Монк потер свой протез. Он многим рисковал, чтобы попасть в плен вместе с Фрэнком, надеясь оставить для «Сигмы» цепочку электронных хлебных крошек, по которым на них можно было бы выйти. Но не знал, насколько это удалось.

– Мы все проверяем, Полина. Это обязанность полиции. Проверять все.

– Ну, тогда попробуйте узнать через это самое «Авеню».

С особым подозрением Коккалис отнесся к деревянному столбу, который заметил еще с воздуха возле прибрежного пирса, прямо перед посадкой. Похожее на корону скопление прямоугольных пластин, венчавшее столб, очень напоминало набор антенн для постановки радиопомех.

Катя поблагодарила ее. И спрятала мобильный в сумку. Подошла к Мещерскому. Тот стоял у витрины с «первопредком» в виде насекомого.

На данный момент Монку приходилось исходить из того, что придется действовать в одиночку. Различные стратегии одна за другой прокручивались в его голове, но все они заканчивались тем, что в итоге его поймают. Даже если ему и остальным удастся сбежать и пересечь реку, впереди оставались еще мили и мили непроходимых джунглей.

– Дама в шелках намекнула нам на причастность Серафимы Крыжовниковой к убийству Афии, – понизив голос, заметила Катя. – Вот так прямо сразу – в лоб. И это здесь, в музее. Значит, тут все не так, как кажется на первый взгляд. Подводные камни. А ты что на это скажешь, Сережа?

– Я Крыжовникову видел всего дважды и плохо ее знаю. Меня пригласил фонд Романова, и я в основном с ним имел дело. И с Афией. Может, они соперничали и враждовали, но перед нами, приглашенными и всеми этими благотворителями, они не выносили сор из своей музейной избы.

Но похитители, по крайней мере, оставили ему протез. Монк мог казаться совершенно беспомощным в своей голубой униформе, но у него все еще имелись кое-какие взрывные сюрпризы, скрытые от посторонних глаз. Под его синтетической ладонью был упрятан заряд «си-четыре»[74], подсоединенный к электронному активатору. Но это, как говорится, было средством последней инстанции. У Монка имелся всего один заряд, и тот погубил бы его протез, не оставив ему никакой надежды сообщить о своем местоположении.

– Нам вчера с Мироновым показали видео с открытия выставки. Вы там все есть. А с кем ты конкретно общался в фонде?

«Пожалуй, пока что лучше воздержаться от резких движений».

– С Женей Хохловской. Она вела все дела от фонда. Очень деловая.

– Она какая-то родственница Романова?

Наконец добравшись до шлакоблочного строения, Нолан провел их всех через дверь. Монк настороженно присматривал за конголезским военным, который все еще конвоировал их. Этот тип последовал за ними и в помещение, в котором, судя по всему, содержались животные. По стенам с обеих сторон возвышались клетки из нержавеющей стали. Возбужденно щебечущие птицы отчаянно бились о стальную сетку. Визжали обезьяны. Слышалось яростное рычание какого-то крупного хищника. В помещении без окон царила оглушительная какофония. Но еще хуже была едкая вонь мочи и фекалий.

– Она двоюродная сестра его приемного сына Феликса. Его кузина. Ну, того, которого он усыновил после трагедии в школе на Николиной Горе.

Шарлотта, оказавшаяся рядом с Монком, прикрыла ладонью рот и нос – не исключено, что не столько из-за вони, сколько от потрясения. Нолан подвел их к стальной двери, которая вела в заднюю часть питомника.

– Очень красивый парень. Просто картинка. – Катя вспомнила парня в байкерской куртке. – И там еще на открытии с ним была девочка-инвалид.

– Давайте сюда! – крикнул он.

– Это родная дочка Романова. Она больна от рождения. – Мещерский дотронулся до головы. – Но они молодцы. Они ее не прячут. Она все время с ними. Вот и на открытие выставки ее взяли с собой. Феликс так трогательно за ней ухаживает. Ничего показушного – вполне искренне. Он ее считает родной сестрой.

Де Костер поднял засов, открывая дверь. Все поспешили переступить порог, чтобы спастись от шума и зловония. В следующем помещении имелась только одна клетка – скорее загон, занимающий всю его заднюю часть. Прочные стальные прутья тянулись от бетонного пола до самого потолка. В дальнем конце загона притаилась какая-то темная фигура, которая сразу же отпрянула подальше от света, льющегося сквозь открытую дверь.

– А где же жена Романова?

Нгой подошел к настенному выключателю и щелкнул им. Над головами ярко загорелась светодиодная лампа, открывая обитателя клетки.

Шарлотта ахнула, а Фрэнк непроизвольно чертыхнулся.

– Насколько я слышал, она их бросила почти сразу. Сплетни старые живучи – вроде она его бросила после того, как он вышел из больницы и у них родилась эта дочка умственно-отсталая, а он заявил, что еще хочет взять приемного сына. Мол, жена не выдержала всего этого. И ушла. Они о ней никогда не говорят. Словно ее вычеркнули из жизни. Но так они – семья – всегда вместе.

Огромная кошка – не меньше двухсот фунтов весом – с диким шипением присела на задние лапы, выгнув дугой спину и вздыбив шерсть. Хвост ее хлестал по сторонам. Зверь напоминал ягуара или, может, гепарда, но был полосатым, а не пятнистым.

– А эта Евгения Хохловская?

Даже при ярком свете казалось, что его мех, словно клубящийся при каждом сокращении мышц, окутывает тьма. Но страшнее всего были клыки, торчащие далеко вниз из оскаленной пасти, словно у доисторического саблезубого тигра.

– Что это? – едва сумела выговорить Шарлотта.

– Опять же слухи – у нее в детстве с родной матерью-алкоголичкой были проблемы. И Романов и в ее воспитании принял самое деятельное участие. Она намного старше Феликса. И знаешь, что мне показалось тогда? Она влюблена в Романова. Она пыталась это скрыть, но это было так пылко, что она не справлялась. Это выплескивалось наружу. Конечно, с точки зрения семейственной они никакие не родственники. Она просто его воспитанница. Но он… как бы это сказать… он всегда выглядел крайне смущенным, когда она проявляла чувства так открыто. Но по-моему, ее надежды тщетны, потому что тогда он не отвечал ей взаимностью. Старался как-то все это сгладить. Убрать от посторонних глаз.

– Хороший вопрос, – признал Нолан.

– Не хочет пересудов, – заметила Катя. – У него такая блестящая политическая карьера, он умно распорядился своей славой победителя террористов.

Метнувшись на звук их голосов, тварь врезалась в решетку и отлетела назад. Толстые лапы с крючковатыми черными когтями, которые только что отчаянно пытались дотянуться до них, проехались по шершавому бетону пола, оставляя за собой мокрый багровый след. Сначала Монк подумал, что лапы существа кровоточат, но де Костер избавил его от этого заблуждения.

– Может, он этого и не хотел сам. Обстоятельства так сложились. Жизнь позвала. В глазах общества он все эти годы настоящий герой после спасения детей в той школе. Был ранен, усыновил сироту, вырастил его. Политика сама взяла его в оборот. И за эти годы он стал тем, кем стал. На него возлагают определенные надежды и в будущем. Слышала, наверное, что о нем говорят и что ему прочат? Правда, неясно, насколько это возможно сейчас. Однако перемены все равно наступят. И возможно, именно он, Романов, будет востребован как никто. Ну а сейчас он только готовится к большому старту, как ракета. Использует все возможности, благотворительность в том числе. И международные связи. Его тоже разглядывают со всех сторон и там, и здесь. Эта история с выставкой, с подаренными музею его фондом экспонатами – она ведь тоже не случайна. Это его расчет, и весьма тонкий. Теперь вот интеллигенция, креативщики, пресса об этом говорят, пишут. Все в плюс, все пиар в копилку политического капитала.

– Держитесь подальше! В этих когтях яд. Нейротоксин. Вроде того, что содержится в яде свиноголовых гадюк. Мы выяснили это на собственном горьком опыте.

– Сережа, а по какому артефакту тебя его фонд пригласил экспертом? – спросила Катя, хотя… ей показалось, что она уже знает… знает ответ.

Хотя Фрэнк, наоборот, придвинулся ближе к решетке, склонив голову набок.

– Эта скульптура.

– Этот зверь заражен вирусом?

Мещерский указал на голову, вырезанную из черного дерева, в прошлый раз так поразившую Катю.

– Совершенно верно, – подтвердил Нолан. – В прошлом месяце его поймала в ловушку группа наших охотников. Я разослал по окрестностям несколько подобных групп, чтобы попытаться определить, насколько значительная часть территории джунглей могла подвергнуться заражению. Это далеко не первое подобное отклонение, с которым нам довелось столкнуться. Так что ваше беспокойство относительно того вылупившегося муравья было вполне оправданным.

– Знаешь, я так и думала. Он жуткий.

Фрэнк мотнул головой на невиданного представителя семейства кошачьих.

– Эта вещь прекрасна. – Мещерский подошел к витрине.

– Какой у него возраст?

– У него человеческие зубы! Это не дерево. Это… это отвратительно.

Вопрос был странный, учитывая то, с чем они имели дело, но Нолан понимающе кивнул.

– По нашим прикидкам, зверь максимум годовалый.

– Человеческие зубы, да. – Мещерский все смотрел на артефакт. – Языческое искусство, Катя, надо принимать таким, какое оно есть. Каким оно было века, тысячелетия назад. Этот экспонат уникален. Не многие музеи мира могут похвастаться таким редким образчиком африканского искусства.

– Таким образом, он, скорее всего, был заражен внутриутробно, подвергнувшись изменениям в ходе эмбрионального развития.

– Где вы его откопали?

– Как та куколка муравья, – вставил Монк.

– В Брюсселе. Он принадлежал антикварному дому Мерсье, они купили его в шестидесятых и с тех пор не продавали никому. Включили в свою коллекцию. Но у них сейчас дела пошли под откос, и они распродают коллекцию дома. Так что фонд Романова и несколько очень богатых нефтяных тузов из Габона подсуетились и купили это. Ну, фактически фонд Романова это сделал, выплатил львиную долю стоимости.

Джеймсон держался поближе к двери.

– А твоя роль какая во всем этом?

– И все-таки: что это, черт возьми, такое?

– Я помог не довести дело до аукциона, где ставки бы еще взлетели. Я также покопался в истории, в семейных архивах.

– Генетически это гепард, – ответил Нолан, подтверждая первоначальную догадку Монка. – По крайней мере, на девяносто девять и восемь десятых процента.

– И что? – Катя смотрела на артефакт. – Что ты нашел?

– Итак, что-то изменило эти остальные две десятых процента, – задумчиво произнес Фрэнк.

– А почему это тебя так беспокоит?

Монк знал, что все они подозревали наличие вируса, но тем не менее искренне изумился тому, как такая крошечная разница могла привести к появлению подобного зверя. С другой стороны, разница между ДНК человека и шимпанзе составляет менее одного процента…

– Афия ведь тоже имела дела с этой вещью. Я поняла, что она в коллекции, наверное, самая ценная и…

– Что? – Мещерский усмехнулся.

Шарлотта придвинулась ближе к Фрэнку.

– Самая страшная, Сережа. Она, эта… черная голова – страшная!

– Разве такое возможно? Случайные генетические мутации должны были привести к чему-то чудовищно уродливому, а не к появлению столь идеальной машины для убийства.

– Как ты ее назвала? Ее так мой дальний родственник называл в письме матери.

– А кто сказал, что изменения были случайными? – возразил Фрэнк. – Если генетические исследования Нгоя верны, то этот вирус несет в себе гены, восходящие к самым истокам нашей эволюционной истории. Большинство из которых – как и в случае со многими гигантскими вирусами – мы никогда раньше не встречали. Вирус, должно быть, как-то сумел настолько отточить свой генетический механизм, что добился идеального сопряжения фрагментов собственного генома с последовательностями ДНК других видов. Разобрался, что с чем сочетается. Какие ключи подходят к каким замкам.

– Что насчет твоего дальнего родственника?

– И, наверное, как взломать и все остальное, – добавил Монк.

– Мещерский Сергей. – Мещерский помолчал секунду. – Мой тезка, только он Сергей Сергеевич. Его мать Вера Николаевна – ну, она моя прапрабабка по одной из наших многочисленных родственных линий, увезла его ребенком из России после революции. В эмиграции она пошла работать переводчицей в Красный Крест, и они с сыном в начале двадцатых были в Месопотамии в большом полевом госпитале. Он там подростком помогал врачам и нашел свое призвание в жизни. Красный Крест дал ему рекомендации, и по возвращении он поступил в Брюсселе на медицинский факультет. Денег, чтобы платить за обучение, у них с матерью не было, поэтому он выбрал направление, где студентам давали льготные субсидии – венерические болезни и инфекционные. Он проходил ординатуру в Бельгии в госпитале, где лечили и чуму, и проказу, и сифилис. А потом старый знакомый его матери – знаменитый русский врач Владимир Унковский – известная фигура в русской эмиграции, друг Ремизова и Саши Черного, пригласил его работать в Африке, где сам практиковал с двадцатых годов. Мещерского взяла на службу администрация английских колоний в Западной Африке – это Золотой Берег, нынешняя Гана. Он приехал туда в тридцатом году. Он там был колониальным врачом – ездил по плантациям, организовывал кампании по прививанию местного населения от оспы вместе с Унковским. Потом он лечил людей от лихорадки в полевом госпитале на лесозаготовках в отдаленных районах, фактически в джунглях. Подружился там с одним крутым англичанином по имени Бенни Фитцрой. Они стали очень дороги друг другу и вместе нашли в лесу Вилли Сибрука, представляешь?

Фрэнк кивнул.

– А кто такой этот Вилли Сибрук?

– С каждым поколением мы все больше проникаемся уверенностью, будто понимаем механизм эволюционных изменений. И все же сюрпризов и исключений предостаточно. Конечно, многие видовые изменения происходят постепенно, по одному крошечному шагу за раз. Шея жирафа становится немного длиннее. У мухоловки меняется форма клюва… Но есть и такие случаи, когда, по-видимому, нет какой-то золотой середины. Когда значительные изменения происходят спонтанно, с чистого листа, а новый вид создается одним быстрым скачком. Многое в этой области еще остается неизвестным или плохо изученным. И никакой великой обобщающей теории эволюции не существует и по сей день.

– Ну, это не менее колоритная фигура, чем доктор Унковский, которого Саша Черный описал в своих стихах. Вилли Сибрук был американским журналистом и этнографом. Но главным его призванием был оккультизм, черная магия. Фактически он был открытым сатанистом. Путешествовал по Гаити, писал книги, даже стал автором сценария одного немого фильма ужасов в тридцатом году. А затем поехал в Западную Африку. И там пропал без вести. В Америке его считали погибшим, но Мещерский со своим другом Бенни Фитцроем однажды ночью нашли его вблизи лагеря – его принесло к просеке какое-то неизвестное лесное племя, у которого он жил много месяцев. Сибрук был тяжело болен, и Мещерский его вылечил. И в благодарность Сибрук подарил ему эту вещь, которая у него хранилась. Где он взял этот артефакт – загадка, возможно, ограбил какое-то лесное святилище другого племени. И то племя, которое удерживало его, испытывало к этому артефакту благоговение и страх. Поэтому они не убили Сибрука. А он, когда вернулся из Западной Африки, написал о своем путешествии весьма шокирующую книгу, назвал ее «Путями джунглей». Она вызвала скандал и в Америке, и в Европе. Впоследствии он попал в дом умалишенных, а потом вообще покончил с собой.

Монк вспомнил, как Фрэнк высказывал свою веру в «теорию вирусного мира», заключающуюся в том, что вирусы могли являться отнюдь не продуктом дегенерации живых клеток, а чем-то гораздо более древним – не исключено, что и предшественниками современных животных и растений. Он даже выдвигал гипотезу о том, что вирусы могут быть самими двигателями эволюции.

Катя подумала – как странно он говорит, отрешенно – Мещерский… Мещерский вылечил, Мещерский подружился… Это его предок, но как же странно это слышать от Сережки… словно о себе и не о себе, о другом…

«Уж не это ли демонстрирует этот вирус?»

– Артефакт Сибрук подарил моему родственнику Сергею Сергеевичу Мещерскому, – повторил Сережа. – Но у того была короткая жизнь. И потом эту вещь забрал доктор Унковский. Все, что я тебе рассказал про Мещерского, Бенни и Сибрука, известно из письма, которое Мещерский послал матери Вере Николаевне в мае 1932 года. Я получил это письмо из нашего семейного архива, от родственников в Париже. А 30 июня 1932 года доктор Владимир Унковский вернулся из Африки в Европу. На похороны. Он привез артефакт с собой. И показал его Саше Черному, на того произвела впечатление Черная голова, ему понравилось ее название, созвучное с его собственным псевдонимом. И Унковский подарил артефакт ему. Это было в конце июля, когда они встретились. А 5 августа Саша Черный скоропостижно умер от сердечного приступа. Он помогал тушить пожар. Проявил себя геройски, на многое пошел ради спасения людей. Но сердце его не выдержало. И после его смерти Унковский снова забрал артефакт и положил его в банковский сейф. Он вернулся в Африку, где практиковал до начала шестидесятых. Уже будучи стариком он вернулся в Париж. Умер в шестьдесят четвертом. Но перед смертью продал артефакт брюссельским антикварам. Потому что мать Мещерского просила его избавиться от этой вещи. Вера Николаевна Мещерская пережила их всех и умерла в весьма преклонном возрасте в семидесятых. Но она сохранила архив. Письма сына и Унковского. И по этим письмам, в сущности, я и отыскал следы этой Черной головы для фонда Романова.

Все взгляды были устремлены на Фрэнка – даже чудовищная кошка в клетке уставилась на него. Тот наконец опустил плечи, словно придавленный всеобщим вниманием.

– Я так понимаю, Сережа, эта вещь приносит несчастья, – сказала Катя, глядя на скульптуру. – Знаешь, однажды у нас уже было дело, когда целая коллекция слыла проклятой[2] и…

– Я не знаю, – наконец признался он. – На данный момент это всего лишь предположение. Но одно могу сказать с абсолютной уверенностью.

– Нет, нет, ты не поняла. Не несчастья. Что бы ни происходило тогда, в тридцать втором году, там всегда был выбор, как поступить. Выбор мужчины. Совершать или не совершать какие-то поступки. Жертвовать чем-то или нет. Даже в случае с Сашей Черным и его отвагой на пожаре.

– И что же? – спросила Шарлотта.

– Афия умерла, Сережа. Она имела дело с этой штукой.

Фрэнк не отрывал взгляда от зверя за решеткой.

– Афия имела с ней дело так же, как и остальные музейщики. Как Серафима Крыжовникова, как Меер. Как и я. Опосредованно. Этот артефакт приобрел Романов и его фонд. Фактически артефакт и сейчас их собственность, пока юридически не оформлены все дарственные документы музею.

– Но эту скульптуру пытались уничтожить! Ты что, не видишь шрам на этом деревянном лице? Это след от топора. Черную голову пытались разрубить пополам. Почему? Кто это сделал?

– Никому не стоит соваться в эти джунгли.

– Я не знаю, Катя. К Унковскому артефакт попал уже в таком виде. И я не понимаю, почему ты так встревожена сейчас.

– Я не встревожена. – Катя повернулась спиной к скульптуре, что улыбалась ей… нет, щерилась открытой пастью с человеческими зубами и пугала своим взглядом и этой раной на деревянном лице. – Просто долго смотреть на эту штуку тяжко.

15

– Африканское искусство – оно вообще такое, оно волнует. Вызывает сильные эмоции. Взывает к нашей прапамяти. К чему-то такому, что мы помним лишь во сне. Или в забытьи.

24 апреля, 18:55 по центральноафриканскому времени

– Ладно, с этим пока ясно. Не все, но хоть какая-то часть. – Катя вздохнула. – А как Афия общалась с фондом Романова?

Провинция Чопо, Демократическая Республика Конго

– Напрямую. И очень активно. Через Хохловскую.

Грей боролся с рулем огромного вездехода, который подпрыгивал и трясся на грязной, заросшей бурьяном дороге в джунглях. Двойные лучи фар пронзали темную дорогу впереди.

– А при тебе они не приглашали переводчика со стороны? Африканца или африканку, которые говорили бы на местных языках Ганы?

Транспортом – вездеходом «Шатун» российского производства – они разжились у конголезских военных, которые заняли разоренный ооновский лагерь. Это был идеальный покоритель джунглей, больше похожий на двухтонный трактор, чем на обычный внедорожник. Сравнительно узкая машина возвышалась на четырех огромных колесах практически в рост человека.

– При мне – нет. Со стороны посольств имелись свои переводчики, но только на открытии выставки. И со стороны МИД. Но это официальные дипломатические каналы.

– Как бы нам разыскать эту Хохловскую, а? Вообще нам и с сотрудниками фонда надо пообщаться. Миронов наверняка захочет их допросить.

«Шатун» мог запросто преодолевать высокие препятствия и даже плавать на своих гигантских шинах, загребая воду их зубастыми протекторами. Управлялась машина за счет гидропривода переломной рамы, шарнирно соединяющей между собой передний и задний отсеки кузова, что позволяло ей вписываться в крутые повороты и разворачиваться практически на месте.

– Далеко еще? – крикнул Грей, перекрывая рев дизельного двигателя.

– У меня сохранились контактные телефоны фонда. Но они в моем ноутбуке. Подожди, давай здесь, в музее спросим.

Приподнявшись с пассажирского сиденья, Фарайи высунулся в проем откинутого вперед ветрового стекла. Присмотрелся, затем опять плюхнулся обратно.

– Хохловская? – удивленно откликнулась Надежда Меер, когда они отыскали ее через охрану музея и она снова предстала перед ними уже в вестибюле. – Она здесь сегодня. Работает в фондах. Музей дал ей разрешение, пусть она и не имеет никакого отношения к науке. Но мы благодарны родственнице самого Романова, как же… Такой щедрый дар. И на похороны Афии она собиралась, насколько я знаю. Я ей позвоню сейчас.

– Недалеко, – заключил он.

Шурша своим атласным китайским платьем, куратор Меер извлекла мобильный и набрала номер. Она защебетала, как пташка, высоким и восторженным голосом, в котором звенело язвительное подобострастие.

– Она отошла перекусить – в кондитерскую напротив музея, на бульваре, – сообщила Меер. – Сказала, что, если у полиции к ней вопросы, она все еще там. Это французская кондитерская на противоположной стороне. Вы не ошибетесь.

Грей с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Это был стандартный ответ парня на протяжении последних нескольких миль. Они выехали из лагеря по этой дороге в джунглях четыре часа назад. И хотя максимальная скорость вездехода составляла больше тридцати миль в час, Грей так и не приблизился к этому пределу из-за труднопроходимой местности. И все же к этому времени они должны уже были находиться в добрых шестидесяти милях от лагеря.

После еще одной мучительной мили в ночи Фарайи вдруг резко выпрямился и ткнул пальцем вперед.

– Ни хуко! Вон там, вон там!

Глава 13

Грей, прищурившись, обвел взглядом раскинувшиеся по обеим сторонам джунгли. Подпрыгивающие и мотающиеся во все стороны лучи фар не высвечивали ничего, кроме непроницаемых темных стен. Он сбросил газ, и вездеход пополз еле-еле.

Влюбленная женщина

Фарайи махнул в сторону небольшого просвета в лесу впереди.

От старой доброй французской кондитерской – бывшего «места силы» на бульваре – остались только витрины, но в кафешке пахло хорошим свежим кофе. В зале было практически пусто. Только один столик – самый дальний – оказался занят. Катя узнала молодую женщину по имени Евгения Хохловская, которую видела в записи. Та сидела за чашкой кофе и тарелкой с надкушенным круассаном и… кажется, кипела от ярости как чайник.

– Это та дорога к озеру, которую мы ищем? – уточнил Грей. – Ты уверен?

На видео она выглядела куда лучше, скажем даже – счастливее, сейчас она была нервной, то и дело поглядывала на часики на запястье и грызла, как ребенок, ноготь большого пальца.

Парень энергично закивал.

– Женя, здравствуйте, – окликнул ее Мещерский.

– Ндийо!

Серые глаза загорелись. И сразу погасли. Во взгляде Хохловской сквозило разочарование и досада. Небрежно подколотые сзади густые пепельные волосы. Анемичное безбровое лицо без косметики. Угловатая, очень худая фигура.

Ковальски наклонился вперед с заднего сиденья, которое делил с аспирантом-биологом Бенджи Фреем. В ходе поездки здоровяк то и дело задремывал, но так ни разу и не ослабил хватки на своем оружии от УППОНИР – плосконосом «Сюрикене». У Грея в наплечной кобуре пристроился его собственный ствол – здоровенный «КелТек P50». Полуавтоматический пистолет длиной пятнадцать дюймов вмещал пятьдесят патронов и был способен пробить бронежилет с расстояния двухсот ярдов.

– Здравствуйте, по нашей просьбе вам звонила только что Надежда Меер, – сказала Катя, подходя к столику и официально представляясь. – Я по поводу убийства Афии Бадьяновой-Асанте. Идет расследование, и я бы хотела переговорить с вами, Евгения.

Когда они подъехали к месту, на которое указывал мальчишка, Ковальски насупился.

– Сергей, и вас тоже допрашивали? – Евгения указала на свободные стулья. – Садитесь.

– Это вообще не похоже на дорогу… Сплошной бурелом.

– Со мной беседовали. Полиция запросила консультации по поводу экспонатов выставки.

Грей не мог с этим не согласиться. Если б не Фарайи, он запросто пропустил бы просвет между двумя высокими пальмами. Колея совсем заросла, в густой растительности не проглядывало даже пешеходной тропинки. Похоже, что здесь уже целую вечность никто не проходил. Впрочем, эти джунгли разрастались с просто-таки невероятной скоростью, быстро заполняя пустое место в конкуренции за жизненные ресурсы.

– Я когда узнала в музее… в общем, это ужасно. Афия! Бедная! Это такой удар. Это несправедливо. Это… – Евгения поднесла руку к глазам. – Я, наверное, выплакалась уже. Сейчас как-то пусто все внутри. Кто ее убил?

– Вот сюда, – настаивал Фарайи.

– Мы пытаемся это установить. – Катя ответила дежурной фразой, но вложила в нее искренние чувства.

Грею пришлось поверить парню на слово. У него даже не было спутникового навигатора, чтобы сориентироваться. Сразу после выезда из лагеря он остановился и отключил GPS-систему машины, чтобы их нельзя было отследить. Учитывая уровень коррупции в этих краях, нельзя было полагаться на то, что кто-то из военных не предупредит врага.

– Ее все любили. Мы ее все любили. Она была замечательной и такой непохожей на других. – Евгения Хохловская отодвинула чашку с кофе. – Я до сих пор не могу прийти в себя. Вся моя семья скорбит об Афие. Она столько сделала для фонда. Если бы не она, выставки в Музее Востока вообще могло бы не быть.

Вновь включив передачу, Грей резко свернул на боковую дорожку. Гигантские шины без труда преодолевали разросшийся подлесок. Тем не менее темп продвижения сразу же замедлился – шатающийся во все стороны вездеход едва полз, поскольку путь впереди все больше сужался. В одном месте нависшие прямо над дорогой сучья двух гигантских кедров соскоблили изрядную часть краски с бортов машины.

– Мне сказали в музее, что вы подружились с Афией, – осторожно заметила Катя.

– Надеюсь, ты не рассчитывал вернуть депозит, когда брал эту тачку напрокат, – пробурчал Ковальски с заднего сиденья, оглядываясь через плечо.

– Мы очень хорошо общались, помогали друг другу вести дела. Дружба ли это? Нет, наверное. Афия была самодостаточным человеком, очень умным, тонким. Найдите ее убийцу!

Грея ничуть не задевали замечания громоздящегося в заднем отсеке здоровяка – даже вонь от тлеющего у того в зубах огрызка сигары. Он хотел, чтобы все смотрели вперед. Хотя фары кое-как освещали обстановку по курсу, дорогу становилось все труднее и труднее различить. Вскоре заросшая тропа была уже практически неотличима от окружающих джунглей.

– Мы постараемся, Евгения. А вы помогите нам, пожалуйста.

– Конечно, конечно. – Хохловская украдкой глянула на часики на хрупком запястье.

Однако Фарайи заверил их, что они на верном пути.

– Вы кого-то ждете?

Бенджи тоже протиснулся вперед. Его веки быстро заморгали в нервном тике.

– Нет… то есть ждала, но, наверное, это уже лишнее. Когда человек так безбожно опаздывает и даже не дает себе труда перезвонить, чтобы предупредить… Я в полном вашем распоряжении. Спрашивайте.

– Может, стоит остановиться и подождать рассвета? Чтобы окончательно не заблудиться в темноте.

– Афия искала среди выходцев из Африки переводчика с местных языков Ганы. Вам что-нибудь известно об этом? Нашла она его или нет?

На протяжении всего путешествия биолог настороженно наблюдал за джунглями. Грей хорошо понимал опасения молодого человека. Кому, как не Бенджи, следовало тревожиться касательно того, что скрывалось в этом лесу, особенно после событий прошлой ночи – нападения стаи бабуинов и последовавших за ним хаоса и кровопролития.

– Нашла. Афия всегда умела находить нужных людей. Очень умная девушка, немного такая… дреды, масса фенечек… одевалась всегда экстравагантно. Но она говорила на языках малых племен Золотого Берега и даже давала советы по поводу ритуальных назначений некоторых фигурок.

– Нужно продолжать движение, – сказал Грей. – На этот район должна обрушиться еще одна серия гроз. Не хватало еще увязнуть, если дождь польет не на шутку.

– А кто она? Где нам ее найти?

У коммандера имелись и другие причины для спешки. Любая задержка в их поисках по маршруту, намеченному преподобным Шеппардом, означала бы гибель большего числа людей. Кроме того, Грей ни на секунду не забывал про неведомого врага, пытающегося препятствовать их усилиям.

– Ее имя Изи. Фамилию мне Афия говорила, но я позабыла. Я не такой знаток Африки, как она. Изи из Ганы.

Поскольку ничего другого не оставалось, он упорно вел вездеход сквозь ночь. По мере их продвижения лес вокруг них просыпался. В лучах фар порхали десятки летучих мышей. Что-то большое – судя по всему, кабан – промчалось через кустарник впереди и исчезло в темноте. Сквозь рокот дизельного двигателя вездехода до них доносились резкие взвизги и жутковатый вой.

Катя замерла на секунду – такая удача. И так сразу!

– Она студентка Университета дружбы народов?

Наконец Фарайи подался вперед и опустил ветровое стекло обратно на место, наглухо закрыв кабину.

– Нет, кажется, нет. Она где-то училась, да… что-то связанное с сельским хозяйством. И еще она работала.

– Давно пора, – проворчал Ковальски.

– Где? Кем?

Грей с трудом выбирал дорогу. Они уже пересекли с десяток разлившихся ручьев и теперь пробирались по какой-то болотистой местности. Он еще раз взвесил сложность предстоящей задачи – проследить исторический маршрут Уильяма Шеппарда до какого-то затерянного царства, которое местные племена считали про`клятым. Это казалось совершенно невыполнимым делом. Бассейн Конго с его джунглями и саваннами занимал больше миллиона квадратных миль – грубо говоря, половину континентальной части Соединенных Штатов. Что-нибудь спрятать тут можно было запросто, а вот найти…

– Где-то подрабатывала. Она вся такая, как ртуть. Как фейерверк. Живая. Прекрасно танцует. Кажется, она подрабатывала инструктором в школе танцев.

– А у вас, у фонда, нет ее контактов, телефона?

Коммандер припомнил последнюю фотографию Шеппарда, которая изображала пару увитых вьюнками колонн по бокам от темной трещины в поросшем лесом утесе. Представил себе два слова, нацарапанные на обороте, – Mfupa Ufalme. «Царство костей».

– Нет. Это все вела Афия.

С каждой пройденной милей его беспокойство лишь росло.

– А вы сами как давно с ней виделись?

«Даже если мы найдем это место, даст ли оно какие-нибудь ответы?»

– Ой, давно. Я все хотела встретиться. Хотела, чтобы и Феликс приехал. Но у Афии все находились какие-то срочные дела, и она отказывалась. Но мы разговаривали по телефону.

Грей поймал себя на том, что все сильнее прижимает педаль акселератора к полу, ускоряя темп. Машина гремела и поскрипывала. В какой-то момент огромный серый варан, длиной около семи футов, умчался с их пути, свирепо оглядываясь на вездеход. Выглядело это существо каким-то доисторическим ящером, напомнив Грею о древности этого леса. Они словно возвращались назад во времени.

– Феликс?

– Мой брат.

Вдруг Фарайи потянулся и схватил его за руку.

– Он тоже знал Афию?

– Окапи зива!

– Да. Я же сказала – мы все ее знали. И любили.

Парнишка указывал на далекий отблеск лунного света на воде. Поначалу Грей подумал, что это очередной ручей. Но по мере того, как они подъезжали ближе, темное зеркало становилось все шире и ярче. Вода уходила далеко в окружающий лес, поблескивая между деревьями. Недавние муссоны, должно быть, вывели озеро из берегов.

– А когда в последний раз вы созванивались?

Приближаясь к кромке воды, Грей замедлил ход. Первоначально он ожидал увидеть не более чем большой пруд, но озеро занимало десятки акров. Над его плоской поверхностью витал туман из мошек и комаров. При их появлении в озеро плюхнулся целый батальон лягушек. Огромная белая цапля вылетела из своего гнезда в камышах и медленно проскользила над водой.

– Примерно дней за пять до… Ох, я просто говорить об этом не могу… о том, что она умерла, ее убили. Мы болтали с ней, ну, знаете, по-женски, чистый треп, и она так хотела увидеться… Но снова ничего не получилось, потому что в тот раз я была в дикой запарке. Да, еще, Афия жаловалась мне.

– Это то самое место? – спросил Ковальски.

– На что?

Фарайи кивнул:

– На свою помощницу по хозяйству. На домработницу. Они поссорились, и та бросила работу. А знаете, как сейчас трудно найти кого-то честного, кто вас не обворует.

– Окапи зива.

Катя отметила про себя и это – что-то новое. У Афии, оказывается, имелась домработница. И она ушла незадолго до убийства.

Бенджи подался вперед.

– Домработница помогала ей где – в ее московской квартире или на даче тоже?

– Такое большое… С чего мы вообще начнем поиск? Это может занять у нас несколько дней.

– В квартире, конечно. Дачка у Афии была весьма скромной, наследство матери. Она мне рассказывала. Садовое товарищество отнюдь не загородный особняк.

Грей понимал, что биолог прав. Оставив двигатель вездехода работать на холостом ходу, он вытащил пачку из семи фотографий, теперь защищенных водонепроницаемым чехлом. Вынул самый верхний снимок и сравнил озеро на фотографии с видом перед собой, выискивая характерные ориентиры, которые могли бы подтвердить, что это действительно одно и то же место. На старой фотографии на краю озера возвышался большой камень. Похожая по форме и размерам скала торчала из затопленного озера неподалеку от северного берега.

– Домработница тоже была мигранткой из Африки?

– Разве они будут здесь этим заниматься? Нет, какая-то обычная тетка.

«Фарайи прав. Это определенно то самое место».

– Имя, фамилия?

Грей перевернул картинку и еще раз изучил изображение окапи на краю озера, сознавая, что рисунок тут неспроста.

– Не знаю. Афия просто пожаловалась мне – мол, бросила дом, нагрубила и ушла. Какая-то скандалистка.



– А из-за чего произошла ссора?



– Наверное, из-за денег. Из-за чего сорятся с прислугой?

Нахмурился, не в силах понять его значение. И все же Шеппард наверняка привел их к этому озеру не просто так. Но что же тут может быть зашифровано? Пирс подозревал, что ответ находится за пределами его возможностей. Оставалось надеяться лишь на помощь со стороны.

– Афия не выказывала в разговоре с вами каких-то опасений? Не говорила, что ей кто-то угрожает?

Он полуобернулся на сиденье.

– Угрожает?

– Фарайи, преподобный Шеппард подбирал свои подсказки в расчете на ваших людей. – Поднял фотографию повыше. – Этот рисунок тебе о чем-нибудь говорит? Есть ли тут какой-то намек на то, где нам искать его следующую подсказку?

– Домогается ее, преследует?

Фарайи прикусил нижнюю губу и, прищурившись, посмотрел на рисунок. И в конце концов лишь беспомощно пожал плечами и пристыженно опустил глаза.

– Нет.

– Наверное, Воко знал больше. Но не я.

– А у нее имелись приятели-мужчины?

Грей понимал, какой груз лег на плечи мальчишки. Потеря наставника явно подорвала его уверенность в себе.

– Ну, она же была очень красивая.

И все же он, Грей, отказывался сдаваться. Изображение окапи помогло вычислить это озеро, известное только бакуба. Именно здесь племя некогда охотилось на этого редкого теперь представителя семейства жирафовых. Рисунок изображал даже цепочку на задней ноге окапи, что указывало на его поимку.

– Да, я это заметила. Так были у нее…

Постукивая пальцем по этой цепочке, Грей прикрыл глаза. Попытался разгадать намерение Шеппарда, нарисовавшего ее. Представил себе, как племя охотится и ловит одного из окапи, как они сажают его на цепь, но где это могло происходить?

– Любовники?

И тут внезапно понял.

Евгения Хохловская не закончила фразы. Ее взгляд в эту минуту лишь скользнул по Кате и устремился к двери. Катя обернулась и увидела на пороге мужчину среднего роста, широкоплечего, в деловом темном костюме. Она его тоже узнала – тот самый Валентин Романов, которого нет-нет да и показывали по телевизору, а в интернете то и дело обсуждали – бурно, с весьма многозначительными комментариями.

Герой…

Открыв глаза, он пристально посмотрел на Фарайи.

Вот, оказывается, какими бывают реальные герои, когда они спускаются с телевизионного и властного олимпа и переступают порог маленькой кафешки на бульваре.

– А не было ли у вашего народа здесь лагеря? Где-нибудь на берегу, где они регулярно останавливались? Куда они могли доставлять каких-нибудь животных, которых поймали или убили?

– Добрый день всем.

Фарайи кивнул. Повернулся и указал вдоль изгиба южного берега – туда, где в широкую озерную бухту впадал извилистый ручей.

– Я тебя жду полтора часа.

– Обычно лагерь разбивали вон там. Хорошая рыбалка и охота. Очень удобно.

– Я никак не мог вырваться.

«Это должно быть то самое место».

– Ты даже не позвонил мне! Не соизволил.

Грей обернулся к остальным.

– Женечка, я на совещании. Я же не могу сбежать с совещания, как школьник с урока, пусть и по уважительной причине. К тому же здесь, в центре, еще и не припаркуешься никак.

– Тогда начнем наши поиски оттуда.

– А вы сами такие правила устроили.

Он вновь тронул вездеход с места. И вместо того, чтобы следовать длинному изгибу затопленной береговой линии, закатил его прямо в воду и, продираясь сквозь заросли тростника, двинулся по озерной отмели. Огромные шины уверенно цеплялись за илистое дно озера, а там, где этого не происходило, зубастые протекторы превращали шины в гребные колеса. Им не потребовалось много времени, чтобы добраться до бухты, подпитываемой ручьем.

– Женя, я ничего не устраивал.

Когда Грей снова выкатил машину на берег, Фарайи указал вперед на небольшую поляну, поросшую папоротником. Из подлеска здесь торчали обрубленные пни. Пирс также заметил три выложенных камнями круга – вероятно, отмечающих старые кострища.

– Это вот из полиции ко мне капитан по поводу убийства Афии. – Хохловская сделала неожиданно резкий жест в сторону притихшей Кати, созерцавшей Романова с затаенным любопытством.

– Лагерь бакуба всегда был здесь, – подтвердил Фарайи.

– Здравствуйте, офицер. Привет, Сергей.

Загнав вездеход на поляну, Грей остановил его. Затем повернулся к остальным.

– Здравствуйте, Валентин Всеволодович. – Мещерский пожал протянутую ему Романовым руку.

– Сейчас мы разделимся на две группы и обыщем местность. Я возьму с собой Фарайи. Ковальски, ты пойдешь с Бенджи.

Катя искоса глянула на Мещерского. И тот оценил бурю и накал этой внезапной встречи в кафе. Внезапной ли? Она же сказала, что кого-то ждет. Романова? И этот тон… О, прав был Сережка, когда намекнул, что Хохловская к Романову неровно дышит. Этот тон… ревнивой оскорбленной женщины… влюбленной и… вынужденной ждать. Влюбленной женщины, которую мучают неизвестностью. Любовник? Так они, правда, любовники? Она своего добилась? Тогда, четыре месяца назад, Мещерскому казалось, что Романов отверг эту девушку – свою воспитанницу. Но что Сережка, наивный простак, понимает в таких делах?

Ковальски с сомнением покосился на биолога, после чего опять повернулся к Грею.

Катя смотрела на Романова во все глаза. Герой… победитель… тот, кто спас детей в школе на Николиной Горе. Столько трубили об этом когда-то. Давно. Потом забыли. И вот сейчас снова вспомнили. И про Романова снова говорят, только уже не просто как о человеке, вступившем в схватку с террористами в одиночку, когда ситуация казалась безвыходной, а как о, возможно, нашем будущем…

– А что мы вообще ищем?

Для своих пятидесяти лет он смотрелся очень даже неплохо. Но все равно выглядел просто. Обычно. И не хромал он вовсе. Такой крепкий, уверенный в себе мужчина. Наверное, даже симпатичный. Но обычный, обычный!

– Сам не знаю. Что-нибудь подозрительное или выбивающееся из общей картины. Шеппард наверняка привел нас сюда не просто так.

– Женя, так я готов. Мы можем ехать, – сказал Романов, не присаживаясь за их столик.

Все выбрались из вездехода и размяли ноги. Путешественников сразу же окружили тучи комаров. Грей помахал фотографией в руке, чтобы удержать их на расстоянии, затем еще раз поднес ее к глазам. С этой позиции камень в озере полностью соответствовал виду, открывающемуся от машины. Это подтверждало, что сто лет назад Шеппард сделал этот снимок именно в охотничьем лагере бакуба.

– Мы должны ехать в больницу к Даше. – Хохловская сообщила это Мещерскому, как «своему человеку».

Убедившись, что они ищут в нужном месте, Грей подозвал остальных.

– А что с ней? Заболела? Валентин Всеволодович, что с вашей дочкой? – встревожился Мещерский.

– Давайте приступим.

– Ничего, просто пришлось ее на какое-то время поместить в клинику. Она стала очень беспокойной. Что бы мы ни делали, как бы ни старались, нашей домашней заботы ей сейчас не хватает. Нужна врачебная помощь, – ответил Романов.

Две маленькие группы двинулись в противоположных направлениях от вездехода, принявшись обыскивать отведенные им половины поляны. Кольца из камней и вправду оказались старыми кострищами, покрытыми толстыми слоями пепла. Повсюду был разбросан всякий лагерный хлам: помятая жестяная кружка, заплесневелый моток веревки, череп антилопы со сломанными рогами, даже россыпь старых гильз, указывающих на то, что с некоторых пор охотники бакуба не ограничивались одними стрелами и копьями.

Катя вспомнила девочку-подростка в инвалидном кресле. Больная дочь. Некоторые семьи, отчаявшись, сдают таких детей в специальные интернаты. А он не сдал ее. Столько лет… Но время идет… А выздоровления от таких недугов нет. И еще она отметила, что Романов явно хочет ретироваться из кафе как можно скорее. Ему, наверное, не слишком-то приятно, что посторонние люди стали свидетелями такой сцены между ним и его воспитанницей. Многозначительной сцены. Хотя вроде бы все в рамках приличия.

Шаря глазами по сторонам, Грей пытался представить, как могло выглядеть это место, когда здесь целыми стадами бродили окапи, ныне находящиеся под угрозой исчезновения, а племя жило в бо`льшей гармонии с окрестными джунглями.

Все ли?

Поиски постепенно распространялись от центра поляны к окружающим ее деревьям. Добравшись до края леса, Пирс вытащил вторую фотографию, сделанную Шеппардом и датированную тремя днями позже первой. Изучил изображенное на ней в лунном свете, надеясь, что обстановка заброшенного лагеря добавит ей смысла. Шеппард в белом колониальным костюме – не хватало лишь обычного тропического шлема – стоял перед группой туземцев, которые опустились на колени, словно во время молитвы. Это впечатление еще больше усиливалось тем, что было начертано на обороте. Грей перевернул фото. Там был нарисован крест, установленный на вершине холма, к которой поднималась зигзагообразная тропинка.

И словно в ответ на этот вопрос дверь в кафе грохнула об стену, потому что ее распахнули чуть ли не ударом ноги, обутой в тяжелый байкерский берц. И на пороге возник новый персонаж.



Катя узнала и его – тот красавец с видео, похожий на прекрасного принца из мультфильма «Русалочка». Феликс Романов. Как и четыре месяца назад, он был затянут в кожу байкерского прикида, словно и не раздевался с тех самых пор. И не умывался. Его лицо покрывала дорожная пыль. Темные волосы слиплись от пота и падали на лоб. Он держал под мышкой мотоциклетный шлем. А глаза его – синие, как сапфиры, – метали молнии.



Парень был чем-то разгневан, так же как и его кузина. Но увидев рядом с ней и Романовым чужих, Феликс сразу весь как-то подобрался. Словно взял себя в руки. На красивом лице его появилась улыбка. Какая-то странная. Кривая.

Он уже показывал фотографию и рисунок Фарайи, но мальчишка лишь виновато покачал головой. Тем не менее это еще больше укрепило веру Грея в то, что Шеппард наверняка оставил на озере какую-то подсказку, которая поможет им добраться до следующего места, изображенного на втором снимке.

– Ты словно за кем-то гнался, дорогуша, – сказала ему Евгения Хохловская. – Вот уж не ждала тебя сегодня.