Дейзи Миллер

Окольные пути любви

1

Зал судебных заседаний, в представлении многих, — это просторное помещение со строгими дубовыми панелями, чинными рядами кресел, обязательной ковровой дорожкой, желательно красного цвета, горделиво свисающим государственным флагом с благородными складками, чинным судьей в черной мантии и с непременным молоточком, суетливым адвокатом, непреклонным обвинителем, бледным от волнения подсудимым и внимающей публикой. Короче, суд, в представлении тех, кто знаком с ним исключительно по голливудским фильмам, есть оплот демократии, страж законности и вершитель справедливости.

В данном случае все было не так. Или, по крайней мере, не совсем так.

Довольно тесная комната при всем желании не могла вместить более двух десятков зрителей, стены прятались под слоем штукатурки, дорожка отсутствовала, а линолеум на полу вызывал недоумение пестрой расцветкой. Подсудимый сидел за обшарпанным столом, всем своим видом демонстрируя наплевательское отношение к происходящему, а публика, разместившаяся на потертых скамьях, состояла всего лишь из восьми человек, причем половину ее привел сюда отнюдь не интерес к процессу.

За окнами бушевал ливень.

Пожалуй, лишь судья, пятидесятитрехлетний Джереми Уинстон, соответствовал закрепившемуся в сознании киношному образу.

— Итак, мистер Ламли, вы себя виновным не признаете. — Отсутствие вопросительной интонации не предвещало подсудимому ничего хорошего.

— А с какой стати? — Мистер Ламли, более известный под именем Джесс Попрыгунчик, двадцатипятилетний блондин в кожаной куртке со зловещей надписью «Убей их всех» и нашивкой, изображающей жутковатого вида костлявую старуху, презрительно фыркнул. — Она сама выскочила на дорогу.

— Девочка шла по переходу, — уточнил судья, — а вы, мистер Ламли, находились в состоянии алкогольного опьянения. Содержание алкоголя в вашей крови на момент происшествия превышало допустимый уровень.

— Подумаешь, хлебнул пивка, а меня тут уже пьяницей выставляют, — проворчал подсудимый. — Да и не сбил я ее, а только слегка задел бампером. Девчонка даже не упала. Ей бы лучше…

— В этом вашей заслуги нет, мистер Ламли, — сурово оборвал его судья. — Вы повели себя совершенно безответственно и трусливо…

Лиза Макбейн опустила голову, пряча зевок, который Джереми Уинстон мог бы счесть неуважением к суду. Происходящее навевало скуку. Впрочем, находилась она здесь отнюдь не по собственной воле, а в силу служебных обязанностей. Поступив полгода назад на работу в местную газету «Стандарт», Лиза получила назначение в отдел новостей и происшествий. Главный редактор и по совместительству совладелец «Стандарта» Саймон Гринслоу был давним другом ее отца, человеком, которого она знала с детства. Разумеется, Лиза не питала иллюзий относительно перспектив — в небольшом городке с населением в пятьдесят тысяч происшествия случались нечасто, так что довольствоваться приходилось мелочью, но она рассчитывала, набравшись опыта за год-полтора, штурмовать настоящие вершины.

Подавив зевок, Лиза подняла голову и виновато огляделась. Сидевший по другую сторону прохода Кен Джессон усмехнулся и покачал головой.

— Не выспалась, Лиззи? Бурная ночка выдалась, а?

Она скорчила гримасу. Кен трудился во второй городской газете, «Мерфи-Лейк ньюс», и был ее прямым и единственным конкурентом, что и определяло характер их отношений. Конкуренция, впрочем, никогда не переходила границы приличий. Поначалу Кен пытался взять на себя роль наставника, покровителя, но Лиза быстро дала понять, что играть по его правилам не будет. Иногда они пикировались, даже поругивались, но каждый раз, поостыв, делали шаг навстречу друг другу.

— Приглашаю на ланч после заседания, — прошептал Кен. — Надеюсь, в нашем захолустье не случилось чего-то такого, что помешает нам выпить по чашечке кофе.

Лиза пожала плечами. Она прожила в Мерфи-Лейк всю свою жизнь, то есть двадцать шесть лет, и за это время размеренное существование городка нарушило лишь убийство мэра, имевшее место пять лет назад. Преступление осталось нераскрытым, и эта тема до сих пор поднималась как соперничающими изданиями, так и горожанами в жаркие летние или унылые зимние месяцы, когда о чем-то другом писать и говорить становилось абсолютно нечего.

— А ты сегодня хорошо выглядишь, — прокомментировал Кен. — По какому случаю? Уж не появился ли на горизонте некий объект, достойный твоего внимания? Может, к нам Джонни Депп пожаловал? Или какой-нибудь русский притащил свои грязные миллионы, чтобы открыть здесь нелегальное казино, а то и подпольный бордель? Я бы…

Договорить Кен не успел. Судья Уинстон, отвернувшись от подсудимого, вперил в репортера суровый взгляд.

— Мистер Джессон, вы проявляете неуважение к суду. Выношу вам предупреждение. И, если не угомонитесь, мне ничего не останется, как удалить вас из зала заседаний.

— Я буду нем, как сорок четыре мертвеца, — сделав покаянное лицо, пообещал Кен и церемонно поклонился. — Честное скаутское.

— И оставьте ваши шуточки, — добавил Уинстон и посмотрел на Лизу. — А вы, мисс Макбейн, перестаньте строить глазки мистеру Джессону. Не забывайте, жители Мерфи-Лейка ждут от вас другого.

Лиза открыла было рот, чтобы выразить если не возмущение, то хотя бы недоумение — Кен никогда не вызывал у нее желания строить ему глазки, — но вовремя осеклась. Судья славился крутым нравом, а портить с ним отношения было совсем не в ее интересах.

— Хорошо, ваша честь.

— Вот так-то лучше. — Судья Уинстон откашлялся, заглянул в какую-то бумажку и взялся за молоток. — Мне все ясно, мистер Ламли. Вы являете собой вопиющий пример безразличия, безответственности и постыдного для вашего возраста неуважения ко всему, что вас окружает, и равнодушия к собственной судьбе. Поскольку уплатить денежный штраф вы отказались, сославшись на отсутствие финансовых средств, я приговариваю вас к шестидесяти часам общественных работ. Вы будете убирать мусор вдоль автострады. Начнете с завтрашнего дня. И не думайте, что вам удастся увильнуть. Я позабочусь, чтобы вы уделяли сему занятию не менее двенадцати часов в неделю.

— Собирать бумажки у дороги? Да я лучше… — Джесс даже задохнулся от возмущения. — Надо мной же весь город потешаться будет.

— Кроме того, — безжалостным тоном продолжал судья, — я лишаю вас права управления автомобилем на год. — Он поправил сползавшие с носа очки. — Единственная альтернатива — лишение свободы. Вас это больше устраивает?

— Давай, Джесс, соглашайся! — подал голос сидевший в последнем ряду верзила, под расстегнутой рубашкой которого виднелась разукрашенная татуировками грудь. — Харчи бесплатные, а с такой, как у тебя, задницей, популярность быстро завоюешь.

Судья оставил реплику без внимания, а Джесс после слов приятеля заметно сник.

— Вам все ясно, мистер Ламли? — холодно осведомился Уинстон, бросив взгляд на часы.

— Чего уж, яснее не бывает, — проворчал Джесс.

— В таком случае заседание объявляется закрытым, — громко объявил судья.

Немногочисленная публика потянулась к выходу. Лиза посмотрела в окно — дождь почти перестал, небо выжимало из себя последние капли.

— Ну так что, идем? — спросил Кен, помахивая красным кейсом. — Сейчас половина первого, а я сегодня без завтрака. Сама знаешь, как трудно одинокому мужчине. Никто не позаботится, никто не приготовит овсянку утром, никто не согреет постельку.

Лиза положила в сумочку блокнот и ручку, достала сотовый, который выключила на время заседания, проверила сообщения. Новых было только одно — от сестры. Кейт напоминала о встрече с мистером Кэлхауном из юридической конторы, занимавшейся делами их семьи.

— Ладно, пойдем, — решила она после недолгой паузы. — Только у меня не больше сорока минут.

— Вот так всегда, — вздохнул сокрушенно Кен. — Нынешние девушки такие деловые. Все у них по расписанию, кроме, естественно, работы.

— Ты ведь тоже далеко не романтик, — улыбнулась Лиза. — Мы с тобой почти тысячу лет знакомы, но большего, чем приглашение на ланч, я от тебя так и не дождалась.

— А что бы ты хотела? — насупился Кен. — «Феррари»? Ожерелье из черного жемчуга? Виллу во Флориде? И потом, возле тебя же постоянно увивается Лоренс. Не понимаю, что ты в нем нашла.

Лиза промолчала. Она и сама задавалась порой тем же вопросом. Лоренс работал в банке и был там на неплохом счету, а его семья считалась одной из самых преуспевающих в Мерфи-Лейке, но, похоже, его вполне устраивала ситуация, когда мужчина и женщина ничем друг другу не обязаны, а встречаются лишь для приятного времяпрепровождения. Он ни разу не дал понять, что хотел бы что-то изменить, а уж тему брака вообще обходил за милю. Смущало ее и отсутствие у Лоренса честолюбия и всякого намека на авантюризм. Он всегда точно знал, что будет делать сегодня, завтра, через неделю и даже через десять лет, а потолком его притязаний было место управляющего банком — здесь, в Мерфи-Лейке. Лизу же такие перспективы не устраивали.

— Ладно, закрыли тему, — сказал Кен, уловив ее настроение. — Лучше расскажи, что новенького в «Стандарте». Чем занят Росс? Как дела у Мирен? Старик Саймон не зверствует? Кстати, ты слышала последнюю новость?

— Насчет Ромми Бродерик?

— Что бы мы делали, если бы не Ромми. — Кен отворил дверь, и они вышли в коридор. В здании было тихо и пустынно. Время ланча для большинства служащих из расположенных здесь учреждений еще не наступило. В прохладном холле тихо журчал декоративный фонтанчик. За столиком в углу негромко беседовали двое мужчин, в одном из которых Лиза узнала Роджера Кэлхауна, того самого, о встрече с которым напоминала сестра. Заметив ее, он улыбнулся и помахал рукой. Его собеседник, пожилой джентльмен с южным загаром и при дорогих золотых часах, тоже повернулся и посмотрел на нее. У Лизы почему-то возникло ощущение, что они говорили о ней. — Ромми нужно поставить памятник, — продолжал между тем Кен. — Она для Мерфи-Лейка примерно то же, что Пэрис Хилтон для всей страны. Без нее и писать было бы не о чем.

— Росс говорит, что у Ромми новый поклонник, — поделилась информацией Лиза. — Какой-то баскетболист из Лос-Анджелеса. Они даже ездили вместе в Напу, на праздник дегустации вина. — Она вздохнула. — Ромми многое может себе позволить. Работать не надо, а денег, оставленных папашей, хватит не только ей, но и ее внукам, если, конечно, таковые будут.

— Меня только удивляет, что девушка с такими возможностями и, это я говорю как мужчина, такими внешними данными довольствуется нашим захолустьем.

— Насчет возможностей я с тобой, пожалуй, соглашусь, а вот в том, что касается данных…

Кен усмехнулся, взял ее за локоть и, наклонившись, прошептал в самое ухо:

— Лиззи, зависть — смертный грех.

— Зависть? Хочешь сказать, я ей завидую? — Она даже остановилась. — А чему? Что у нее есть такого, чего нет у меня? Может, ты имеешь в виду, что она лучше виляет задом? Что в ее декольте виден пупок? Что длина ее юбок позволяет убедиться в отсутствии трусиков?

Явно не ожидавший столь бурной реакции на совершенно безобидное заявление, Кен отступил на шаг и поднял руки.

— Эй, эй, я всего лишь…

Кирилл Григорьев

Галатея

Пролог

Пустота…

Она окружает и давит меня.

Я включаю свет по всей квартире, телевизор работает круглые сутки, радио непрерывным потоком вливает в меня новые порции хитов.

Но все равно тишина…

Тишина вокруг и внутри меня…

Пустота и тишина…

Почему? Почему ты бросила меня?.. Вначале я тебя ненавидел. До исступления, до рвущегося изнутри крика, до слез, которые душили, не давали ни думать, ни говорить. А потом в моей жизни появились они. Две вечных спутницы, идущие рядом…

— И что вы за люди такие, мужчины! Для вас женщина — это размер лифчика да ширина бедер. Вы же просто животные. Похотливые, мерзкие…

Пустота и тишина…

— Лиззи, на нас смотрят!

Ты предала меня.

Она осеклась на полуслове. Закрыла рот. Огляделась. Свидетелями ее вспышки стала пожилая семейная пара, прекрасная половина которой смотрела на нее с откровенным сочувствием. Господи, что это с ней? Чувствуя, как по лицу растекается краска стыда, Лиза перевела дыхание.

— Извини. — Она покачала головой. — Сама не знаю, что на меня нашло. Честное слово, мне очень жаль.

Так не могло, не должно было случиться. Я верил, что мы — это навсегда. Ты уничтожила мою веру. Будь проклята ты и чертов мир, тебя породивший!

Вчера мама звала меня в церковь. Помолиться и поговорить с Богом. Как объяснить ей, что Господь вряд ли поймет мой язык? Как объяснить ей, что Небес для меня больше не существует? Разве могут они существовать, если Бог разрешил тебе…?

— Ладно, ладно. — Кен снисходительно улыбнулся. — Тебе просто надо отдохнуть. Съездить куда-нибудь, развлечься. Я же понимаю, на вас с Кейт столько свалилось.

Я буду писать письма, я буду говорить с тобой, я буду видеть тебя.

Свалилось…

Снова и снова каждый день. Снова и снова каждую ночь. Снова, любимая.

Еще полгода назад небо было безоблачным, жизнь казалась легкой и беззаботной, а самой большой проблемой считался прыщик на носу. Но потом та жизнь сначала дала трещину, а затем и вовсе рассыпалась. Сначала умер отец. Лег вечером спать, а утром не проснулся. Как объяснили врачи, оторвался тромб. Нелепая, несправедливая, обидная смерть. Жизнь, еще вчера улыбавшаяся ласково, как добрая тетушка, повернулась вдруг злым, холодным ликом завистливой соседки.

Часть первая

Подлый, исподтишка, удар подкосил всех. Через два месяца слегла мать. Врачи пытались что-то сделать, но она просто угасала, как лампа, в которой кончилось масло. Кейт и Лиза поддерживали ее, как могли, но сама Джулия Макбейн, похоже, уже все для себя решила.

Игра в прятки

Вот так, в течение полугода, рухнула прежняя жизнь. Рухнула, как рушится красивое и вроде бы прочное здание, жильцы которого, оставшись на руинах, совершенно не представляют, что делать дальше, и только бродят среди развалин, отыскивая в мусоре дорогие сердцу вещицы.

Александр Смагин

Почувствовав, что задел за больное, Кен посмотрел на Лизу виновато и тяжело вздохнул.

1

Антон Павлович Чехов

— Извини, ляпнул не подумав.

Тяжелый кулак вмялся в переносицу и опрокинул парня на снег. Его нос неприятно хрустнул, а чуть ниже глаз по лицу побежали две тонких струйки крови.

Она пожала плечами.

Отец

Потом был удар ногой. Ботинок — много тяжелее кулака.

— Все в порядке. И перестань извиняться — тебе это не идет. Лучше расскажи, как съездил в Техас.

– Признаться, я выпивши… Извини, зашел дорогой в портерную и по случаю жары выпил две бутылочки. Жарко, брат!

— За что? — просипел поверженный парень, размазывая кровь по лицу.

Старик Мусатов вытащил из кармана какую-то тряпочку и вытер ею свое бритое испитое лицо.

Кен демонстративно развел руками.

— Для профилактики, — пояснил Смагин и присел рядом на корточки. — Петра Авалкина знаешь?

– Я к тебе, Боренька, ангел мой, на минуточку, – продолжал он, не глядя на сына, – по весьма важному делу. Извини, может быть, помешал. Нет ли у тебя, душа моя, до вторника десяти рублей? Понимаешь ли, вчера еще нужно было платить за квартиру, а денег, понимаешь ли… во! Хоть зарежь!

— Так это из-за него?! — простонал парень.

Молодой Мусатов молча вышел и стал за дверью шептаться со своею дачною хозяйкой и с сослуживцами, которые вместе с ним сообща нанимали дачу. Через три минуты он вернулся и молча подал отцу десятирублевку. Тот, не поглядев, небрежно сунул ее в карман и сказал:

— Нет, в этом городе жить невозможно. Все обо всех все знают. — Он покачал головой. — Но поездка классная.

Смагин отработанным движением схватил его за ухо и больно вывернул.

– Мерси. Ну, как живешь? Давно уж не видались.

— Когда я спрашиваю, — прорычал он, — мне отвечают. Понял?

Заведение, в которое Кен привел Лизу, носило не слишком оригинальное имя «Серебряная подкова» и пользовалось в городе немалой популярностью. Знатоки утверждали, что здесь готовят самые лучшие в штате стейки.

– Да, давно. С самой Святой.

— А-а-я! — завопил парень. — ПОНЯЛ!!! ПОНЯЛ!!!

– Раз пять собирался к тебе, да всё некогда. То одно дело, то другое… просто смерть! Впрочем, вру… Всё это я вру. Ты мне не верь, Боренька. Сказал – во вторник отдам десять рублей, тоже не верь. Ни одному моему слову не верь. Никаких у меня делов нет, а просто лень, пьянство и совестно в таком одеянии на улицу показаться. Ты меня, Боренька, извини. Тут я раза три к тебе девчонку за деньгами присылал и жалостные письма писал. За деньги спасибо, а письмам не верь: врал. Совестно мне обирать тебя, ангел мой; знаю, что сам ты едва концы с концами сводишь и акридами питаешься, но ничего я со своим нахальством не поделаю. Такой нахал, что хоть за деньги показывай!.. Ты извини меня, Боренька. Говорю тебе всю эту правду, потому не могу равнодушно твоего ангельского лица видеть.

Заведение процветало, и получить свободное место, тем более в такой час, когда перекусить сбегались десятки служащих из ближайших контор, было практически невозможно. Кену, однако, стоило лишь обменяться несколькими словами с хозяином, как их без задержки провели к уютному столику в самом углу, отгороженному от других чахлой пальмой в облезлой кадке.

Из-за эха, усиленного сводом арки, крик казался особенно выразительным.

Прошла минута в молчании. Старик глубоко вздохнул и сказал:

— Вопрос повторить? — Смагин отпустил несчастное ухо. — Или ты уже не слышишь ничего?

– Угостил бы ты меня пивком, что ли.

Оставив спутницу в одиночестве, Кен прорубился через шумную толпу у стойки и вскоре благополучно вернулся с подносом, на котором стояли высокие пластиковые стаканы со свежим апельсиновым соком.

— Не надо, — после короткой паузы ответил парень, отчетливо всхлипнув. — Слышу еще. Пиво пили пару раз вместе. На лекциях сидели рядом. Вот и все.

Сын молча вышел, и за дверями опять послышался шёпот. Когда немного погодя принесли пиво, старик при виде бутылок оживился и резко изменил свой тон.

— Где он живет? — нахмурился Смагин.

Над заказом думали недолго. Кен взял именно стейк, Лиза же, следуя недавно установившейся традиции — а по утверждению Кена, став жертвой агрессивной рекламы, — заказала суши-макидзуси, или крученые суши, приготовленные в форме цилиндра с помощью бамбукового коврика макису. Заворачивают макидзуси в лист сухих водорослей, нории, или в тонкий омлет. Увлекшись некоторое время назад японской кухней, она регулярно покупала все необходимые для суши ингредиенты — рис, листья альгина и бамбука, соевый соус, васаби, креветки, кожу и филе лосося и даже тобико, икру летучей рыбы, — но все попытки приготовить что-то, отвечающее даже ее собственным, далеко не изысканным, эстетическим и гастрономическим вкусам, неизменно заканчивались фиаско.

– Был, братец ты мой, намедни я на скачках, – рассказывал он, делая испуганные глаза. – Нас было трое, и взяли мы в тотализаторе один трехрублевый билет на Шустрого. И спасибо этому Шустрому. На рубль нам выдали по тридцать два рубля. Не могу, брат, без скачек. Удовольствие благородное. Моя бабенция всегда задает мне трепку за скачки, а я хожу. Люблю, хоть ты что!

— Не знаю. Мы же только пиво пили.

Борис, молодой человек, белокурый, с меланхолическим неподвижным лицом, тихо ходил из угла в угол и молча слушал. Когда старик прервал свой рассказ, чтобы откашляться, он подошел к нему и сказал:

— Ясно, — поднялся Смагин, и снег зловеще заскрипел под его ботинками. — А кто его знает получше?

Когда официантка поставила на стол тарелки — одну с четырьмя сиротливыми цилиндриками суши и другую с сочным стейком из мраморной говядины, вьетнамским лимонным соусом, фасолью и картофельными чипсами, — Лиза поймала себя на том, что завидует Кену. Ей ничего не оставалось, как только покачать удивленно головой и развести руками, признавая очевидный талант коллеги…

– На днях, папаша, я купил себе штиблеты, которые оказались для меня слишком узки. Не возьмешь ли ты их у меня? Я уступлю тебе их дешевле.

— Танька Тимофеева, — промямлил парень, хлюпая кровью, — Ромка Жженов. Они вроде бы, больше общались.

– Пожалуй, – согласился старик, делая гримасу, – только за ту же цену, без уступок.

— Они сегодня были в институте?

Кену определенно нравилась эта женщина, нравилось, как она держится, как ест, как смеется, как выглядит. Он даже попытался представить, что занимается с ней любовью: ее длинные, обвивающие его ноги, ее полные и тугие груди, сладкой тяжестью спелых плодов лежащие на его ладонях, пряди ее разметавшихся по подушке каштановых волос… Он уже чувствовал вкус ее губ, слышал срывающийся с них стон наслаждения…

– Хорошо. Я тебе это взаймы даю.

— Нет.

Сын полез под кровать и достал оттуда новые штиблеты. Отец снял свои неуклюжие, бурые, очевидно, чужие сапоги и стал примеривать новую обувь.

Вообще-то Кену больше нравились блондинки, но ради Лиз он вполне мог бы изменить принципу. Женщина с такой фигурой — мечта каждого мужчины. Взгляд его снова и снова останавливался на вырезе блузки, в котором мелькала покрытая темно-золотистым загаром нежная кожа. Низкие переливы ее голоса заставляли сердце биться в бешеном ритме. В зеленых глазах мелькали таинственные огоньки. И при этом Лиза вела себя абсолютно естественно, словно и не сознавала истинной ценности того, чем обладала и что с такой непосредственностью выставляла на его обозрение. Когда он положил на стол деньги, чтобы расплатиться, Лиза накрыла его руку своей. Пальцы у нее были прохладные, но Кена как будто обожгло, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать всколыхнувшихся чувств.

Лоботрясы, подумал Смагин с недовольством. Бездельники, транжирящие деньги своих предков. Мне вот никто в институте учиться не предлагал.

– Как раз! – сказал он. – Ладно, пускай у меня остаются. А во вторник, когда получу пенсию, пришлю тебе за них. Впрочем, вру, – продолжал он, вдруг опять впадая в прежний слезливый тон. – И про тотализатор вру, и про пенсию вру. И ты меня обманываешь, Боренька… Я ведь чувствую твою великодушную политику. Насквозь я тебя понимаю! Штиблеты потому оказались узки, что душа у тебя широкая. Ах, Боря, Боря! Всё я понимаю и всё чувствую!

— В следующий раз угощаю я, — предупредила Лиза.

— Их телефоны у тебя есть?

– Вы на новую квартиру перебрались? – прервал его сын, чтобы переменить разговор.

— Только, ради бога, не этой сырой рыбой и мерзкой травой, ладно?

— Сейчас, — парень попытался встать, но ноги не держали. Саня рывком поднял студента и прислонил к стене арки. Посмотрел с брезгливостью. Не хотелось в самом начале рабочего дня измараться.

– Да, брат, на новую. Каждый месяц перебираюсь. Моя бабенция со своим характером не может долго на одном месте ужиться.

Парень полез в карман куртки. Завозился с мобильным телефоном, обильно орошая снег кровью.



– Я у вас был на старой квартире, хотел вас к себе на дачу пригласить. С вашим здоровьем вам не мешало бы пожить на чистом воздухе.

— Записывайте, — сказал парень слабым голосом. — Нашел.

– Нет! – махнул рукой старик. – Баба не пустит, да и сам не хочу. Раз сто вы пытались вытащить меня из ямы, и сам я пытался, да ни черта не вышло. Бросьте! В яме и околевать мне. Сейчас вот сижу с тобой, гляжу на твое ангельское лицо, а самого так и тянет домой в яму. Такая уж, знать, судьба. Навозного жука не затащишь на розу. Нет. Однако, братец, мне пора уж. Темно становится.

— Они у тебя по фамилии записаны? — поинтересовался Смагин.

Офис Роджера Кэлхауна располагался в том же, что и суд, здании, только этажом выше. Заглянув после ланча в редакцию, Лиза предупредила секретаршу шефа, что ее не будет до пяти, и отправилась на встречу с сестрой. Кейт работала в самом крупном в городе торговом центре, где за два года поднялась по карьерной лестнице от продавщицы в парфюмерно-косметическом отделе до заместителя управляющего. После смерти родителей она с головой ушла в работу, рано уезжала из дому и поздно возвращалась. Несчастье странным образом развело сестер, как будто необходимость держаться вместе вдруг отпала, и каждая пыталась справиться с горем в одиночку. Поначалу они по привычке встречались утром за завтраком, а вечером за ужином, но беззаботного и веселого, как раньше, общения не получалось, разговор не складывался, возникавшие то и дело паузы затягивались, превращаясь в долгое, гнетущее молчание. Каждая как будто считала себя в чем-то виноватой, попытки поддержать друг дружку либо заканчивались слезами, либо натыкались на стену сдержанности. Обе упрекали себя в том, что уделяли родителям мало внимания, что слишком много времени тратили на себя и в результате пропустили, недоглядели, недодали. Вероятно, чтобы избежать возможных стычек, Кейт стала уезжать на работу раньше, а Лиза по той же причине возвращаться позже, так что виделись сестры только мельком, а иногда и совсем не виделись на протяжении нескольких дней кряду.

– Так постойте же, я вас провожу. Мне самому сегодня нужно в город.

— Да.

Старик и молодой надели свои пальто и вышли. Когда немного погодя они ехали на извозчике, было уже темно и в окнах замелькали огни.

— Тогда поступим проще! — улыбнулся Саня, протягивая широкую ладонь. — Давай-ка сюда телефон!

Путь от редакции к многоэтажному офисному зданию, где сосредоточилась городская бюрократия, занял у Лизы не больше пятнадцати минут. Подойдя ближе, она заметила на парковке серую «хонду» сестры. До назначенного Кэлхауном времени оставалось еще около четверти часа. Войдя в вестибюль, Лиза замедлила шаг и огляделась.

– Обобрал я тебя, Боренька! – бормотал отец. – Бедные, бедные дети! Должно быть, великое горе иметь такого отца! Боренька, ангел мой, не могу врать, когда вижу твое лицо. Извини… До чего доходит мое нахальство, боже мой! Сейчас вот я тебя обобрал, конфужу тебя своим пьяным видом, братьев твоих тоже обираю и конфужу, а поглядел бы ты на меня вчера! Не скрою, Боренька! Сошлись вчера к моей бабенции соседи и всякая шваль, напился и я с ними и давай на чем свет стоит честить вас, моих деточек. И ругал я вас, и жаловался, что будто вы меня бросили. Хотел, видишь ли, пьяных баб разжалобить и разыграть из себя несчастного отца. Такая уж у меня манера: когда хочу свои пороки скрыть, то всю беду на невинных детей взваливаю. Не могу я врать тебе, Боренька, и скрывать. Шел к тебе гоголем, а как увидел твою кротость и милосердие твое, язык прилип к гортани и всю мою совесть вверх тормашкой перевернуло.

2

– Полно, папаша, давайте говорить о чем-нибудь другом.

— Лиз, я здесь! — окликнула ее Кейт, сидевшая в углу, на том самом диванчике, где утром сидел Кэлхаун.

Вадим Немченко почти сразу ответил на звонок. Ждал, — удовлетворенно подумал Саня.

– Матерь божия, какие у меня дети! – продолжал старик, не слушая сына. – Какую господь мне роскошь послал! Таких бы детей не мне, непутевому, а настоящему бы человеку с душой и чувствами! Недостоин я!

— Этот не знает, — доложил он, прокладывая в глубоком снегу новую дорожку. — Но зато дал два конца.

Старик снял свой маленький картузик с пуговкой и несколько раз перекрестился.

Хотя разница в возрасте у сестер и не превышала двух лет, посторонний наблюдатель нашел бы в них очень мало общего. Кейт была блондинкой с бледной, боящейся загара кожей, тонкими, с серебристым отливом волосами, ясными, как горные озера, голубыми глазами, стройная, изящная, элегантная. Она вполне могла стать лицом какой-нибудь косметической фирмы или рекламировать меховую одежду. В школе за ней закрепилось прозвище — Снежная королева.

— Ты уверен, что мы ищем там, где надо? — В голосе Вадима послышалось недоверие.

– Слава тебе, господи! – вздохнул он, оглядываясь по сторонам и как бы ища образа. – Замечательные, редкие дети! Три у меня сына, и все как один. Трезвые, степенные, деловые, а какие умы! Извозчик, какие умы! У одного Григория ума столько, что на десять человек хватит. Он и по-французски, он и по-немецки, а говорит, так куда тебе твои адвокаты – заслушаешься… Дети мои, дети, но верю я, что вы мои! Не верю! Ты у меня, Боренька, мученик. Разоряю я тебя и буду разорять… Даешь ты мне без конца, хотя и знаешь, что деньги твои идут не на дело. Намедни присылал я тебе жалостное письмо, болезнь описывал свою, а ведь врал: деньги я у тебя на ром просил. А даешь ты мне потому, что боишься меня отказом оскорбить. Всё это я знаю и чувствую. Гриша тоже мученик. В четверг, братец ты мой, пошел я к нему в присутствие пьяный, грязный, оборванный… водкой от меня, как из погреба. Прихожу прямо, этакая фигура, лезу к нему с подлыми разговорами, а тут кругом его товарищи, начальство, просители. Осрамил на всю жизнь. А он хоть бы тебе капельку сконфузился, только чуточку побледнел, но улыбнулся и подошел ко мне как ни в чем не бывало, даже товарищам отрекомендовал. Потом проводил меня до самого дома и хоть бы одним словом попрекнул! Обираю я его пуще, чем тебя. Взять теперь брата твоего Сашу, ведь тоже мученик! Женился он, знаешь, на полковницкой дочке из аристократического круга, приданое взял… Кажется, не до меня ему. Нет, брат, как только женился, после свадьбы со своею молодою супругой мне первому визит сделал… в моей яме… Ей-богу!

— Конечно.

— Привет, ты давно здесь? — Лиза устало опустилась на диван.

Старик всхлипнул и тотчас же засмеялся.

— Почему?

– А в ту пору, как нарочно, у нас тертую редьку с квасом ели и рыбу жарили, и такая вонь была в квартире, что чёрту тошно. Я лежал выпивши, бабенция моя выскочила к молодым с красною рожей… безобразие, одним словом. А Саша всё превозмог.

— А я его припугнул маленько.

— Нет, минут пять как приехала. Мистер Кэлхаун сейчас занят, так что не будем беспокоить его раньше времени.

– Да, наш Саша хороший человек, – сказал Борис.

— Отпустил?

— Да.

– Великолепнейший! Все вы у меня золото: и ты, и Гриша, и Саша, и Соня. Мучу я вас, терзаю, срамлю, обираю, а за всю жизнь не слыхал от вас ни одного слова упрека, не видал ни одного косого взгляда. Добро бы, отец порядочный был, а то – тьфу! Не видали вы от меня ничего, кроме зла. Я человек нехороший, распутный… Теперь еще, слава богу, присмирел и характера у меня нет, а ведь прежде, когда вы маленькими были, во мне положительность сидела, характер. Что я ни делал и ни говорил, всё казалось мне, как будто так и надо. Бывало, вернусь ночью домой из клуба пьяный, злой и давай твою покойницу мать попрекать за расходы. Целую ночь ем ее поедом и думаю, что это так и надо; бывало, утром вы встанете и в гимназию уйдете, а я все еще над ней свой характер показываю. Царство небесное, замучил я ее, мученицу! А когда, бывало, вернетесь вы из гимназии, а я сплю, вы не смеете обедать, пока я не встану. За обедом опять музыка. Небось помнишь. Не дай бог никому такого отца. Вам меня бог на подвиг послал. Именно, на подвиг! Тяните уж, детки, до конца. Чти отца твоего и долголетен будеши. За ваш подвиг, может, господь пошлет вам жизнь долгую. Извозчик, стой!

— Хорошо. — Лиза машинально раскрыла сумочку, но тут же ее закрыла. Курить она начала сразу после смерти отца и втянулась так быстро, что сама испугалась и твердо решила покончить с вредным пристрастием. Борьба с привычкой шла нешуточная, и, хотя воля пока побеждала, Лиза то и дело ловила себя на том, что тянется за пачкой, которую носила раньше в сумочке. — Ты потом на работу?

— Болван, — коротко оценил ситуацию Немченко. — Он сейчас им уже названивает. И хрен мы кого теперь найдем.

Старик спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Через полчаса он вернулся, пьяно крякнул и сел рядом с сыном.

— Не названивает, — заверил Саня. — Я ему нос сломал.

Кейт слегка замялась перед ответом.

– А где теперь Соня? – спросил он. – Всё еще в пансионе?

— И что?

– Нет, в мае она кончила и теперь у Сашиной тещи живет.

— И мобильник отнял.

— Наверно, нет. Вернон пригласил пообедать, а потом мы собирались сходить в кино.

– Во! – удивился старик. – Молодец девка, стало быть, в братьев пошла. Эх, нету, Боренька, матери, некому утешаться. Послушай, Боренька, она… она знает, как я живу? А?

— Вот мобильник — это хорошо, — сказал Вадим после размышления. — Это ты молодца. Зачтено. Телефоны из его мобилы сбрось Диме, пусть пробивает. И держи меня в курсе событий. Вы куда сейчас?

Борис ничего не ответил. Прошло минут пять в глубоком молчании. Старик всхлипнул, утерся своей тряпочкой и сказал:

Вернон Спаркс работал в том же торговом центре, что и Кейт, и, насколько знала Лиза, с самого начала обратил на сестру особое внимание. Несколько раз он бывал в их доме, познакомился с родителями и сумел им понравиться. Роман развивался вполне традиционно, но потом, когда на семью обрушились несчастья, дело застопорилось — похоже, по желанию самой Кейт. И вот теперь отношения, по-видимому, возобновились. Причину неуверенности сестры Лиза понимала: Кейт считала, что, устраивая личную жизнь, как бы предает память о родителях. Глупо, конечно. И отец, и мать наверняка сказали бы Кейт именно это, но Лиза уже научилась держать свое мнение при себе и воздерживаться от советов. Пусть все идет своим чередом.

– Люблю я ее, Боренька! Ведь единственная дочь, а в старости лучше утешения нет, как дочка. Повидаться бы мне с ней. Можно, Боренька?

— Пробьем у Димы телефоны и по адресам.

– Конечно, когда хотите.

— Успехов, — пожелал Вадим. — Не переживай и не думай особенно. Это вредно.

— Что за фильм?

– Ей-богу? А она ничего?

— Переживать? — уточнил Сашок.

– Полноте, она сама искала вас, чтоб повидаться.

Кейт наморщила лоб. Память у нее отличалась удивительной избирательностью: сохраняя всю деловую информацию, она безжалостно избавлялась от того, что считала «мусором». Кейт могла, не заглядывая в бумажку, перечислить содержимое каталога едва ли не любой косметической фирмы, но не помнила автора только что прочитанной книги.

— Думать, — обидно хохотнул Немченко и положил трубку.

– Ей-богу? Вот дети! Извозчик, а? Устрой, Боренька, голубчик! Она теперь барышня, деликатес, консуме и всё такое, на благородный манер, и я не желаю показываться ей в таком подлейшем виде. Мы, Боренька, всю эту механику так устроим. Денька три я воздержусь от спиртуозов, чтобы поганое пьяное рыло мое пришло в порядок, потом приду к тебе и ты дашь мне на время какой-нибудь свой костюмчик; побреюсь я, подстригусь, потом ты съездишь и привезешь ее к себе. Ладно?

Смагин знал, что шеф любит пошутить над его культуристским прошлым.

— Не скажу. Что-то из сериала о Джеймсе Бонде. Верной никак не выйдет из детства. Знаешь, у него в спальне… — Она осеклась, поймав себя на том, что сболтнула лишнее, но сумела справиться с замешательством и закончить предложение: — Все еще висит постер с… ну, с тем парнем, боксером… у него итальянская фамилия…

– Хорошо.

Иногда это здорово раздражало Саню.

– Извозчик, стой!

— Сталлоне?

Старик опять спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Пока Борис доехал с ним до его квартиры, он еще раза два прыгал, и сын всякий раз молча и терпеливо ожидал его. Когда они, отпустив извозчика, пробирались длинным грязным двором к квартире «бабенции», старик принял в высшей степени сконфуженный и виноватый вид, стал робко крякать и причмокивать губами.

В припаркованном неподалеку микроавтобусе Валя Пузырь и Серега по кличке Бак оживленно обсуждали объем груди ведущей популярного шоу «Совокупление с Ларисой Пеговой». Когда Смагин открыл дверь, дискуссия была в самом разгаре.

— Да. Точно.

– Боренька, – сказал он заискивающим тоном, – если моя бабенция начнет говорить тебе что-нибудь такое, то ты не обращай внимания и… и обойдись с ней, знаешь, этак, поприветливей. Она у меня невежественна и дерзка, но всё-таки хорошая баба. У нее в груди бьется доброе, горячее сердце!

— Что ты чушь несешь? — горячился Пузырь. — Какая же она русская красавица?! Ты видал ее зад?!

— Что ж, хорошая мысль, — нарочито равнодушно заметила Лиза. — А вот мне, боюсь, весь вечер придется потратить на Джесса Ламли.

Длинный двор кончился, и Борис вошел в темные сени. Заскрипела дверь на блоке, пахнуло кухней и самоварным дымом, послышались резкие голоса. Проходя из сеней через кухню, Борис видел только темный дым, веревку с развешанным бельем и самоварную трубу, сквозь щели которой сыпались золотые искры.

— Откуда? — возмутился Бак. — Ее только по сиськи показывают! Сиськи — точно отменные.

— Того, что сбил девочку на прошлой неделе?

– А вот и моя келья, – сказал старик, нагибаясь и входя в маленькую комнату с низким потолком и с атмосферой, невыносимо душной от соседства с кухней.

— Может быть, — остыл Валентин. — Но задница — во-о-о!

Здесь за столом сидели какие-то три бабы и угощались. Увидев гостя, они переглянулись и перестали есть.

— Вообще-то он ее не сбил, но Джереми Уинстон выставил его настоящим злодеем. — Лиза коротко поделилась впечатлениями о судебном заседании, а когда закончила, Кейт улыбнулась и покачала головой.

Он принялся показывать размеры и едва не въехал залезающему Смагину кулаком в лоб.

– Что ж, достал? – спросила сурово одна из них, по-видимому, сама «бабенция».

— Э…, — еле успел уклониться Сашок. — Поосторожнее с руками.

— Бедняга Джесс. Он ведь учился со мной в одном классе и, помнится, как-то даже приглашал покататься на мотоцикле. Строил из себя рокера, ходил в черном, с банданой и ужасно ругался.

– Достал, достал, – забормотал старик. – Ну, Борис, милости просим, садись! У нас, брат, молодой человек, просто… Мы в простоте живем.

— А ты ее задницу видал? — немедленно переключился на старшего Бак. — Ну, Ларисы Пеговой.

— Таким и остался, — кивнула Лиза и посмотрела на часы. — Ну что, пойдем?

Он как-то без толку засуетился. Ему было совестно сына и в то же время, по-видимому, ему хотелось держать себя около баб, как всегда, «гоголем» и несчастным, брошенным отцом.

— Видал, — сдержанно кивнул Саня, старательно отряхивая ботинки. Он не любил мокрой обуви.

Кейт поднялась, поправила юбку и вздохнула.

– Да, братец ты мой, молодой человек, мы живем просто, без затеи, – бормотал он. – Мы люди простые, молодой человек… Мы не то, что вы, не любим пыль в глаза пускать. Да-с… Разве водки выпить?

— Ну? — нетерпеливо поинтересовался Бак. — И как?

— Пойдем.

Одна из баб (ей было совестно пить при чужом человеке) вздохнула и сказала:

— Чуть поменьше, чем Пузырь показывал, — честно признал Сашок.

Они поднялись по лестнице на третий этаж, прошли по длинному коридору и остановились перед дверью со строгой черной табличкой, на которой значилось: «Р. Кэлхаун. Юридические консультации».

– А я через грибы еще выпью… Такие грибы, что не захочешь, так выпьешь. Иван Герасимыч, пригласите их, может, и они выпьют!

— Хороша, значит, — мечтательно произнес Бак. — Люблю таких женщин.

— Что-то мне не по себе, — призналась неожиданно Кейт, и Лиза, посмотрев на сестру внимательнее, заметила, что та и впрямь выглядит не лучшим образом: глаза блестят, на лбу и над верхней губой выступили бисеринки пота, под искусно наложенным макияжем проступила бледность.

Последнее слово она произнесла так: випьють.

— Что пациент сказал? — отмахнулся от него Пузырь.

— Держись, сестренка.

– Выпей, молодой человек! – сказал старик, не глядя на сына. – У нас, брат, вин и ликеров нет, мы попросту.

В машине было тепло, и Сашок с наслаждением вытянулся на сидении.

— Постараюсь.

— Ничего, — пожал он плечами. — Но дал еще двоих.

– Им у нас не ндравится! – вздохнула «бабенция».

— Те дадут новых пятерых, — пробурчал Пузырь. — Так мы и будем до лета разъезжать. Скольких мы уже проверили?

– Ничего, ничего, он выпьет!

В приемной их встретила секретарша Кэлхауна, Мэй, двадцатилетняя блондинка, сходство которой с куклой Барби компенсировалось доброжелательностью и искренностью. Секретарши у Кэлхауна менялись едва ли не каждый год, что служило поводом для самых разных слухов, тем более что в свои пятьдесят с лишним он оставался неженатым, поддерживал себя в отличной физической форме и, как поговаривали, мог очаровать любую женщину за пять минут. Некоторые завистники и недоброжелатели неоднократно предпринимали попытки вчинить «этому плейбою» судебный иск, но каждый раз борцы за нравственность наталкивались на непреодолимое препятствие: ни одна из работавших у него молодых женщин не признавала себя пострадавшей, и все отзывались о нем исключительно положительно. Потерпев поражение на одном фронте, моралисты предприняли фланговый маневр: по городу поползли слухи, в которых Кэлхаун объявлялся голубым, педиком, растлителем юных душ и даже «богомерзким содомитом». Дошло до того, что на двери его офиса появились устрашающего рода надписи с требованием убираться из Мерфи-Лейка. Кэлхаун отреагировал по-своему — установил скрытую камеру. Через неделю, собрав достаточно видеодоказательств, он обратился в суд. Двое привлеченных исполнителей-юнцов, изрядно перепугавшись, не только признали свою вину, но и назвали имена заказчиков, весьма уважаемых в городе людей.

— Человек двадцать, — прикинул Саня. — Почти всю группу.

Чтобы не обидеть отца отказом, Борис взял рюмку и молча выпил. Когда принесли самовар, он молча, с меланхолическим лицом, в угоду старику, выпил две чашки противного чаю. Молча он слушал, как «бабенция» намеками говорила о том, что на этом свете есть жестокие и безбожные дети, которые бросают своих родителей.

Скандал закончился полным триумфом Кэлхауна и посрамлением его врагов.

— Может, мне с ним поговорить? — задумчиво предложил Пузырь.

— Прошу извинить, если заставили ждать. — Мэй мило улыбнулась. — Шеф только что освободился и взял паузу на чашечку кофе.

Саня прекрасно знал его разговоры.

– Я знаю, что ты теперь думаешь! – говорил подвыпивший старик, входя в свое обычное пьяное, возбужденное состояние. – Ты думаешь, я опустился, погряз, я жалок, а по-моему, эта простая жизнь гораздо нормальнее твоей жизни, молодой человек. Ни в ком я не нуждаюсь и… и не намерен унижаться… Терпеть не могу, если какой-нибудь мальчишка глядит на меня с сожалением.

— Мы подождем, если только…

Пузырь после первого вопроса обычно, сразу переходил к делу. И если Саня вполне мог ограничиться ударом в нос, то Пузырь принимался истерить и резать. Резать и истерить. По кругу.

После чаю он чистил селедку и посыпал ее луком с таким чувством, что даже на глазах у него выступили слезы умиления. Он опять заговорил о тотализаторе, о выигрышах, о какой-то шляпе из панамской соломы, за которую он вчера заплатил 16 рублей. Лгал он с таким же аппетитом, с каким ел селедку и пил. Сын молча высидел час и стал прощаться.

Договорить Лиза не успела — внутренняя дверь открылась, и на пороге появился хозяин кабинета, высокий мужчина с наголо выбритой головой, широким, скуластым лицом и атлетической фигурой.

— А смысл? — пожал Саня плечами. — Он и так уже, наверное, к врачу побежал со сломанным носом.

– Не смею удерживать! – сказал надменно старик. – Извините, молодой человек, что я живу не так, как вам хочется!

— Лиза, Кейт. — Он радушно улыбнулся. На протяжении последних двадцати лет Кэлхаун был юридическим советником семьи Макбейнов, а последние лет десять еще и ее другом. — Проходите. Долго я вас не задержу.

Сзади заворочался Бак.

Он хорохорился, с достоинством фыркал и подмигивал бабам.



— Я думал, ты его подрезал, — разочарованно протянул он.

– Прощайте-с, молодой человек! – говорил он, провожая сына до сеней. – Атанде!

— Слышь, ты, маньячина, — повернулся Сашок. — Когда надо будет — порежу. Ты о Пеговой лучше мечтай.

— Собственно говоря, ничего нового я сказать вам не могу. Ваша мать составила завещание одновременно с вашим отцом и после его смерти не вносила никаких изменений. Вся недвижимость, включая дом, в котором вы сейчас живете, переходит в вашу совместную собственность, распоряжаться которой каждая из вас может только с согласия другой. Список объектов недвижимости здесь. — Он похлопал по папке. — Зачитать?

В сенях же, где было темно, он вдруг прижался лицом к рукаву сына и всхлипнул.

— Да понял я, — откинулся Бак на спинку сиденья. — А о Пеговой не могу, возбуждаюсь сильно.

– Поглядеть бы мне Сонюшку! – зашептал он. – Устрой, Боренька, ангел мой! Я побреюсь, надену твой костюмчик… строгое лицо сделаю… Буду при ней молчать. Ей-ей, буду молчать!