знать, – это чтобы вы сказали все, что вам известно о некоем Поле Уоткинсе.

Дело обстояло, очевидно, так: одно из двух, или Банни должен подчиниться перекрестному допросу детективов, или все они будут подозревать, что он скрывает какие-то тайны, касающиеся Пола. Поэтому он сказал:

– Пол Уоткинс – мой лучший друг. Я знаю его уже восемь лет. Это самый честный, прямой человек из всех, каких я когда-либо встречал. Он недавно вернулся домой совсем больным, прослужив полтора года в Сибири. Он мог бы обратиться к правительству с просьбой о выдаче ему пайка, но он слишком горд для того, чтобы это сделать. Он рассказывал мне только о том, что видел своими глазами, и я верю каждому его слову и буду говорить об этом всем и каждому, как в стенах университета, так и в городе, и никто не может мне этого запретить.

Этим дело кончилось, и на этот раз Банни не понес никакого серьезного наказания. Они решили проучить менее богатых заговорщиков, и в первую голову – Питера Нейгла, считавшегося главным виновником, так как его имя как редактора красовалось на первой странице газеты. Питеру предложили отказаться от всех его издевательств над Богом, но он поклялся Богом, что этого не сделает.

В результате в «Вечернем ревуне» появилась статья под заглавием:

КРАСНЫЙ СТУДЕНТ
ИСКЛЮЧЕН ИЗ УНИВЕРСИТЕТА


Питер простился с товарищами и просил их не беспокоиться о его судьбе. Он будет заниматься ремеслом и когда-нибудь сумеет отомстить обществу. А когда он накопит достаточно денег, то будет издавать свою собственную газету и писать там все, что ему вздумается.

Потом настала очередь Рашель Мензис. Банни предупредил ее относительно агентов тайной полиции, и она обещала быть при них совершенно спокойной. Но агенты все же сумели вывести ее из себя и довести до нервного расстройства. Какое участие принимал ее отец в этом заговоре? Они имели доказательства, что ее отец, папа Мензис, родился в Польше, и при новых законах этого было совершенно достаточно, чтобы, не считаясь ни с вашими убеждениями, ни с вашей деятельностью, схватить вас, посадить на пароход и отправить на родину, оставив вашу семью умирать с голоду, если она не сумеет сама себя пропитать. Вам не предоставлялось права обращаться к суду, и ждать помощи вам было неоткуда… А затем Рашель была поставлена в известность, что всякий, кто возвращается в Польшу в наши дни с «красным билетом», не подлежит уже никакому суду: его просто ставят к стенке и расстреливают.

Все эти речи довели, разумеется, бедную девушку до слез. Она рыдала, уверяя всех этих чужих людей, что ее отец был социалистом, а не коммунистом, но что это значило для таких патриотов? В отчаянии Рашель телефонировала Банни, и он вскочил в свой автомобиль и помчался к председателю Алонзо Кауперу в его частную резиденцию, что было, между прочим, против установленного в университете этикета. Не дав времени мистеру Кауперу высказать свой взгляд на дело, он поставил ему свои собственные условия. Он готов отказаться от публичной пропаганды, пока он будет оставаться в стенах университета. Но если университетские власти допустят высылку мистера Мензиса на родину в наказание за то, что его дочь написала отчет о лекции, то тогда он, Банни Росс, будет действовать иначе и употребит отцовские деньги на то, чтобы, перед тем как оставить университет, дать этому делу самую широкую огласку.

Мистер Каупер покраснел до самых корней своих седых волос, выслушивая заявление о весьма откровенном шантаже.

– Молодой человек, – сказал он, – вы совершенно упускаете из виду тот факт, что университетские власти ничего не могут сделать против тех или других решений правительства.

– Доктор Каупер, – отвечал Банни, – я многому научился у своего отца и прекрасно знаю, что, если вы скажете этим идиотам, что желаете, чтобы они это дело прекратили, они его прекратят. И я хочу еще вам сказать, что хотя я никогда еще не встречался с мистером Мензисом, но знаю хорошо его дочь, и она часто передавала нам о его взглядах и убеждениях, и все они сводились к одному – к вере в демократию и народное образование. И все советы, которые он нам присылал с дочерью, касались этой именно области. Он принадлежит к правому крылу социалистической партии и не сочувствует большевистскому движению. Я вам все это говорю для того, чтобы вы знали того человека, которого собираются выслать из Америки.

Оказалось, что доктор Каупер действительно знал папу Мензиса очень мало и очень был доволен, что Банни сообщил ему все эти подробности. Как это ни комично, но дело в том, что помимо того чувства, которое он должен был официально испытывать, старый джентльмен испытывал еще нелегальное любопытство к тем странным новым идеям, которые покорили этого юного миллионера. И Банни принялся рассказывать ему о Поле Уоткинсе и о Гарри Сигере, о том, что они собой представляют, что видели в Сибири и что думали по этому поводу и они, и сам он, Банни. Доктор задавал наивные, детские вопросы, усиленно стараясь все понять, и Банни прочел ему целую лекцию о большевизме и социализме, продолжавшуюся без малого два часа. В конце концов молодой миллионер был отпущен домой, причем доктор дружески похлопал его по спине и обещал ему, что до тех пор, пока он, Каупер, будет оставаться во главе университета, папа Мензис может быть совершенно спокойным: его никуда не вышлют. При этом старый джентльмен счел все же нужным предупредить Банни, что если такой зрелый ум, как его, мог иметь дело с опасными новыми идеями, будучи достаточно хорошо для этого «вооруженным», то незрелые умы студентов ни в коем случае не должны их касаться.

XI

Свидание и разговор Банни с Генриеттой Эшли оказались в действительности менее болезненными, чем этого ожидал юный Росс. Может быть – потому, что она скрыла свое огорчение под маской достоинства.

– Мне все это грустно, Арнольд, но я начинаю бояться, что в вашей натуре есть нечто, что удовлетворяет такого рода гласность.

Банни старался вооружиться смирением и безропотно перенести этот выговор, но не мог этого сделать: что-то было в нем, что протестовало против образа мыслей Генриетты. А когда у вас является протест против образа мыслей данной молодой особы, то все ваши романтические фантазии, связанные с ее образом, бледнеют.

Дома его ждал ряд новых неприятностей. И прежде всего тетя Эмма. Бедная тетя Эмма! Она была в отчаянии, плакала и чувствовала себя совершенно сбитой с толку: Банни не получил награды! Тетя Эмма была почему-то глубоко убеждена, что в университете раздавались награды и что Банни обязательно получил бы одну из них, если бы не стоял за красных. Эта ужасная опасность большевизма! И где же? Не дальше как у них же в доме! Тетя Эмма наслушалась самых страшных историй от тех лекторов, которые читали в женском клубе, и она никогда-никогда не думала, чтоб эти посланники Сатаны могли соблазнять ее дорогого, ее ненаглядного племянника…

– Берегись, тетечка! – прервал ее Банни со смехом. – Кто знает, может быть, теперь будет твоя очередь.

А потом Берти. О, Берти была в диком неистовстве. Она получила приглашение на вечер к Асертон-Стюартам, с которыми ей так хотелось сойтись. Но разве она теперь поедет? Разве она может показаться в светском обществе? Всякий раз, как ей удавалось достигнуть желаемого успеха в обществе, являлся Банни и все портил какой-нибудь выходкой. А теперь произошло нечто совсем уж отвратительное, доказывавшее всю низменность его вкусов.

И наконец, сам мистер Росс. Но он был точно каменный, не сказал ни единого слова, не задал ни единого вопроса, и когда Банни принялся было ему объяснять, как все произошло, он остановил его со словами: «Ладно, сынок, объяснять нечего. Я знаю, как все это было». И это было совершенной правдой, – он знал Пола и Гарри Сигера, а мысли его сына были ему понятны и близки. Кроме того, он знал трагедию жизни и то, что каждому поколению свойственно делать те или другие ошибки.

В университете шум, произведенный всей этой историей, затих очень быстро. Прошло несколько дней, и товарищи Банни уже весело над ним подтрунивали. Все это было не более как шутка. Но вскоре выяснилось, что эта «шутка» имела серьезное последствие: мистер Дэниэл Уэбстер-Ирвинг получил письмо от председателя Каупера, любезно уведомлявшего его заранее о том, что его контракт с Южным тихоокеанским университетом на следующий год возобновлен не будет. Преподаватель с грустной улыбкой показал это письмо Банни. Юный идеалист пришел в страшное негодование и решил немедленно ехать к почетному доктору и вторично постараться подействовать на него угрозой легкого «шантажа». Но мистер Ирвинг не позволил ему этого делать: все равно всегда можно было найти тысячу способов сделать жизнь учителя несчастной. Он возобновит свои связи с агентурами, доставляющими места, напишет целую массу писем и перекочует с этого «пастбища» на какое-нибудь другое.

– Если я предприму все эти меры, то, несомненно, что-нибудь да получу. У них очень хорошо все организовано, и мое исключение отсюда, может быть, еще окажет мне пользу.

– Но каким образом они до вас добрались? Как вы думаете, мистер Ирвинг?

– В конце концов это должно было случиться, – ответил преподаватель, – у них чересчур много шпионов.

– Но мы были ведь так осторожны! Мы ни разу не произнесли вашего имени ни при ком, как только в самом близком своем кружке.

– Очевидно, среди этого вашего «близкого» кружка тоже был шпион.

– Как? Из числа студентов?!

– Разумеется.

Сказав это и прочтя на лице Банни выражение полнейшего недоумения, мистер Ирвинг с улыбкой поискал что-то в своем ящике и достал маленькую сложенную бумажку: это была вырезка из газеты.

– Мне ее передал недавно один мой знакомый, – сказал он, протягивая бумажку Банни.

Это был недельный бюллетень из газеты «Американская лига», органа пропагандной организации деловых людей Энджел-Сити. В нем говорилось о работе их агентов в разного рода учреждениях, в университете и высших школах, агентов, работавших там в качестве студентов, для того чтобы наблюдать за преподавателями и студентами и доносить о каждом намеке на «красную опасность». Лига хвасталась тем, что у нее был капитал в сто шестьдесят тысяч долларов в год.

Еще новое столкновение с тяжелой действительностью, новый удар, обрушившийся на голову юного идеалиста. Банни сидел молча, перебирая в голове членов их маленького студенческого кружка. «Кто мог это сделать? Кто?» – мысленно спрашивал он себя.

– Разумеется, только кто-нибудь из очень красных, – сказал мистер Ирвинг, угадав его мысли. – Дело обычно происходит так: доверенный агент горит нетерпением что-нибудь выведать и донести, и в тех случаях, когда материал накапливается туго, сам начинает торопить события. Вот почему шпионы почти всегда становятся провокаторами. Отличительная их черта – это то, что они очень много говорят и ничего не делают. Допустить, чтобы на них указывали потом как на лидеров, они, конечно, не могут.

– Боже мой! – воскликнул Банни. – Да ведь он как раз обещал нам продавать газеты, а когда настало время, то его нигде не могли найти.

– Кто этот «он»?

– Билли Джордж. Мы никогда не были для него в достаточной степени красны. Это он подбил Питера Нейгла напечатать свою дурацкую поэму. Сам же вышел совсем сухим из воды. О его участии в скандале ни разу даже и не упоминалось.

Мистер Ирвинг улыбнулся:

– Да, мистер Росс, теперь вы познакомились с белым террором на практике. Это поможет вам разобраться в мировой истории. К счастью, вы богаты, а потому для вас это кончилось шуткой. Но не забудьте того, что, если бы вы были каким-нибудь бедным русским евреем, вы бы сидели сейчас в тюрьме, приговоренным к уплате десяти тысяч долларов и к заключению на десять или даже двадцать лет. А если бы вы жили в Польше, Финляндии или Румынии, то вы и вся ваша кучка были бы расстреляны и закопаны в каком-нибудь рве уже с неделю назад.

Глава двенадцатая. «Сирена»

I

Снова настала весна. Банни кончал второй курс в Тихоокеанском университете. Но нежного пушка на персике уже не было: то обаяние, которым пользовался университет в глазах Банни в первое время, давно уже испарилось. Он знал теперь, что большинство лекций были очень скучны и что приходилось заучивать массу фактов, в сущности маловажных и неинтересных, в которых не было никаких новых, оригинальных идей. Единственно, что за это время он приобрел, – это сведения о многих интересных книгах. Но прочесть их он прекрасно мог и дома. И Банни спрашивал себя: стоило ли ему оставаться в университете еще и на следующий год?

В Парадизе дело обстояло, в общем, лучше. Пол снова принялся за свою работу в качестве старшего плотника компании. Силы его почти совершенно восстановились, и он хорошо зарабатывал. Руфь снова была счастлива. У нее было несколько ухаживателей, но она ни на кого не обращала внимания, занятая исключительно своим удивительным братом. Пол опять прилежно занимался научными вопросами, но теперь это не была биология. Все его деньги уходили на те журналы, брошюры и книги, в которых разбирался рабочий вопрос, говорилось о борьбе рабочего класса. Из вернувшихся с фронта солдат, живших в окрестностях Парадиза, многие были совершенно такого же мнения о войне, как и Пол, и два раза в неделю они все собирались у него, прочитывали вслух какую-нибудь статью и сообща ее обсуждали.

Постепенно домик на ранчо Раскома превратился в «большевистское гнездо», как прозвали его газеты Энджел-Сити. Не все рабочие были солидарны с Полом по вопросу о тех или других тактических приемах, но все безусловно сходились на том, про между капиталом и трудом ничего не было общего, что борьба между ними была неизбежна. И они не делали из своих взглядов никакой тайны – иногда перекидывались словечком во время самой работы, иногда говорили об этом в кругу товарищей в часы завтраков, обедов, и эхо таких разговоров разносилось далеко по округе. Мистер Росс обо всем этом, конечно, знал, но ничего против не предпринимал, – его рабочие всегда пользовались полной свободой говорить, что им вздумается, а сам он полагался всецело на судьбу. В сущности, он вряд ли и мог бы что-нибудь сделать, так как все в округе знали, что молодой владелец Парадиза, его сын и наследник, был одним из наиболее красных среди тех, кто имел обыкновение собираться у Пола.

Уже с самого начала войны Союз нефтяных рабочих был организацией, признанной властями, и, согласно постановлению правительства, с ним считались. Но теперь рука дяди Сэма начала слабеть; идеалист-президент лежал больной в Вашингтоне, и в Энджел-Сити начинали раздаваться голоса, желающие возврата к «доброму старому времени».

Срок контракта работы заканчивался в последние месяцы того года, на этом вертелись все разговоры рабочих как среди красных в домике Пола, так и среди всех остальных, и над головою Банни нависла туча новой забастовки.

В душе мистера Росса не остывало страстное желание, чтобы его сын серьезно заинтересовался делами компании и ее все развивающейся деятельностью. И Банни, постоянно чувствуя эту непрестанную заботу отца, заставлял себя внимательно просматривать все месячные отчеты, расходы и доходы, ходил на буровые работы и вел долгие беседы с управляющим. Всего несколько лет тому назад каждая новая нефтяная скважина была для него самой интересной вещью на свете; но теперь обстоятельства так изменили его внутренний мир, что новые скважины его совершенно не радовали. Все они были теперь в его глазах абсолютно одинаковыми. № 142 дала шестьсот тысяч долларов, а № 143 – всего четыреста пятьдесят тысяч долларов. Но какую это делает разницу, если все, что вам предстоит сделать с этими ста пятьюдесятью тысячами лишних долларов, – это только пробурить новую скважину?!

Ответ мистера Росса был вполне определенен: «Мир нуждается в нефти». Но когда вы смотрели на этот мир, то вы видели только, что колоссальные массы народов стремились перебраться с одного места на другое, и всюду им было нисколько не лучше, чем дома. Так для чего ж это все? Но этого, разумеется, Банни не мог сказать своему отцу, все это не входило в область его разумения.

И Банни учился таить в себе все подобные мысли – и все эти теории классовой борьбы, о которых он узнавал от Пола, и слухи о забастовках, о которых он читал в газетах нефтяных рабочих. А с отцом он отправлялся удить рыбу, и они делали вид, что им так же хорошо, как и раньше, – в этом уединении, среди красот окружавшей их природы. В действительности же мистер Росс стал чересчур тяжел на подъем, и чересчур болели его суставы, для того чтобы он мог испытывать особенное удовольствие, карабкаясь с одного берегового утеса на другой.

II

Пасхальные каникулы Банни проводил в Парадизе, и как раз в это время на участок приехал и Вернон Роско. Он заезжал туда и раньше, но Банни был все это время в Энджел-Сити и видел его только раз мельком, в городской конторе, среди деловой суматохи и толпы. У него осталось только общее впечатление чего-то колоссального: громадного лица, громового голоса. Отец Банни говорил, что сердце у Вернона тоже было очень обширно, но в этом его сыну не было еще случая убедиться. Мистер Роско похлопал только его ласково по спине и назвал его Джим-младший. И вот теперь он приезжал в Парадиз. Но еще раньше его туда примчался горячий ветер пустыни, изредка посещавший эти места. Как правило, летняя жара вполне терпима в Парадизе, вечера и ночи там всегда прохладные. Но два или три раза в год на всю эту местность налетает жгучий ветер и превращает окружающий вас воздух в раскаленную атмосферу пустыни. Получается такое впечатление, точно чья-то пылающая рука схватила вас за горло и душит. «Сто пятнадцать градусов в тени, а тени нигде нет», – обыкновенно говорят в таких случаях нефтяные рабочие, которым приходится проводить целый день на солнце. Самое худшее – то, что этот жгучий ветер дует не переставая и днем и ночью, и воздух в домах так накаляется, что в течение нескольких дней вам кажется, что вы живете в горячей печке.

«Нефтяной магнат», как называли газеты Вернона Роско, выехал из Энджел-Сити после обеда и прибыл в Парадиз около двенадцати часов ночи. Отец с сыном сидели в ожидании его на веранде. Он их издали увидел, и его могучий голос заглушил шум машины:

– Алло, Джим! Алло, Джим-младший! Черт возьми, что это вы мне устроили?! Клянусь богом, Росс, я никогда еще не испытывал такой убийственной жары. Неужели же и завтра будет такое же пекло? Я уж думаю, не повернуть ли мне лыжи и не бежать ли отсюда прочь?

Он вышел из автомобиля и направился к веранде. Его красное лицо было так же кругло, как месяц, который освещал его большую, почти совсем лысую голову. Он снял свой пиджак и крахмальную рубашку и был в одной нижней, розовато-красной шелковой сорочке. Ни о какой благодетельной испарине не было, конечно, и речи: в этой атмосфере раскаленной пустыни вы испытывали только сухой жар, и как бы долго ни стояли под направленной на вас струей воды – через две минуты ветер совершенно высушивал и ваше платье, и вас самих.

– Алло, Верн! – приветствовал мистер Росс гостя.

А Банни спросил:

– Как вы поживаете, мистер Роско? – и поспешил взять и сжать руку магната, чтобы тот не успел схватить его пальцы и расплющить их своей мощной лапой.

В былые времена мистер Роско был живодером в Оклахоме и обладал такой физической силой, что про него рассказывали, как, поймав однажды конокрада, он согнул его так, что сломал ему спину. И до сих пор, несмотря на валы жира, которые на нем наросли, он все еще был силен как бык.

– Чувствую себя совсем как в аду, – ответил он на вопрос Банни и, обращаясь к его отцу, спросил: – Джим, как ты думаешь, уезжать мне обратно или оставаться?

– Необходимо остаться, – сказал мистер Росс. – Я не стану начинать разработку нового участка, прежде чем ты его не осмотришь. В крайнем случае мы посадим тебя на лед.

– А что мое пиво? Внеси его сюда, Куно! – обратился он к стоявшему в дверях и ухмылявшемуся японцу. – Принеси мне его сюда полное ведро. Или лучше – не ведро, а бочонок. Полный бочонок. У меня там несколько таких бочонков в автомобиле. А слышали, какую штуку выкинул Пит О’Рейли? Перевез через границу в своем автомобиле целую громадную корзину с бутылками виски. Он рассказывал мне, что она обошлась ему в сто долларов четверть. Боже мой, Джим, и как только ты можешь выносить такую жару?! Что ты делаешь?

– Пью лимонад вместо пива, – ответил мистер Росс.

Его сын настоял на такой замене одного напитка другим, и мистер Росс этим очень гордился.

– Ну, это не для меня, – сказал Роско. – О, черт побери, я забыл приказать достать свою резиновую ванну. Тут ведь нет женщин, Джим?

Говоря это, мистер Роско сбросил свои ботинки и брюки и сел под струю электрического веера.

– От этой проклятой штуки несет, кажется, только еще большим жаром, – заявил он через минуту и, посмотрев на Банни, сказал: – Так вот он, наш юный большевик! Но где же красное знамя? Я его что-то не вижу.

Банни, который через два месяца должен был достигнуть совершеннолетия (внушительный возраст!), очень не любил шуточек этого рода, но Роско был его гостем, и ему ничего другого не оставалось, как улыбнуться.

– Между прочим, дитя, ты написал очень хорошую передовую статью. И она оказалась весьма полезной в некоторых моих деловых переговорах. Заходи как-нибудь в мою контору, и я познакомлю тебя с одним переряженным советским комиссаром. Дело в том, что они стараются продать мне концессии на Урале. «Черт бы вас побрал, да разве есть на свете такое место?» – спросил я этого комиссара. Но оказалось, такое место действительно есть, и мы стали вести переговоры. Они все хотели подействовать на меня словами о всяких там их братских чувствах, а я им сказал, что я все это знаю и что младший член нашей фирмы в курсе всех их дел. «Взгляните вот на это», – сказал я и показал им студенческую газету. И с этих пор мы с ним товарищи!

III

Спустя несколько минут товарищ Роско в ярко-зеленой пижаме отправился спать во двор, где ему поставили кровать около самого фонтана. В пять часов утра его разбудили, и он с мистером Россом, геологом и инженером отправился осматривать участки и вернулся домой, едва только солнце начало слепить ему глаза, вернулся запыхавшийся, еще более вчерашнего негодующий на жару. Вместо завтрака он потребовал себе пива и принялся охать и стонать по поводу того, что с ним будет, когда весь запас этого пива кончится?!

Мистер Росс и Банни убедили его не трогаться в путь раньше вечера, и они втроем отправились говорить о делах в одну из жилых комнат, тщательно заперев все двери и окна.

Но солнце жгло и крышу и стены, и каждые десять минут магнат вскакивал с места, смотрел на термометр и разражался потоком самых красноречивых слов из репертуара живодеров и мясников. Вскоре он дошел до полного исступления и объявил, что не может быть, чтобы не нашлось какого-нибудь способа охладить дом. Черт побери, пусть притащат пожарную кишку и зальют всю комнату! Но на это Банни, который интересовался физикой, сказал, что это только переменило бы климат пустыни на климат побережья Конго. Тогда мистер Роско посоветовал полить из пожарной кишки внешние стены дома и крыши. Банни позвал садовника, и через несколько минут струи воды из нескольких опрыскивателей забарабанили точно потоки ливня по двери и окнам их комнаты.

Но и этого оказалось мало, и мистер Росс телефонировал заведующему металлической мастерской и спросил его, сможет ли он немедленно сделать чертеж холодильника больших размеров, а на его утвердительный ответ велел бросить всякую другую работу и соорудить такой холодильник, пообещав рабочим по лишнему доллару в том случае, если они сумеют сделать его в один час. Скоро явилось четверо рабочих с платформой и большим металлическим ящиком с двойными стенками, вышиной во всю комнату. Утвердив на платформе вентилятор, они принесли приблизительно полтонны колотого льда и два мешка соли, и через несколько минут термометр показывал в тех местах, которые находились в районе ветра, дувшего из вентилятора, – нуль градусов.

Нефтяной магнат придвинул свое кресло вплотную к металлической стенке холодильника, и не прошло и пяти минут, как он задышал с видимым удовольствием, а спустя еще полчаса произнес такое звучное и громкое «Кершоо!» – что присутствующие разразились гомерическим хохотом.

После этого он задремал – выпитое пиво давало себя знать – и дремал все время, пока мистер Росс ходил на буровые работы. Когда отец Банни вернулся, сели завтракать. После завтрака Вернон Роско еще с часок подремал, а проснувшись – объявил, что чувствует себя превосходно, и принялся без умолку болтать. И эта болтовня открыла Банни много новых сторон той жизни, в которой он вращался.

– Джим, – сказал магнат, обращаясь к мистеру Россу, – мне нужно взять из твоих денег двести тысяч долларов.

– Да? – спросил мистер Росс любезным тоном. – Для каких именно целей?

– Тебе все это вернется с очень большой прибылью. Мы открываем маленький фонд – я, Пит О’Рейли и Фред Орпан. Но мы никому, кроме тебя, не можем об этом заикаться.

– Но что такое, Верн?

– То, что мы готовимся к съезду республиканской партии, и клянусь – мы уже не пропустим больше в президенты никакого длиннолицего профессора. Нам нужна круглолицая физиономия вроде нас с тобой, Джим. Сейчас я специально для того еду в Чикаго.

– Ты имеешь кого-нибудь в виду?

– Я веду переговоры с одним типом из Огайо – Барни Брокуэем, он ведет дела этой партии. Он советует нам остановить выбор на сенаторе Гардинге. Это высокого роста малый, очень представительный, хороший оратор и человек, которому можно верить (он был губернатором) и который умеет слушать то, что ему говорят. Брокуэй думает, что они сойдутся на двух-трех миллионах. А одновременно наладит дела и с секретарем внутренних дел.

– Понимаю, – сказал мистер Росс, которому не нужно было никаких дальнейших объяснений.

– Я там наметил один участок. Обхаживал его все эти последние десять лет и могу сказать, что это не участок, а своего рода чудо! «Эксцельсиор-Пет» пробурил на нем две пробные скважины, но они их закрыли и дело замяли. Об этом упоминалось только в одном правительственном отчете, но печатать его не разрешили, и он остался в единственном экземпляре, которого достать нигде нельзя. А я все-таки его получил – для меня украли одну копию! Оказывается, там около сорока тысяч акров сплошных пластов нефти.

– Но как ты сможешь взять все это от «Эксцельсиора»?

– Правительство взяло себе весь этот участок, предполагая сделать его собственностью Морского ведомства. Но какой от него будет прок Морскому ведомству, если все эти богатства не будут правильно разрабатываться? Эти идиоты думают, что вы можете бурить скважины и ставить обсадные трубы в то самое время, когда конгресс голосует объявление войны. Нет! Пустите нас туда, и мы добудем нефть в таком количестве, что продадим ее Морскому ведомству столько, сколько только ему понадобится.

Это была как раз российская точка зрения, и потому спорить ни о чем не пришлось. Мистер Росс только рассмеялся и сказал:

– Тебе нужно как можно лучше себя обеспечить, Вернон, заручиться покровительством еще и генерал-прокурора.

– Я уже об этом подумал, – сказал тот. – Но дело в том, что Барни Брокуэй сам будет генерал-прокурором. Это входит в его условие с Гардингом.

В эту минуту мистер Роско вспомнил о Банни, сидевшем с книгой в руках у окна и делавшем вид, что читает, и сказал:

– Я надеюсь, что наш юный большевик, конечно, поймет, что все это не предмет беседы с товарищами и с кем бы то ни было вообще.

– Банни был всегда в курсе моих дел, – поспешил сказать мистер Росс. – С тех самых пор, когда он был ростом с кузнечика. Ну значит, так, Верн. Я пришлю тебе чек, как только все будет готово.

IV

Солнце садилось, и мистеру Роско настало время уезжать. Но прежде он успел еще плотно пообедать. За обедом, когда подали мороженое и кофе, он бросил на стол свою салфетку, с довольным видом потянулся на стуле, удобнее примостился к его спинке, достал сигару и, устремив свои хитрые глаза на Банни, сидевшего за столом против него, сказал:

– Джим-младший, хочешь, я сейчас скажу, что я о тебе думаю?

– Пожалуйста, скажите, – почтительным тоном ответил Джим-младший.

– Ты очень милый мальчуган, но чересчур серьезный, черт возьми! Вы оба – и ты, и твой отец – недостаточно легко относитесь к жизни. И тебе непременно нужно немного развлечься… У тебя есть какая-нибудь девочка, мальчуган?

– В данный момент нет, – ответил Банни, слегка краснея.

– Я так и думал. А как раз это-то тебе и необходимо. Необходимо иметь хорошую девочку, которая развлекала бы тебя и заботилась о тебе. Не подумай, конечно, что я имею в виду каких-нибудь «джаз-беби», – нет, тебе нужна такая, у которой было бы немножко разума в голове, вроде моей Аннабели. Ты знаешь Аннабель Эймс?

– Я никогда с ней не встречался, но, разумеется, видел ее много раз.

– Видел ее в «Мадам Ти-Зи», надеюсь? Вот это картина, черт побери! Единственная из всех, которая вернула мне часть тех денег, которые я на нее затратил. Так вот, эта девочка заботится обо мне, как о сыне. Если бы она была здесь, я уж, конечно, не выпил бы всего этого пива, можешь быть уверен. Непременно приходи как-нибудь ко мне, и Аннабель найдет для тебя девочку. У нас их так много… И не какую-нибудь кляксу, а с огоньком, такую, с какой будет весело. Она любит устраивать такого рода дела и никогда не бывает так счастлива, как когда ей удается найти подходящую парочку, посадить в клетку двух влюбленных пичужек… И отчего бы тебе сейчас со мной не поехать?

– Мне нужно быть послезавтра в университете, – сказал Банни.

– Но во всяком случае ты непременно приезжай. И отца с собой тащи. Ему тоже нужно будет найти девочку… Я много раз ему об этом говорил. У тебя нет еще девочки, Джим? А? Черт побери! Он, кажется, покраснел?! Ни дать ни взять старая дева в штанах! А ведь я бы мог порассказать мальчугану кое-что о тебе, как ты думаешь, Джим? А? Старый шалун!

С этим словами великий человек встал со стула, хлопнул мистера Росса по спине и залился смехом.

Выходки, подобные этой, установили за Верноном Роско репутацию человека «с обширным сердцем». Но он, по-видимому, действительно почувствовал симпатию к Банни и был озабочен мыслью доставить ему какие-нибудь развлечения в жизни.

– Поскорей приезжай ко мне, мальчуган, – сказал он опять, когда уже садился в свой великолепный лимузин. – Ты увидишь, что можно сделать из деревенской природы. И уговори своего отца. Приезжайте вместе.

Банни обещал непременно приехать, и автомобиль с мягким шумом покатился по дороге, залитой лунным светом. Громкий смех мистера Роско прозвучал еще раз и замер в воздухе.

– До скорого, мальчуган!

V

Банни вернулся в дом и, войдя в кабинет отца, запер за собою дверь.

– Папа, ты серьезно думаешь поступить с этими деньгами так, как советует мистер Роско?

– Конечно, сынок, очень серьезно. А почему бы нет?

Мистер Росс был, казалось, очень удивлен вопросом сына. Подобного рода вопросы его всегда очень удивляли, но вы никогда не могли бы с уверенностью сказать, было ли это удивление деланым или искренним. Это потому, что старик был хитер, как дьявол, и иногда хитрил даже с теми, кого глубоко и искренно любил.

– Папа, вы собираетесь с мистером Роско купить президентство Соединенных Штатов? Да?

– Если ты непременно хочешь называть это такими словами…

– Но ведь это так и есть на самом деле, папа!

– Если желаешь, то можно сказать и так. Но можно сказать и иначе: что мы желаем оградить себя от соперников, которые хотят вырвать из наших рук наше дело, наш заработок. Если мы не будем вмешиваться в политику, то, проснувшись на другой день после выборов, мы узнаем, что мы – конченые люди. Сейчас на востоке кучка людей собрала два миллиона, чтобы провести в кандидаты генерала Леонарда Вуда… Что ты на это скажешь?

Банни понял, что это был вопрос из области риторики, и потому ничего на него не ответил.

– Но ведь это такая гнусная игра, папа!

– Я знаю. Но вести игру иначе нельзя. Без сомнения, я могу покончить теперь же со всеми этими делами. У меня останется достаточно на жизнь. Но мне совсем не нравится, чтобы меня другие отстраняли от моего дела.

– Но разве нам мало своего собственного дела, папочка?

Этот вопрос Банни задавал отцу уже не в первый раз.

– Нет, сынок, об этом говорить не приходится. Все вместе они сильнее нас. Они нам дохну́ть не дадут. Они устроят нам блокаду в наших рафинериях, на рынках, в банках. Я тебе раньше не говорил об этом, потому что все это тебя только бы расстраивало, но теперь я скажу, что в нашем деловом мире для отдельных «маленьких людей» больше места нет. Ты думаешь, что я большой человек, потому что у меня двадцать миллионов, а я думаю, что Верн – большой человек, потому что у него пятьдесят миллионов. Но тут есть «Эксцельсиор-Пет», соединяющий в себе тридцать или сорок компаний, работающих как один человек, и это составляет биллион долларов против наших двадцати. А потом «Виктор» – триста или четыреста миллионов, и все банки, а за ними и все страховые компании. И можем ли мы, отдельные личности, им противостоять? Как ты думаешь? «Великая пятерка» никогда не даст нам вести никакого дела.

– И власти не могут в это вмешаться?

– Тут тысяча разных тонких, сложных махинаций, сынок. И о многих ты уже сам знаешь. Каким способом мы доставляем вовремя на места все наши обсадные трубы? А все остальное? Вспомни, как обстояло дело с участком Парадиз. Разве я мог бы добиться такой быстрой и удачной его разработки, если бы не заплатил Джейку Коффи? Разве я и Верн достигли бы того, чего мы достигли, если бы мы не провели в обществе этого Коффи несколько часов и с ним как следует не столковались? И вот теперь происходит, в сущности, совершенно то же самое, с той только разницей, что мы, сделавшись более крупными нефтепромышленниками, ведем игру в национальном масштабе, – вот и все. Если Верну, мне, Питу О’Рейли и Фреду Орпану удастся получить тот участок, о котором говорил сегодня Верн, то вместо «Великой пятерки» в нефтяной игре будет принимать уже участие «Великая шестерка» или «Великая семерка». Вот и вся разница. И ты можешь быть уверен, сынок, что то, что делаем сейчас мы, – делали до нас все нефтепромышленники с самого того дня, как нефть стала входить в употребление, – ровно пятьдесят лет тому назад.

Они перешли теперь на знакомую почву, которую Банни знал наизусть во всех ее подробностях.

– Это очень хорошо – сидеть в своем кабинете и представлять себе, каким должен был бы быть мир, но это ровно ни к чему не ведет, сынок. Необходимо, чтобы была нефть. И мы – все те, которые знают, как лучше ее извлекать из недр земли, – мы только одни и можем ее получать в требуемом количестве. Ты слушаешь то, что говорят все эти социалисты и большевики, но – бог мой! – представь себе только, что правительство начнет покупать нефтяные земли само и будет их разрабатывать. Что из этого получится? Получится столько убытков, что все богатства Америки не в силах будут их возместить. Я нахожусь в самом центре этих дел, и мне очень удобно за всем наблюдать. И я великолепно знаю, что с каким бы предприятием вы ни обратились к правительству – это равносильно тому, как если бы вы решили закопать это предприятие на десять тысяч миль в землю. Ты говоришь о законах? Но существуют также и экономические законы, с которыми правительство не считается. И вот всякий раз, когда правительство делает какие-нибудь глупости, приходится отыскивать разные пути, чтобы эти глупости обходить, и деловых людей за это нельзя упрекать больше, чем каких бы то ни было вообще людей. Наш век – век нефти, и если вы попробуете затормозить, прекратить производство нефти, то это будет равносильно тому, как если бы вы попробовали запрудить Ниагарский водопад.

Этот разговор отца с сыном был критическим моментом в их жизни. Много лет спустя, всякий раз, когда Банни вспоминал о нем, он упрекал себя. О, отчего, зачем он не положил тогда всему конец? Он сломил бы волю отца, если бы был достаточно энергичен и настойчив. Если бы он сказал: «Папа, я никогда на это не соглашусь, и если ты серьезно решил поступать так, как советует мистер Роско, то я отказываюсь от наследства и с этого дня не трону ни копейки из твоих денег. Я сумею найти себе заработок, а ты, если хочешь, можешь оставить все свои деньги Берти». Да, если бы он это сказал, мистер Росс отказался бы от этого плана. Это сделало бы ему смертельно больно, но он не принял бы участия в подкупе президентства, в назначении сенатора Гардинга.

Так почему же Банни этого не сделал? Это не было трусостью с его стороны, – он не знал еще жизни настолько хорошо, чтобы это могло его испугать. И хотя он никогда еще не заработал ни единого доллара, он был вполне искренно убежден, что смог бы найти себе дело, найти заработок, который дал бы ему тот комфорт, к которому он так уже привык. Объяснялось все это тем, что Банни никогда не мог делать людям больно. Это было выше его сил. И эту черту его характера и имел в виду Пол, когда называл его чересчур мягким. Он слишком легко становился на точку зрения других людей. Ему было вполне понятно и ясно, почему его отец и мистер Роско желали подкупить съезд республиканской партии. И точно так же, когда спустя какой-нибудь час он очутился в домике ранчо Раскома в обществе Пола, Бада Стоннера, Джека Деггана и остальных членов большевистского кружка, – он так же ясно понимал, почему им так хотелось, чтобы нефтяные рабочие сорганизовались, получили возможно лучшее образование и забрали себе нефтяные скважины его отца и мистера Роско.

VI

Банни вернулся в университет, и в то время как он заканчивал свой курс, республиканская партия устраивала в Чикаго свой съезд и тысячи делегатов и столько же газетных корреспондентов и специальных репортеров держали весь мир в курсе этого важного исторического момента. Участники съезда слушали речи, курили неимоверное количество табаку и выпивали неимоверное количество вин, доставляемых поставщиками запрещенных напитков. И в это же самое время в одной из комнат Блэкстонского отеля полдюжины крупных дельцов, контролирующих голосование, обсуждали свои дела. Во всех тех миллионах слов, которые телеграф приносил съезду, имени Вернона ни разу не упоминалось. Но члены его свиты находились в отеле, и в силу этого он мог делать те именно предложения, какие требовались, и платить своими чеками тем именно людям, какие были нужны для того, чтобы в конце концов, после целого ряда острых переживаний и волнений, поддержка генерала Леонарда Вуда начала неожиданно колебаться и в результате нового голосования Уоррен Гамалиел Гардинг из Огайо сделался носителем знамени республиканской партии.

Занятия в университете закончились. Григорий Николаев отправился в Сан-Франциско, где устроился на одном из тех судов, которые занимались ловлей лососей у берегов Аляски, а Рашель Мензис с братом и еще тремя студентами-евреями наняли старый «форд» и отправились на сбор плодов, переезжая с места на место, ночуя на открытом воздухе и собирая абрикосы, персики, сливы и виноград для торговцев фруктами. Банни был одним из всей группы красных, которому не предстояло работать ни одного дня в течение всего лета и который один из всех не знал, что с собою делать.

В прежние времена всякий раз, когда он и его отец занимались бурением новой скважины, Банни деятельно помогал рабочим. Тогда он был еще мальчуганом, и рабочие его любили. Но теперь он был уже совершеннолетним юношей, и самая работа производилась в таком большом масштабе и так все было строго налажено, что приспособить себя к чему-нибудь ему было уже невозможно. Банни не мог даже ухаживать, как прежде, за цветами, не нарушая этим прав садовника и не вторгаясь в сферу его деятельности.

Это был мир, в котором одни люди все время работали, а другие все время развлекались. Работать все время было скучно и тяжело, и никто не стал бы этого делать, если бы его не заставляла нужда. Развлекаться все время тоже было скучно, и те, кто это делал, никогда не говорили ничего такого, что Банни было бы интересно слушать. Они говорили о своих развлечениях с такою же важностью, как если бы это было какое-нибудь серьезное дело. Состязания в теннис, состязания в гольф, в поло – все это представляло собой разные сложные пути для достижения одной только цели – поймать в поле маленький мячик. Вполне понятно и естественно побегать за мячиком, когда вы чувствуете потребность в моционе и отдыхе от занятий, но смотреть на это как на главное занятие вашей жизни, отдавать ему все ваше время и все ваши помыслы, относиться к нему с благоговением, читать и писать по этому вопросу целые книжки и вести бесконечные беседы и споры, – этого Банни никогда не мог понять. Он смотрел на всех этих великовозрастных мужчин и женщин в их строго обдуманных, приготовленных для этой цели спортивных костюмах, как на каких-то маньяков, как на людей, занимающихся самогипнозом и поставивших себе целью убедить себя в том, что та жизнь, которую они ведут, доставляет им удовольствие.

VII

Вскоре на горизонте Банни снова появилась Берти и снова попробовала втянуть брата в тот мир развлечений, которому он принадлежал по праву своего богатства. Отношения свои с Элдоном Бердиком Берти окончательно порвала. Он был «глуп как пробка», объявила она брату, и вдобавок всегда желал, чтобы все делали по-его. Теперь у Берти было нечто другое в виду, и это нечто – весьма, очевидно, трудно достижимое и неверное, раз она нашла возможность посвятить в это дело его, Банни. Дело касалось теперь Чарли, единственного сына незадолго перед тем умершего Августа Нормана – основателя общества «Западная сталь». «Немножко дикий по натуре, – сказала Берти, – но такой обаятельный и богатый, как Крез!» Из родных у него никого не было, кроме матери, довольно глупой особы, старающейся казаться молодой и интересной, одевавшейся как какая-нибудь инженю и перенесшей недавно какую-то сложную лицевую операцию, которая должна была навсегда застраховать ее от морщин.

Норманам принадлежала самая великолепная яхта на всем побережье, и они очень просили Берти познакомить с ними брата. И почему ему не поехать и ей не помочь, что ему, с его внешностью и положением, было совсем нетрудно.

Банни подумал, что его сестре приходилось действительно нелегко, если она нашла нужным прибегнуть к помощи его светских достоинств, весьма сомнительных с его точки зрения. И он решил поехать, и всю дорогу Берти читала ему проповеди, прося ни единым словом не заикаться о своих большевистских идеях и в том случае, если они упомянули бы о происшествии в Тихоокеанском университете, отнестись к этому легко, обратив все дело в шутку. Банни успел уже убедиться, что такой взгляд свойствен большинству людей, а Чарли Норман очень облегчал ему задачу, так как он был одним из тех блестящих светских юношей, которые всегда находят сказать что-нибудь смешное по поводу всего, о чем бы только ни говорилось.

Яхту «Сирена» можно было назвать роскошным плавающим дворцом. Ослепительная белая краска, сверкающая золотом латунь, красное дерево, тяжелые шелка, картины. Вся обстановка была последним словом искусства и моды. Матросы были, как на картинке, чисты и гладки. Негритята, сновавшие с подносами, уставленными стаканами и бокалами, в своих новых живописных костюмах, казалось, были прямо взяты со сцены какого-нибудь водевиля. Гостей перевозили в моторной лодке до берега, где их ждали автомобили, и их везли на состязание в гольф; а оттуда – в местный клуб завтракать, где они часа два танцевали; а потом мчались на пляж купаться; а оттуда – туда, где играли в теннис; и наконец – обратно на «Сирену», одеваться к обеду. Обед был сервирован со всей той изысканной роскошью, которой отличаются обеды послов великих держав. Палуба была освещена разноцветными электрическими лампочками, играл великолепный оркестр, моторные лодки то и дело подвозили к яхте гостей, и начавшиеся вскоре после обеда танцы продолжались вплоть до самого рассвета. Волны мягко ударялись о яхту, и в ослепительном свете береговых огней меркло сияние звезд.

Публика на яхте без умолку болтала, но если вы не были постоянным членом этого кружка, то вам было бы трудно следить за разговором. Это был своего рода жаргон. У них были свои собственные словечки, и чем меньше понимала их остальная публика, тем это им казалось забавнее. Они с серьезным, деловым видом толковали о том, как кто ловил и бросал на поле маленький мячик, высчитывали, кто сколько сделал удачных ударов, и обсуждали способности тех или других участников игры. Останется ли и на будущий год чемпионом тот, кто был победителем в этом? Как отличились американские чемпионы в Англии? Кто победит на предстоящем состязании в поло и получит кубок? Целая серия великолепных серебряных и позолоченных призов с выгравированными надписями содействовала тому самогипнозу, который заставлял вас думать, что ловля в поле маленького мячика – в высшей степени важное занятие.

VIII

Сидя на палубе этой сказочно прекрасной яхты, Банни читал последний номер газеты. В нем сообщалось о голоде в приволжских губерниях. На громадном пространстве хлеб совсем не уродился, и население медленно умирало голодною смертью. Питались травой, корнями растений, даже трупами мертвых младенцев… Эмигрировали целыми толпами, и по дорогам всюду валялись трупы. «Все это было последним ярким доказательством полнейшей несостоятельности коммунизма», – говорилось в передовой статье.

Но Банни незадолго перед этим разговаривал с Гарри Сигером, и его точка зрения на этот предмет была совершенно иная. Виною голода в России была засуха, а не коммунизм. Такого рода голодные года бывали там хронически, и это никогда не считалось доказательством несостоятельности царизма. На этот же раз условия были особенно скверны вследствие полной порчи железных дорог. При этом все те, кто сваливал всю вину на коммунистов, упускали из виду тот факт, что эти железнодорожные пути были испорчены еще до революции и что под властью Советов им приходилось выдерживать напряжение трехлетней гражданской войны и неприятельские наступления на целом ряде фронтов. И газеты, которые подстрекали эти наступления и аплодировали затратам сотен миллионов американских денег на их осуществление, – бранили теперь большевиков за то, что они «не были готовы».

Вы легко поймете, что юноша, занятый такими мыслями, не очень-то подходил к характеру публики, веселившейся на яхте. Банни старался казаться оживленным, но это ему не всегда удавалось. Вскоре после обеда к нему подошла мать Чарли.

– Банни, – сказала она (вся эта публика называла вас Банни, Берти, Беби или Бьюти, стоило вам только сыграть одну партию в теннис или выпить один бокал вина), – Банни, вы учитесь в университете, не правда ли? И я уверена, что вы занимаетесь очень серьезно?

– Не очень-то серьезно, к сожалению.

– Мне хотелось бы, чтобы вы научили меня, что делать, чтобы приохотить заниматься Чарли. Он ничего другого не делает, как только увлекается спортом и по очереди влюбляется в девочек.

Банни хотел было сказать: «Попробуйте сократить суммы, которые вы ему даете на его личные расходы», – но не сказал, вовремя сообразив, что это было бы одной из тех «ужасных вещей», за которые ему всегда доставалось от Берти. Поэтому он ограничился тем, что сказал, что это очень трудная задача, таким тоном, точно его устами говорил какой-нибудь политик или дипломат.

– Современная молодежь для меня загадка, – заметила мать Чарли. – Желает с утра до вечера заниматься всеми видами спорта и тащит непременно повсюду и вас с собой. А часто это бывает мне совсем уж не под силу.

Банни стало ее жалко. А он-то думал, что она все это устраивает ради своего собственного удовольствия!

Миссис Норман была очень пухлая, но пропорционально сложенная женщина со светло-голубыми глазами и развевающимися от ветра пышными белокурыми волосами. Во всей ее внешности было что-то расплывчатое, водянистое, и одета она была в свободное легкое зеленовато-голубое платье цвета морской волны.

– Я посвятила всю свою жизнь моему мальчику, – сказала она, – а он совершенно этого не заслуживает. Чем больше вы делаете добра людям, тем меньше они вас ценят, считая, что вы обязаны это им делать.

После минутного молчания она прибавила:

– Я решила, что сегодня после завтрака я забастую. Никуда отсюда не двинусь. Не составите ли вы мне компанию?

Банни отвечал утвердительно, и когда вся публика стала собираться на состязание в гольф, Чарли объявил достаточно громко, чтобы все могли слышать:

– Мамочка с нами не едет. Она ведет атаку на Банни.

Эти слова заставили всех весело рассмеяться, и все поспешили к лесенке, радуясь в душе, что они освободились от одной из старух, навязывающих всегда свое общество и старающихся делать вид, что они так же юны, как и вся остальная компания.

IX

Миссис Норман и Банни сидели на палубе «Сирены» в низких парусиновых креслах под полосатым парусиновым тентом, ели фрукты и болтали о пустяках. Потом миссис Норман стала расспрашивать Банни о его жизни и домашних, и Банни, слыхавший кое-что о тактике «мамочек», догадывался, что ей хотелось узнать побольше о Берти с точки зрения ее пригодности в невестки, а потому старался говорить о сестре одни только хорошие вещи. Думая, что его собеседнице будет, может быть, интересен разговор на практические темы, он рассказал ей об участке Росса, как его открыл его отец и сколько они пробурили там скважин.

– Все деньги, деньги, деньги! – проговорила миссис Норман. – У всех у нас их слишком много, и мы все-таки не сумели купить себе на них счастье.

Потом она заявила Банни, что она теософка и что скоро должен прийти великий Махатма и всем надо «выучиться жить в другой, астральной плоскости…». Что касается Банни, то она заметила, что накануне вечером, когда он стоял на фоне чего-то темного, вокруг него ясно виднелось золотистое сияние. Ему этого еще никто не говорил? Очевидно, у него была весьма тонкая духовная организация и он был предназначен для более высоких целей.

Сказав это, она стала расспрашивать его о его взглядах на жизнь. По-видимому, она ничего не слышала о происшествии в университете, и он только слегка намекнул ей на свои убеждения, заметив, что с общественным строем творилось что-то неладное, так как чересчур уж неравномерно были распределены богатства. Миссис Норман слушала его, полулежа на кресле, обложенная шелковыми подушками.

– О, все это – вопросы чисто материального характера! А я думаю, что мы и без того чересчур ревностно служим материальным интересам жизни… Наше счастье лежит в уменье стать выше житейского.

Это был очень сложный вопрос, и Банни долго и внимательно слушал миссис Норман, которая подробно рассказала ему о своей собственной жизни. Она была очень несчастна. Вышла замуж совсем молоденькой, совсем девочкой, которая не понимала, что она делает. Но она всегда слушалась своих родителей – послушалась и на этот раз. Муж ее был очень плохим человеком: у него всегда были любовницы, а с ней, с женой, он был очень груб. Она посвятила всю свою жизнь сыну, а он обманул ее надежды. Очевидно, чем больше вы даете людям, тем больше они от вас требуют. Чарли всегда был в кого-нибудь влюблен, но это не была настоящая любовь. О настоящей любви он ничего не знал. Он был для этого чересчур большим эгоистом. А как смотрит на любовь Банни?

Это был тоже крайне сложный вопрос, и Банни ответил, что он совершенно не знает, что сказать. Он видел только, что большинство людей устраивали свою жизнь очень неудачно, и решил не торопиться устраивать свою, чтобы сначала как можно основательнее изучить этот вопрос. Банни замолчал, а миссис Норман продолжала развивать свою теорию.

– Мечта о любви, о настоящей искренней любви никогда не умирает в душе женщины. Жизнь делает иногда женщин циничными, заставляет их говорить, что они не верят в любовь, но это только слова. В глубине души они глубоко страдают, надеются и ждут, потому что для них любовь – самое важное в жизни.

И миссис Норман очень была рада видеть, что среди всей этой шумной, беспечной молодежи есть один, который не ценит себя так дешево.

В эту минуту беспечная, шумная молодежь возвратилась на «Сирену» и положила конец этим интимным излияниям. «Мамочка» Чарли отправилась вниз и спустя час или полтора появилась в столовой – роскошно убранной комнате, стены которой украшала живопись, изображавшая пастушек и нимф в стиле Ватто. Но теперь это уже была не прежняя миссис Норман. Теперь это была блестящая леди, безукоризненно изящная и красивая, в отливающем серебром голубом атласном платье, с обнаженными белоснежными плечами и шеей. Перемена была поразительна, и Банни, наблюдавший однажды за тетей Эммой во время процесса такого превращения, мог бы легко во всем этом разобраться, если бы только ум его не был так занят в это время другими вещами.

За обедом миссис Норман посадила молодого нефтепромышленника около себя, а когда начались танцы, спросила его – не хочет ли он сделать с ней несколько туров, так как все эти ужасные молодые люди вели себя с нею очень непочтительно и она с ними танцевать не любила. Разумеется, Банни ее пригласил и остался ею очень доволен: она танцевала хорошо, и от нее пахло такими нежными духами. Несмотря на то что его наблюдение за процессом туалета тети Эммы должно было бы на многое открыть ему глаза, тем не менее Банни всегда казалось, что женщинам по самой их природе свойственно так благоухать. Шея и грудь «стальной вдовы» были почти совсем обнажены, спина же не «почти», а совсем, вплоть до самого того места, на котором лежала во время танцев рука Банни.

Чарли его дразнил, а остальная компания гоготала. Но на следующий день Банни мог убедиться в том, что для всей молодежи совершенно достаточно каких-нибудь десяти-двенадцати часов, чтобы вполне освоиться со всеми забавами и тотчас же затем начать скучать. Он продолжал проводить все время с миссис Норман – катался с ней, танцевал, играл в гольф, в то время как Чарли проделывал все это с Берти, и из этих четырех действующих лиц трое были вполне довольны своей судьбой.

X

Однажды вечером Банни рано ушел в свою каюту. В этот день с почты привезли журналы, которые очень заинтересовали молодого нефтепромышленника, и он решил уйти от танцев и заняться чтением. Удобно устроившись на своей великолепной золоченой кровати с розовыми шелковыми, украшенными ручными вышивками подушками, он зажег стоявшую на столике у изголовья тяжелую, накладного золота лампу и углубился в чтение заинтересовавшей его статьи; она не замедлила перенести его далеко за пределы побережья Тихого океана, туда, в холодную Россию, в те голодные места, где по дорогам валялись трупы несчастных, а оттуда – в Венгрию, где низвергали социальную революцию простым путем избиения поголовно всех, кто в нее верил, употребляя для этого снаряды, сделанные в Америке и купленные на деньги, данные Америкой взаймы. Банни так углубился в чтение всех этих ужасов, что совершенно не слышал, как его дверь тихонько открылась, как кто-то вошел к нему в каюту и так же неслышно повернул ключ в замке. Прошло несколько мгновений, и до него донесся нежный, сладкий аромат. Он бросил читать и оглянулся. Около его постели стояло видение в пурпурном кимоно, вышитом золотистыми цветами. С робким выражением в лице видение умоляющим жестом сложило руки и прошептало чуть слышным голосом:

– Банни, можно мне с вами немножко поболтать?

Разумеется, Банни сказал, что можно, и видение опустилось на колени на мягкий ковер около кровати, тихонько коснулось рукой его руки и дрожащим от волнения голосом прошептало:

– Банни, я так одинока и так несчастна! Я не знаю, понимаете ли вы, что значит для женщины быть такой одинокой, но вы – первый человек за долгое-долгое время, к которому я чувствую доверие. Я знаю, что я не должна была бы так приходить сюда, но мне так много нужно вам сказать… И почему мужчине и женщине нельзя быть друг с другом вполне откровенными?

Банни этого не знал, и она решила быть с ним вполне откровенной. Сущность же этой откровенности заключалась в том, что она сказала ему, что мечта о любви снова закралась в ее душу, – в душу той, которую жизнь совсем сбила с толку. Он не должен думать о ней как о пустой, легкомысленной особе, – она всегда была честной женщиной… Слезы навернулись у нее на глазах, когда она произносила эти слова. Да, он не должен был, он не имел права ее презирать! Но ей так хотелось быть счастливой, и на свете было так мало людей, которых можно было любить…

– Банни, – сказала она, – скажите мне, вы сейчас не влюблены ни в какую другую женщину? Нет?

С его стороны было бы, может быть, добрее сказать ей, что он любил, что он не был свободен, но дело в том, что подобного рода случая в его жизни ни разу еще не было, он не был к нему подготовлен и потому сказал то, что было на самом деле, – сказал правду. И все ее лицо осветилось сияющей улыбкой. Она радостно засмеялась сквозь слезы и дрогнувшим от волнения голосом прошептала:

– Я не должна была плакать. Слезы делают женщину такой некрасивой!.. Банни, позвольте мне потушить лампу…

С этими словами она потянула за тоненькую золотую цепочку и в ту же минуту перестала быть некрасивой и вся превратилась в одно благоухание.

– Банни, – еще тише прошептала она, – скажите, полюбите ли вы меня хоть немножко?

В конце концов ему все-таки пришлось сказать то, что он должен был сказать.

– Миссис Норман… – начал было он.

Но она прервала его:

– Не миссис Норман – Тельма!

– Тельма… – пробормотал он и запнулся. – Я… я совсем не думал…

– Знаю, Банни, знаю… Я старше вас… Но взгляните на всех этих людей, которые меня окружают: до чего все они пусты! Я так, так искренно полюбила вас и сделаю для вас все-все на свете!

Банни знал, что ему нужно было только протянуть объятия, – что она этого ждала. Эвника Хойт научила его, как надо любить женщин. От него зависело довести ее сейчас до экстаза, и с этой минуты она навсегда была бы его рабой. Она отдала бы ему все, что имела. Все свои богатства. Он мог бы обращаться с ней потом как ему вздумается, мог бы содержать на ее деньги любовниц, – она все равно продолжала бы оставаться его рабой. Он был уже достаточно опытен для того, чтобы разбираться в том, что происходило у него сейчас перед глазами. Нашлось бы немало людей, которые, не разделяя точку зрения Банни на роскошь и власть, не задумываясь постарались бы воспользоваться таким случаем и обратили бы свою «неотразимость» в орудие своих хищнических инстинктов. Сколько лет употребил старый Август Норман на то, чтобы создать сначала свой сталелитейный завод, а затем этот плавающий дворец и другой, еще более великолепный и в десять раз более колоссальный, – на океанском побережье! И вот теперь все эти сокровища оказывались, как по волшебству, воплощенными в одном женском образе, одетом… Нет! Это выражение не совсем точно: красного кимоно давно уже не было. Оно, соскользнув, упало на ковер, и ничего не оставалось, кроме тонкой, как паутина, сорочки, нежного запаха духов, страстных объятий и жадных губ, осыпающих Банни горячими, влажными поцелуями.

– Банни, – прошептал замирающий голос, – мы поженимся, если ты этого захочешь… Я все-все отдам тебе.

Но если от Эвники Хойт Банни узнал, что, когда вы в настроении любить, такие поцелуи могут вас соблазнить, то теперь от миссис… нет, от Тельмы он узнал, что когда вы не в таком настроении – они могут вас только оттолкнуть.

– Вы знаете, Тельма, – проговорил он, – что мне ничего не нужно…

– Знаю, знаю! И знаю тоже, что я самое отвратительное, вульгарное существо в мире. Но я веду себя так только для того, чтобы ты понял, что я тебя люблю и что ты не должен думать обо мне дурно…

Ее последние слова помогли ему выйти из затруднительного положения. Он сказал ей, что никогда, никогда не будет думать о ней дурно, но что он не любил ее и смотрел на нее только как на друга. И по мере того как он ей это говорил, ее объятия разжимались, и, опустившись на ковер у кровати, она принялась горько всхлипывать, говоря, что уверена, что он теперь всегда будет ее презирать, что никогда не захочет ее больше видеть. И она казалась в этот момент такой слабой, такой приниженной, что ему стало ее жалко, и он ласково положил ей на плечо свою руку. Но тотчас же понял, что не надо было этого делать, так как она порывисто схватила его руку и стала покрывать ее поцелуями… Чувство жалости в его груди все росло, и это испугало его. Он вспомнил, что много лет тому назад, в восемнадцатом столетии, один из английских поэтов заявил, что он сделал великое открытие, убедился в том, что чувство жалости может вызвать в человеческом сердце чувство любви.

Но Банни давно уже решил, что он поцелует теперь только ту женщину, которую будет искренно любить, и его рассудок определенно говорил ему, что он не любил и не мог полюбить настоящей любовью мать Чарли Нормана. Это была бы только простая интрига, которая ни одному из них не дала бы мало-мальски продолжительного счастья. Поэтому он снова повторил ей, что ей лучше уйти, и на этот раз она покорно и медленно подняла с полу свое красное кимоно и поднялась сама.

– Банни, – сказала она, – у людей такое грязное воображение. Если они об этом узнают, они сочинят такие ужасы…

– Не надо об этом думать, – прервал он ее, – я никогда никому не скажу.

Опять дверь бесшумно открылась и так же бесшумно закрылась. Банни зажег электричество и повернул ключ в замке. И никогда уже впоследствии, принимая приглашения знакомых и отправляясь гостить в их имения и виллы, он не забывал прибегать к этой мере предосторожности. В течение нескольких минут он ходил взад и вперед по комнате, думая об этом волнующем происшествии. Он говорил себе со свойственной ему скромностью, что все это произошло не в силу его какой-то исключительной неотразимости, но потому только, что в этой новой, языческой цивилизации женщин так поражало проявление целомудрия, что они смотрели на таких людей как на каких-то сверхчеловеков.

На следующее утро лицо миссис Норман впервые за все эти годы покрылось естественным румянцем. Это было в тот момент, когда она встретилась на палубе с юным Адонисом. Но скоро она справилась со своим смущением, и они совершенно просто болтали о разных вещах и беседовали о теософии. Банни называл ее Тельмой, и Чарли больше не трунил над ним. Но дорогой домой Берти приставала к брату с вопросами, желая знать, предлагала ли ему миссис Норман свою любовь и до чего у них дошло дело. А когда Банни покраснел, она стала смеяться над братом, а потом обиделась на него за его категорический отказ отвечать на ее вопросы.

– Не воображай только, что она выйдет за тебя замуж, – сказала она, когда раздражение ее прошло и она снова заговорила с братом. – Она очень любит говорить о «перевоплощениях», но в своем теперешнем воплощении она питает искреннее чувство исключительно только к акциям общества «Западная сталь»!

XI

Вскоре после этого разговора акции общества «Западная сталь» очень упали на рынке, и Берти была этим озабочена, так как она принимала теперь все дела этого общества очень близко к сердцу. Она спросила об этом своего отца, и он ответил, что это было своего рода манипуляцией. Но вслед за этим упали акции и многих других обществ, включая сюда и акции «Консолидейтед Росс», и мистер Росс сказал, что это дело нескольких безумцев, которые на этом играют, искусственно взвинчивая бумаги, которые потом, разумеется, сильно падают. Но положение вещей не только не улучшалось, но, наоборот, все ухудшалось, и каждый день получались сведения о тяжелом положении многих компаний и даже банков. В воздухе чувствовалась паника. У мистера Росса с Верноном происходили частые совещания, после они прекращали все свои работы и увольняли не одну сотню рабочих. Мистер Росс говорил, что денег в банках было очень много, но что только самые крупные дельцы ими пользовались. Вернон кипел бешеной злобой на Марка Эйзенберга – банкира, который, как он говорил, желал его гибели. Все это было дело рук «Великой пятерки», принявшейся за свои старые проделки. Было очевидно, что они решили посадить «Консолидейтед Росс» в яму и затем купить его за пять или десять миллионов.

Банни говорил по этому поводу с мистером Ирвингом, который и объяснил ему, что это была так называемая «резервная федеральная система» – изобретение крупных банкиров Уолл-стрит. На самом деле эта система проводилась особым комитетом, состоявшим из банкиров, имевших власть создавать во времена кризисов неограниченное количество бумажных денег. Эти деньги поступали в крупные банки и давались ими взаймы крупным промышленным фирмам, обеспечения которых они держали у себя и должны были их охранять. Поэтому всякий раз, когда наступала паника, крупные дельцы спасались, а маленькие люди оказывались прижатыми к стене.

Во всех таких случаях главными страдающими лицами являлись фермеры-крестьяне. Они не были сорганизованы, у них не было никого, кто бы брал их сторону, им приходилось свозить свои урожаи на рынок, а цены все падали, и миллионы крестьян должны были оказаться банкротами до конца года. Цены же на фабричные продукты не падали так быстро, и это потому, что крупные тресты, имевшие за своей спиной банки Уолл-стрит, могли выжидать.

Банни передал это объяснение своему отцу, а тот в свою очередь передал это мистеру Роско, который сказал, что он с этим вполне согласен, что это совершенно правильно, черт побери!

Деньги становились настолько дороги, что Берти не могла получить даже нового автомобиля, несмотря на то что свой старый она порядочно поистрепала. Мистер Росс говорил за обедом об экономии, и дело дошло до того, что тетя Эмма кормила их мясным фаршем, сделанным из вчерашнего жаркого… Повсюду сокращения, повсюду огорченные, унылые лица, в газетах намеки на неизбежные банкротства; они, конечно, тщательно старались это скрывать, но это читалось между строк.