— Ишь ты! Хозяйственный, ёшкин кот! Ну так позвони ей, скажи, что поменялись планы. Мол, завтра поможешь. Два раза подряд. Не отходя от станка.
— Да-да. Надо бы в самом деле… того. Предупредить, — засуетился Вавила и, порывшись в карманах, сыскал в горстке мелочи двушку. — Вы ешьте-пейте, а я быстренько на угол, до автомата сгоняю.
— Заодно насчет подруги поинтересуйся. Я бы тогда с тобой подъехал, помочь.
Вавила торопливо подорвался на выход, провожаемый цепким, внимательным взглядом Барона.
— Что-то не нравятся мне его ужимки. Глазки мутные так и бегают, словно вину за собой чуют. Не находишь?
— Дрейфит мала-мала, оттого и ужимки… Ладно, в самом деле, пойду пельмешек попрошу. Еще водочки взять?
— Не надо. Эту допьешь, и — хватит пока…
* * *
В служебном кабинете инспекторов уголовного розыска Анденко и Захарова голосил-надрывался телефон. Но поскольку обитатели кабинета в настоящий момент продолжали отбывать срок в актовом зале, снять трубку и принять исключительно важную информацию было решительно некому…
…Стоящий в таксофонной будке Вавила вслушивался в длинные гудки, на чем свет стоит костерил про себя \"начальника\" и обильно потел.
— Ну как, получил от зазнобы увольнительную?
Вавила вздрогнул, испуганно обернулся и уткнулся в Барона.
— А-а-а-а-а… Э-э… Нет… Ее того… дома нет. Не подходит…
Барон молча перехватил у него телефонную трубку, прижал к уху.
— Приходите в гости к нам, когда нас дома нет… А на нет — и суда нет. — С этими словами он повесил трубку, забрал двушку и сунул себе в карман. — Пошли. Нет у нас времени на бабьи капризы…
* * *
Час спустя самые разные события внутри и вокруг квартиры с нехорошим номером \"13\" завертелись столь непредсказуемо и стремительно, что для удобства их изложения далее приходится запускать хронометраж. Не протокола, а пущей объективности ради.
16:21 мск
трамвай девятого маршрута
— Вот на фига загодя премся?! Только лишний раз харями светить. Хоть бы сумерек дождались.
— Не бурчи. Посидим пару часиков во дворе, а там Ершов с Ладугиным подтянутся, сменят. А мы к бабе Гале поднимемся и уже там, с парнями, окончательно дожидаться станем.
Совещание закончилось без четверти четыре. И пары минут не прошло, как Анденко с Захаровым выскочили из отдела и припустили к трамвайной остановке. Нужного ждали долго. Вплоть до того, что Григорий уже подумывал пожертвовать заначкой и потратиться на такси. Но тут наконец пригромыхала \"девятка\", и приятели втиснулись в переполненный вагон. Учитывая, что у Захарова под мышкой была зажата давешняя шахматная доска, злобного ворчанья и откровенной брани в его адрес было отпущено с горочкой.
— Кстати, Мыкола, ты оружие получил?
— Не-а, не дали в дежурке.
— Твою ж… А мне почему сразу не сказал?
— А чтобы тогда изменилось? Сегодня дядя Миша на раздаче.
— Красный нетопырь?
— Он самый. Сказал, утром Геращенков ствол уже получил, и, дескать, хватит с нас. Для одной операции.
— Вот скотина! Ладно, будем надеяться, что не понадобится. Уж вшестером-то как-нибудь да одолеем.
— Ежели чего — вот этой самой шахматной доской да по сусалам Барону, по сусалам, — пошутил Захаров.
Григория шутка не повеселила.
— Сплюнь, — на полном серьезе посоветовал он приятелю. — И вообще… Не грози на грязи — сперва вывези… О, следующая наша! Давай, пробирайся на выход…
16:28 мск
квартира бабы Гали, кухня
В качестве закрытого поста наблюдения квартира соседки бабы Гали подходила идеально. Во-первых, во входную дверь была ввинчена заморская диковина — глазок, позволяющая без проблем следить за лестничной площадкой в целом и за дверью квартиры № 13 в частности. Во-вторых, из окна кухни прекрасно просматривался двор, причем в сектор обзора неминуемо попадал каждый человек, направляющийся к подъезду. Именно у этого окна, за кухонным столиком сидючи, с самого утра и несли службу оперативные сотрудники в штатском — Виктор Волчанский и Алексей Геращенков. Занавеска на окне была плотно задернута, только нижний уголок как бы случайно задрался. Сей нехитрый прием позволял одному из сотрудников обозревать двор, но при этом оставаться со двора незамеченным.
В данный момент на месте смотрящего обустроился Геращенков. Сидящий напротив него Волчанский тасовал колоду карт — оперативники коротали время, играя в \"очко\". Играли не просто так — на интерес, на папиросы поштучно.
— Да хорош уже ее мусолить, сдавай!.. Еще… Еще одну… Хм… Себе… Вскрываемся!
— Девятнадцать!
— А, ч-черт! Восемнадцать.
— Миль пардон! Па-а-апрашу!
Геращенков вытянул папиросу из своей пачки, переадресовал напарнику и снова контрольно глянул в окно — чисто.
— Та-ак! Опять лодыря гоняете? — проскрипело за спинами сварливое.
— Так ведь солдат сидит — служба идет, — лениво отдежурился на скрип Геращенков.
А вот Волчанский возмутился:
— Чья бы корова мычала, но, извиняюсь, ваша, Галина Маркеловна… Лодыря! Да я за эти полдня, вашими заботами, так наломался, словно бы вагон угля разгрузил.
— Ох уж и наломался? Подумаешь — шкаф передвинули, корыто повесили и выключатель починили. Всех делов-то!
— А полочку?!!
— Вот Гришка вечером заявится, я ему все расскажу, — контратаковала баба Галя. — Про то, как вы, вместо того чтобы за двором приглядывать, в карты резались.
— А вот сие, Галина Маркеловна, есть форменное стукачество, — заключил Геращенков.
— Вот-вот. Вставай, Лёшка. Пошли со мной.
— Куда опять?
— В спальню.
— Вы, Галина Маркеловна, женщина, безусловно, привлекательная, но не до такой же степени? И вообще, я человек семейный.
— Тьфу, паскудник! Да чтоб у тебя язык отсох, такие гадости произносить! Карниз там… подстучишь. А то на соплях держится — вот-вот отвалится.
— Не, теперь Витькина очередь тимуровскую пилотку надевать.
— У Витьки твоего руки из задницы растут.
— Па-азвольте?! — оскорбился Волчанский.
— Пошли-пошли, Лёшка, не кобенься. А то ужином вас кормить не стану.
— На смену стукачеству явился грубый шантаж. Ох, и штучка вы, Галина Маркеловна. Надо будет вас в картотеку подучетного элемента занести.
Геращенков встал из-за стола, кивнул напарнику, дескать, давай, пересаживайся, все равно старуха не отстанет.
— Хоть бы рассказали, кого вы там всё высматриваете? А то я Гришку и этого вашего, как его… Захарова… давеча пытала — молчат как партизаны.
— Мы с Виктором, разумеется, можем посвятить вас в сию государственную тайну. Но тогда вы сделаетесь носителем секретной информации, и по окончании операции придется вас, извините, ликвидировать.
— Тьфу на тебя еще раз! Балаболка!
Старый да малый направились в спальню, а Волчанский продолжил наблюдение…
16:33 мск
ул. Марата, гастроном
А вот Барон на такси не поскупился, и в половине пятого машина выгрузила троицу налетчиков возле гастронома, за полквартала от дома \"фаянсового директора\". И сейчас сия несвятая троица представляла собой зрелище презабавное. Нет, Барон-то как раз удачно подобрал себе типаж командировочного госслужащего, при котором его вечный спутник — небольшой фанерный чемоданчик — смотрелся вполне органично. Но вот Хрящ и Вавила — у одного накладная староверческая борода, у второго, напротив, клинышком, а-ля Троцкий, — выглядели скорее комично. Ну да и не на групповую карточку приехали сниматься.
— …Хрящ, прогуляйся до квартиры, понюхай там вокруг и притуши соседскую \"зыркалку\". Если чисто, подымайся этажом выше, мы ровно через пятнадцать минут выдвинемся следом. Учуешь чего — не дергаясь, спокойно, уходишь и двигаешь в гастроном. А мы тебя на предмет хвоста поизучаем. Вопросы?
— У матросов нет вопросов, но ответов — до фига! — отрапортовал Хрящ, продолжая катать за щекой кусочек жеваной смолы.
— Надеюсь, ты уважил мою просьбу?
— Какую?
— Вытащить шпалер из ридикюля и оставить его дома, на рояле?
— Бли-ин! Совсем из башки вылетело.
— А у тебя вообще что-нибудь когда-нибудь туда влетало?! — рассвирепел Барон. — Всё, последний раз с тобой на дело иду!
— Барон! Ну прости дурака? Матерью клянусь — запамятовал!.. Ну что мне его теперь — в эти кусты выкидывать, что ли?
— Не скули! Если у тебя память девичья и мозгов с гулькину дурилку, это еще не означает, что за ради этого мы, вон с ним, готовы в разбойную статью вмазываться, — услышав прилагательное \"разбойный\", и без того мандражирующий Вавила окончательно сбледнул лицом. — Всё, ступай! Глаза б мои тебя…
Вжав голову в плечи, пристыженный Хрящ перешел улицу и направился в разведку.
— Пьяница проспится, дурак — никогда! — ругнулся Барон, закуривая.
В этот момент его охватила непонятной природы тревожность. Как сказал бы Чибис — \"чуйка забеспокоила\". Когда вчера, после визита на улицу Марата, он вынес Хрящу необратимое \"ДЕЛАЕМ\", Барон не знал, что
через пару часов получит на руки 250 шальных рублей, а к ним, до кучи, пышущую оптимизмом телеграмму из Москвы. С этого момента его персональные финансовые проблемы разом потеряли былую остроту, и необходимость в незамедлительном подломе первой подвернувшейся под руку квартиры, как ни крути, отпала.
Опять же — тема была сырая, не проработанная. А подельники — друг друга краше. Один, придурок, приперся на дело со стволом на кармане. Второй — просто мутный, вечно глазенки отводит: не то очко играет, не то прячет чего за душой. В общем, дико расхотелось Барону в этот адрес заходить. Но и отказаться — как? Сослаться на ту самую профессиональную чуйку? Кто другой, тот же Шаланда, его бы понял правильно, лишних вопросов задавать не стал. Но эти два клоуна…
16:38 мск
квартира бабы Гали, спальня
Карниз в спальне и в самом деле держался \"на честном слове и на одном крыле\". А потолки в комнате, между прочим, трехметровые. А стремянки нет.
Так что пришлось Геращенкову сооружать пирамиду из подручных средств: придвинув к окну стол, водрузить на него табурет, а сверху — маленькую скамеечку. Совершив осторожное восхождение на вершину, инспектор осмотрел место крепежа, достал из кармана молоток и принялся загонять опасно покосившийся крюк обратно, в несущую стену. Но крюк ни в какую не поддавался.
— Умели, собаки, при царском режиме кирпичи обжигать! — брюзжал с верхотуры Геращенков. — Это тебе не наши, на дерьме замешанные.
Он в очередной раз со всей дури шарахнул молотком по крюку, и… карниз сорвался. Вот только не в месте нанесенного удара, а в противоположном. Стремительно описав маятниковую дугу, карниз безжалостно смахнул со стола не только возведенную Геращенковым конструкцию, но и самого инспектора. Падение, оно же фиаско, оказалось стремительным. Вслед за грохотом, зафиксировавшим приземление на паркет, тишину квартиры разорвали семиэтажный мат инспектора и истошные взвизги бабы Гали. И когда эта какофония звуков донеслась до кухни, Волчанский преступно оставил наблюдательный пост, кинувшись в спальню.
16:40 мск
ул. Марата, двор
— Угу, такое, значится, решение? Считай, удивил. Ладно, пешечка счет любит, беру.
— Всеядность, Мыкола, первый признак дурного вкуса, — хмыкнул Анденко, перемещая коня. — Ты, конек вороной, передай, да-ар-а-агой, что…
— …что Григорий играет не очень, — докончил Захаров.
Будучи не в курсе за полученную на производстве травму Геращенкова, эти двое, расположившись за знакомым доминошным столом, разыгрывали очередную шахматную партию. На этот раз играли сосредоточенно, всерьез, поскольку гости ожидались много позднее. Да и контроль захода в квартиру нынче дублировался коллегами.
— За \"не очень\" — это мы еще посмотрим. Не суди по дебюту — суди по результату.
Задумавшись над ходом, Анденко отвел глаза от шахматной доски и увидел пересекающего двор бородача.
— Хм… А мужик-то в наш подъезд направляется… Чем-то на Хряща смахивает, не находишь? Правда, с бородой. И колóр скорее пегий.
Захаров мазнул бородача равнодушным взглядом.
— Согласен. Что-то общее есть… Расслабься, для наших всяко рановато. Ты давай ходи лучше.
В свою очередь и Хрящ приметил вчерашних шахматистов, но подозрения на их счет у него не возникло. Понятно, что персонально он, да по такой погоде, проводил бы время не за шахматным, а за пивным столиком. Ну да мало ли чудиков на этом свете? С этими мыслями Хрящ спокойно зашел в подъезд.
Анденко же уставился на окно кухни бабы Гали, пояснив:
— Если мужик по нашу душу, парни должны маякнуть. Я дал задание каждого входящего в подъезд через глазок провожать.
— А как сигналить станут? Свет включат?
— Если кто будет просто у двери вертеться — занавеску на кухне на четверть приоткроют. А если состоится заход внутрь — полностью.
— Эка у вас! Прям как у шпиёнов!.. Ну, убедился? На месте твоя занавеска. Не шелохается. Так что давай ходи уже. Или сдавайся.
Антон Павлович Чехов
— Щас, моя мала-мала разбежалась!..
Ненастье
16:43 мск
В темные окна стучали крупные дождевые капли. Это был один из тех противных дачных дождей, которые обыкновенно, раз начавшись, тянутся долго, по неделям, пока озябнувший дачник, привыкнув, не погружается в совершенную апатию. Было холодно, чувствовалась резкая, неприятная сырость. Теща присяжного поверенного Квашина и его жена, Надежда Филипповна, одетые в ватерпруфы и шали, сидели в столовой за обеденным столом. На лице старухи было написано, что она, слава богу, сыта, одета, здорова, выдала единственную дочку за хорошего человека и теперь со спокойною совестью может раскладывать пасьянс; дочь ее, небольшая полная блондинка лет двадцати, с кротким малокровным лицом, поставив локти на стол, читала книгу; судя по глазам, она не столько читала, сколько думала свои собственные мысли, которых не было в книге. Обе молчали. Слышался шум дождя, и из кухни доносились протяжные зевки кухарки.
подъезд, 2-й этаж, лестничная площадка
Самого Квашина не было дома. В дождливые дни он не приезжал на дачу, оставался в городе; сырая дачная погода дурно влияла на его бронхит и мешала работать. Он держался того мнения, что вид серого неба и дождевые слезы на окнах отнимают энергию и нагоняют хандру. В городе же, где больше комфорта, ненастье почти не заметно.
Поднявшись на площадку второго этажа, Хрящ остановился у двери квартиры № 13. Присел, приложил ухо к замочной скважине, вслушался — тихо. Распрямившись, подошел к двери квартиры, что напротив, вынул изо рта кусочек жеваной смолы и залепил ею дверной глазок. Снова не учуяв окрест ничего подозрительного, поднялся этажом выше, уселся на подоконник и посмотрел на часы: до захода в подъезд Барона с Вавилой оставалось минут восемь.
После двух пасьянсов старуха смешала карты и взглянула на дочь.
– Я загадывала, будет ли завтра хорошая погода и приедет ли наш Алексей Степаныч, – сказала она. – Уж пятый день, как его нет… Наказал бог погодой…
16:45 мск
Надежда Филипповна равнодушно поглядела на мать, встала и прошлась из угла в угол.
квартира бабы Гали, спальня
– Вчера барометр поднимался, – сказала она в раздумье, – а сегодня, говорят, опять падает.
Старуха разложила карты в три длинных ряда и покачала головой.
— Вот, Лёшенька, попей водички холодненькой. Или, может, компотику хочешь? У меня есть. Свежесваренный.
– Соскучилась? – спросила она, взглянув на дочь.
В спальне бабы Гали продолжались хлопоты, связанные с оказанием первой помощи безвинно пострадавшему сотруднику уголовного розыска.
– Конечно!
— Ему бы сейчас стакан водяры вмазать. В качестве обезболивающего, — заключил Волчанский и строго посмотрел на хозяйку. — Ну что, Галина Маркеловна, довели своими рабовладельческими замашками человека до бытового травматизма? А если бы он себе шею сломал? Лежал бы тут трупом хладным?
– То-то я вижу. Как не соскучиться? Уж пятый день его нет. Бывало, в мае, самое большое два дня, ну три, а теперь – шутка ли? – пятый день! Я ему не жена и то соскучилась. А вчера, как сказали мне, что барометр поднимается, я для него, для Алексея Степаныча-то, велела цыпленка зарезать и карасей почистить. Любит он. Покойный твой отец видеть рыбы не мог, а он любит. Всегда с аппетитом кушает.
— Господь с тобой! Да что ты такое говоришь, Витенька?
– У меня за него сердце болит, – сказала дочь. – Нам скучно, а ведь ему, мама, еще скучнее.
— А что? Подобных случаев по городу — сплошь и рядом. Вот тогда бы я вас с превеликим удовольствием закрыл. Сразу по двум статьям.
– Еще бы! День-денской по судам, а ночью, как сыч, один в пустой квартире.
— Как это?
– И что ужасно, мама, он там один, без прислуги, некому самовар поставить или воды подать. Почему бы не нанять на летние месяцы лакея? Да и вообще к чему эта дача, если он не любит? Говорила ему – не нужно, так нет. «Для твоего, говорит, здоровья». А какое мое здоровье? Я и болею-то оттого, что он из-за меня такие муки терпит.
— А так это! Убийство по неосторожности — раз! Несоблюдение техники безопасности при проведении высотно-монтажных работ — два!
Глядя через плечо матери, дочь заметила ошибку в пасьянсе, нагнулась к столу и стала поправлять. Наступило молчание. Обе глядели в карты и воображали себе, как их Алексей Степаныч один-одинешенек сидит теперь в городе, в своем мрачном, пустом кабинете и работает, голодный, утомленный, тоскующий по семье…
— Я ж не думала, что оно так-то обернется? — съежилась от подобных перспектив баба Галя. Впрочем, тотчас ухватилась за спасительное: — А водочка — что ж, есть и водочка. Сейчас-сейчас. Подождите, мальчики…
– А знаешь что, мама? – сказала вдруг Надежда Филипповна, и глаза ее засветились. – Если завтра будет такая же погода, то я с утренним поездом поеду к нему в город! По крайней мере я хоть об его здоровье узнаю, погляжу на него, чаем его напою.
Хозяйка подорвалась за водочкой, а Волчанский присел на краешек пенсионерской кровати, на которой в данный момент распластался Геращенков.
И обе стали удивляться, как эта мысль, такая простая и легко исполнимая, раньше не приходила им в голову. До города всего полчаса езды, да потом на извозчике минут двадцать. Они поговорили еще немного и, довольные, легли спать, вместе в одной комнате.
– Охо-хо-хо… Господи, прости нас грешных! – вздохнула старуха, когда часы в зале пробили два. – Не спится!
— Как ты, Лёха? Симптомы, ощущения?
– Ты не спишь, мама? – спросила дочь шёпотом. – А я всё об Алеше думаю. Как бы он своего здоровья не испортил в городе! Обедает он и завтракает бог знает где, в ресторанах да в трактирах.
— Ощущения? Хм… Словно бы с парашютом прыгнул, но без парашюта приземлился. А симптомы… Ребро, может, и не сломано, но трещина, похоже, имеется… Ты это… возвращайся на кухню. Бдить.
– Я и сама об этом думала, – вздохнула старуха. – Спаси и сохрани, царица небесная. А дождь-то, дождь!
— Да там уже наши \"шахматисты\" во дворе засели. Вот ведь неймется людям — в такую рань нарисовались.
Утром дождь уже не стучал в окна, но небо по-вчерашнему было серо. Деревья стояли печальные и при каждом налете ветра сыпали с себя брызги. Следы человеческих ног на грязных тропинках, канавки и колеи были полны воды. Надежда Филипповна решила ехать.
– Кланяйся же ему, – говорила старуха, укутывая дочь. – Скажи, чтоб не очень-то по своим судам… И отдохнуть надо. Пускай, когда на улицу выходит, шею кутает: погода – спаси бог! Да возьми ему туда цыпленка; домашнее, хоть и холодное, а всё же лучше, чем в трактире.
— Все равно иди. А я еще немножко отлежусь и тоже…
Дочь уехала, сказав, что вернется с вечерним поездом или завтра утром.
Но вернулась она гораздо раньше, перед обедом, когда старуха сидела у себя в спальне на сундуке и, подремывая, придумывала, что бы такое изжарить к вечеру для зятя.
— Вот, мальчики. — В спальню возвратилась баба Галя, неся початую бутылку \"Зубровки\" и блюдце с солеными огурчиками. — Обезболивающая, холодненькая…
Дочь, войдя к ней в комнату, бледная, расстроенная, и не сказав ни слова, не снимая шляпы, опустилась на постель и прислонилась головой к подушке.
– Да что с тобой? – изумилась старуха. – Отчего так скоро? Алексей Степаныч где?
Надежда Филипповна подняла голову и сухими, умоляющими глазами поглядела на мать.
16:40 мск
– Он обманывает нас, мама! – проговорила она.
ул. Марата, двор
– Да что ты, Христос с тобой! – испугалась старуха, и с ее головы сполз чепец. – Кто станет нас с тобой обманывать? Помилуй, господи!
– Он обманывает нас, мама! – повторила дочь, и подбородок у нее задрожал.
— Как же это я… Хм… Где же это я упустил?
– Откуда ты взяла? – крикнула старуха, бледнея.
– Наша квартира заперта. Дворник говорит, что в эти пять дней Алеша ни разу домой не приходил. Он не дома живет! Не дома! Не дома!
— Во-во… Слона-то ты, Мыкола, и не приметил. Не переживай, я тебе на день рождения учебник куплю. Подучишься малость, и тогда…
Она замахала руками и громко заплакала, произнося только:
– Не дома! Не дома!
— Лучше себе купи… учебник, — огрызнулся Захаров, двигая пешку. — Ну, и что на это скажет дилетант?
С нею сделалась истерика.
— А дилетант на это скажет… Ёйоптыть!
– Что же это такое? – бормотала старуха в ужасе. – Ведь он же писал третьего дня, что из дому не выходит! Ночует он где? Святители угодники!
Надежда Филипповна ослабела и не могла даже снять с себя шляпу. Точно ей дали дурману, она бессмысленно поводила глазами и судорожно хватала мать за руки.
— Не понял?
– Нашла кому поверить: дворнику! – говорила старуха, суетясь около дочери и плача. – Экая ревнивая! Не станет он обманывать… Да и как он смеет обманывать? Разве мы какие-нибудь? Мы хоть и купеческого звания, а он не имеет права, потому что ты ему законная жена! Мы жаловаться можем! Я за тобой двадцать тысяч дала! Ты не бесприданница!
— Это ОНИ!
И старуха сама разрыдалась и махнула рукой, и тоже ослабела, и легла на свой сундук. Обе они не заметили, как на небе показались голубые пятна, разредились облака, как в саду по мокрой траве осторожно скользнул первый луч, как повеселевшие воробьи запрыгали около луж, в которых отражались бегущие облака.
Захаров проследил направление взгляда приятеля и увидел заруливших во двор двух мужчин. Один нес в руках небольшой чемоданчик, второй — большую хозяйственную сумку.
К вечеру приехал Квашин. Перед выездом из города он побывал у себя на квартире и узнал от дворника, что в его отсутствие приезжала жена.
– А вот и я! – сказал он весело, входя в комнату тещи и делая вид, как будто не замечает заплаканных, суровых лиц. – А вот и я! Пять суток не видались!
— Ты… ты уверен?
Он быстро поцеловал руки жене и теще и, с видом человека, который рад, что покончил с тяжелой работой, повалился в кресло.
— Грош мне цена, кабы я не узнал своего агента. Пускай и с подвешенной козлиной бороденкой… Ч-черт! Получается, нам с тобою не казалось, что показалось? То действительно был Хрящ?
– Уф! – сказал он, выпуская из легких весь воздух. – То есть, вот как замучился! Едва сижу! Почти пять суток… день и ночь жил, как на бивуаках! На квартире ни разу не был, можете себе представить! Всё время возился с конкурсом Шипунова и Иванчикова, пришлось работать у Галдеева, в его конторе, при магазине… Не ел, не пил, спал на какой-то скамейке, весь иззябся… Минуты свободной не было, некогда было даже у себя на квартире побывать. Так, Надюша, я и не был дома…
— Хочешь сказать, этот, который с чемоданчиком и при усах, и есть Барон?
И Квашин, держась за бока, точно у него от работы болела поясница, искоса поглядел на жену и тещу, чтобы узнать, как подействовала его ложь, или, как он сам называл, дипломатия. Теща и жена поглядывали друг на друга с радостным изумлением, как будто нежданно-негаданно нашли драгоценность, которую потеряли… Лица у них сняли, глаза горели…
— А иных вариантов у нас вроде как нет? Странно, почему же парни нам ничего не…
– Голубчик ты мой, – заговорила теща, вскакивая, – что же это я сижу? Чаю! Скорей чаю! Может, есть хочешь?
— Если это и в самом деле Барон, то сейчас он пялится на нас.
– Конечно, хочет! – сказала жена, срывая с своей головы платок, смоченный в уксусе. – Мама, подавайте скорей вино и закуску! Наталья, собирай на стол! Ах, боже мой, ничего не готово!
— Быстро ставь мне мат!
И обе, испуганные, счастливые, засуетились, забегали по комнатам. Старуха не могла уже без смеха глядеть на дочь, которая оклеветала ни в чем не повинного человека, а дочери было совестно…
Не вполне понимая задумку напарника, Захаров двинул на доске первую подвернувшуюся фигуру.
Скоро стол был накрыт. Квашин, от которого пахло мадерой и ликерами и который еле дышал от сытости, жаловался на голод, насильно жевал и всё говорил про конкурс Шипунова и Иванчикова, а жена и теща не отрывали глаз от его лица и думали:
«Какой он у нас умный, ласковый! Какой он красивый!»
— Всё. Партия.
«Важно! – думал Квашин, ложась после ужина на большую пухлую перину. – Хоть и купчихи они, хоть Азия, а всё же есть своеобразная прелесть, и день-два в неделю можно провести здесь со вкусом…»
В ответ Анденко натянул на лицо выражение скорбной досады, перевел черного короля в горизонтальное положение и… полез под доминошный стол. Пару секунд спустя оттуда, к неподдельному веселью играющих поодаль ребятишек, на весь двор разнеслось заливисто-раскатистое \"ку-ка-ре-ку\".
Он укрылся, согрелся и проговорил, засыпая:
– Важно!
— Проигрался мужик, — усмехнулся Барон, проходом наблюдая за этой сценой. — М-да… Вот она, мирная жизнь. На зоне после таких телодвижений ему бы не до смеху было. Как мыслишь?
Вавила еще издали признал в одном из шахматистов \"начальника\" и теперь старательно избегал смотреть в ТУ сторону.
— Что?.. Не люблю шахматы. Тягомотина.
— Не скажи! Наша жизнь — большая шахматная доска. Чуть зазеваешься — разменяют.
Оставляя шахматистов справа по борту, эти двое добрели до подъезда.
— …Всё, вылезай. Они вошли.
Анденко выбрался из-под стола, отряхнул испачканные песком брюки.
— Я, конечно, не физиономист, но, похоже, твое сольное выступление Барону понравилось.
— Очень на то надеюсь.
— И что теперь? Ершов с Ладугиным хорошо если через пару часов подтянутся.