– Печальная история. Я недавно виделась с миссис Б. Она записалась ко мне впервые, поэтому я перед приемом изучила ее карточку, и… ужасная трагедия. – Вики медленно качает головой. – Страшно подумать, как они страдали. Понимаю, день значения не имеет, но исчезнуть всего через два дня после Рождества… – Она тяжело вздыхает.

Я так и не сумела примириться с тем, что произошло с Венди. Жуткая история. Я торопливо шмыгаю носом. Не хватало еще расплакаться перед Вики.

– Да… – выдавливаю с трудом.

– Не знать, что произошло с дочерью… Представляете? Бедная женщина. По ее утверждению, это хуже всего… не знать. «Если б мы только знали, Вики, – твердила она раз за разом. – Если б только знали, что с ней случилось… Мы обрели бы покой, мучениям пришел бы конец». Я не нашла слов для ответа, просто не нашла.

— Постарайтесь вспомнить, Дебора когда-нибудь совершала в приступе гнева поступки, в которых позднее раскаивалась? — безжалостно спросила Триш.

Я сочувственно качаю головой, хотя уверена, что Вики всегда находит слова. Неожиданно меня охватывает жалость, едкая, как запах средства от коровьих паразитов: по правде говоря, при мысли о Венди я обычно думаю о собственном горе, а не о ее несчастных родителях, которые уже столько лет безутешны.

— Пару раз случалось, — выдавил Адам, затем развернулся и, спотыкаясь, побрел по гравийной тропинке обратно к дому.

Мы останавливаемся перед аптекой, и грудь сдавливает чувство вины. Однако, судя по вывеске, хозяева сменились. Значит, от неловкости я избавлена.

– Спасибо, Вики. Будем держать связь. – Попрощавшись, я вхожу в аптеку.

Входная дверь открылась, и в проеме появилась Кейт с младшими братьями и сестренкой. Милли цепко ухватилась за ногу старшей сестры и заплакала, уткнувшись личиком в ее черные джинсы. Кейт сняла ладонь с белокурой головки Милли и протянула руки к отцу. Адам шел к дочери как еще один ребенок, которого надо успокоить. Триш страдала близорукостью, поэтому не могла отчетливо видеть лица девочки, но все-таки рассмотрела то, как виновато и жалобно Адам понурил плечи, Кейт успокаивающе гладила его по спине.

После того как все лекарства по рецептам собраны, я осторожно спрашиваю у аптекаря о прежнем владельце.

– Да, я с ним очень долго проработала, а после его смерти мы выкупили дело.

Неудивительно, что он не хочет никого нанимать, подумала Триш и, отперев дверцу, неторопливо опустилась на место водителя. Она сидела, не включая зажигание, и пыталась представить себя на месте человека, который считает свою жену виновной в убийстве отца, но вынужден делать вид, будто верит в ее непричастность.

– Он умер? – В желудке шевелится черный, слизкий клубок угрей. – От чего?

Не успевает хозяйка ответить, как за спиной раздается женский крик:

– Подлая грешница!

ГЛАВА 7

Я оборачиваюсь. Женщина дает пощечину девочке, у той выпадают из рук пакетик с желейными конфетами и кукла. Я веду себя, как собака Павлова, хотя прошло столько лет. Не могу шевельнуться, слышу только плач девочки, которую женщина – видимо, мать – хватает за руку.

Адам немного успокоился и отправил Кейт наверх, в ее комнату, делать уроки или просто отдохнуть.

– Прекрати, Белинда! – Мать выкручивает девочке запястье. – Прекрати, слышишь!

— Мне все равно, чем ты займешься, — сказал он, подталкивая дочь к лестнице. — Просто потрать время на себя.

Белинда лишь громче взвывает.

Мой взгляд неподвижен, спина – будто жердь. Женщина берет с пола желейные конфеты, кидает их назад на прилавок, с силой шлепает девочку по попе, кричит:

– Воровство – грех, мерзкий грех, слышишь?! Хватит реветь, а не то ударю еще раз!

— А как же чай? — возразила Кейт. — А потом надо будет Милли купать. Тебе ведь…

Кукла с фарфоровым лицом лежит в футе от меня, буравит глазами. Я – ледяная твердая глыба, язык прижат к нёбу.

Моргаю. Оказывается, аптекарша, продолжая беседу, спрашивает:

— Иди, Кейт, иди. Я справлюсь.

– Вы их знали?

Адам улыбнулся дочери и заметил, как на ее лице надежда сменяется сомнением и наоборот.

– Давно, – отвечаю. – Еще пакетик желейных конфет, пожалуйста. А его родные по-прежнему здесь?

— Честное слово, справлюсь, — добавил он.

– Нет. Переехали в Антверпен, кто бы мог подумать!.. Очень странно.

— Зови меня, если что-нибудь понадобится.

Мне стыдно. За детство, за семью и за себя-взрослую, которая ни разу не связалась с Фелисити или ее родными – ни звонка, ни строчки. Не сообщила даже о своем возвращении. Мысленно даю обещание: когда все это кончится и я отыщу Марка, мы поедем в Бельгию и найдем их.

— Обязательно. Теперь иди. Увидимся позднее, если захочешь перекусить перед сном. Поедим сандвичи с холодной бараниной. Если не проголодаешься, можешь сегодня и не спускаться. Мы сами справимся.

— Ладно. Спасибо, папа.

Желейные конфеты – для Белинды, но я понимаю, что ее мать накричит и на меня, поэтому прячу их к лекарствам. Жалкая трусиха.

Тем не менее куклу я поднимаю. Мать выхватывает игрушку, трясет ею перед лицом девочки.

Адам наблюдал за тем, как легко она взбегает по лестнице на своих длинных-предлинных ногах и скрывается за углом. Он так сильно за нее беспокоился. В последнее время на Кейт навалилось столько разных забот, однако у него самого почти не оставалось сил бороться с невзгодами, и помочь дочери он просто не мог.

– Раз не бережешь, больше не получишь, ясно? – Запихивает куклу в сумку вниз головой, свирепо смотрит на меня. – Чего уставилась?!

Сердце выскакивает из груди. Я так много всего хочу сказать, но слова невозможны. Стою молча, ненавижу себя – и вдруг вспоминаю, как Фелисити давным-давно вложила в мою ладонь желейные конфеты. Ныряю рукой в сумку и, нащупав пакетик, протягиваю его девочке.

Он надеялся, что Кейт найдет способ справиться с несчастливой наследственностью. Она была прекрасной дочерью — честной, доброй и умной, — и все-таки унаследованные черты характера могли проявиться в самый неожиданный момент, пересилив любое воспитание. Совсем как у Деб, на первый взгляд такой спокойной и доброй, а на самом деле — вспыльчивой и даже злобной. Совсем как ее кошмарный отец, хотя все говорили, что она вылитая мать. Если только…

– Это тебе, Белинда.

Адам постарался взять себя в руки и вернулся к своим обязанностям, улыбаясь беззаботно, как только мог.

Она не знает, что делать, и мать вновь кричит:

— Ну что, ребята? Приготовим к чаю чего-нибудь вкусненького?

– Что нужно сказать, неблагодарная грешница?!

— Ух ты, здорово! — сказал Луис, тогда как Маркус нахмурился. — Может, блинчики?

Белинда бормочет:

— И шоколадные хлопья! — закричала Милли.

– Спасибо.

— Это что, обязательно? — спросил Маркус с таким вздохом, будто ему не меньше семидесяти.

И мать вытаскивает ее на жаркую улицу.

— Нет, не обязательно, если кто-то не хочет и если этот кто-то обещает вести себя тихо. Главное, не надо беспокоить Кейт. Она очень устала сегодня.

Дрожа, я забираюсь в машину. В голове не укладывается – это какой же религиозной фанатичкой надо быть, чтобы в наше время вот так разговаривать с ребенком? Кидаю таблетки и бумаги с инструкциями на пассажирское сиденье, сдаю назад. На дорожке стоит Вики, улыбается, машет.

Адам знал, что Маркус будет насмехаться над ними и делать вид, будто не хочет готовить, а позднее все-таки проберется украдкой на кухню и присоединится к брату с сестрой.

– Шла бы ты куда подальше. – И приветливо машу в ответ, зная, что она меня не слышит. – Если повезет, через пару дней он сдохнет, и больше я тебя не увижу.

Повязав Луису и Милли кухонные полотенца вокруг пояса, Адам наблюдал затем, как дети отмеряют и смешивают продукты, а сам из последних сил старался убедить себя, что сумеет держаться столько, сколько потребуется. Если бы дело касалось только членов семьи, он наверняка справился бы, а вот с такой проницательной особой, как любимый адвокат Анны Грейлинг, вполне можно было проколоться.

Глава 4

Джордж и Гвен

Адам смутился, вспомнив, как Триш Магуайр догадалась, что он уверен в виновности Деб. Ему следовало лучше скрывать истинные чувства, хотя как это сделать, Адам не знал. Пока что ему удавалось прятать свои сомнения от малышей и, судя по всему, от Кейт. Разгадала ли его мысли сама Деб, Адам не знал. По крайней мере теперь они проводили с глазу на глаз всего один час, и у них находилось много тем для разговоров. На то, чтобы чувствовать неловкость, просто не оставалось времени. До суда Дебору отпускали под залог, и тот год, что она провела дома до вынесения приговора, стал для Адама настоящей пыткой.

Июнь 1942 года

По вечерам они, как обычно, отправлялись спать — или, вернее, мучиться бессонницей, — и Адам лежал рядом с Деб в их общей кровати и пытался не думать о смерти ее отца и о том, что она могла бы сделать, доведи он сам ее до бешенства. Все те долгие, мучительные месяцы до суда Деб вспыхивала от любого пустяка как спичка.

Во время танца Джордж улыбался Гвен и делал комплименты ее шляпке, глазам и умению танцевать. Говорил тихо, спокойно, уверенно. Гвен это нравилось.

Адам изо всех сил старался думать о ней, как о матери его детей; как о той мягкой, ранимой, неуверенной в себе девушке, в которую он когда-то влюбился. Однако Дебора все чаще и чаще замыкалась в озлобленном молчании или взрывалась желчными нотациями, выговаривая всем и каждому за их недостатки, и Адам все отчетливее видел в ней отцеубийцу. И сам себя за это ненавидел.

Он рассказал о работе на ферме, где его семья выращивает сахарную свеклу, о старшем брате Билле, вернувшемся с войны без обеих ног. Гвен невольно вздрогнула и тут же забеспокоилась – вдруг Джордж почувствовал ее отвращение? Однако тот лишь улыбнулся и продолжил. У них с братом есть машина. Вернее, не машина, а фургончик, который Джордж дважды в неделю загружает сахарной свеклой и возит на рынок. В то время мало кто из молодых людей мог похвастать подобным. Отец Джорджа умер совсем недавно, мать он потерял еще в семилетнем возрасте. После того, как Билл с Джорджем получат наследство, они продадут родительскую ферму. На вырученные деньги Билл купит небольшой дом в городе, а Джордж – собственную ферму. И фургон. С сахарной свеклой не прогадаешь, пояснил Джордж, ведь на сахар всегда будет спрос.

Он понимал, что Триш Магуайр обо всем догадалась. Оставалось только надеяться, что она не прочитала других его мыслей. Даже самому себе Адам не хотел признаться, что боится собственной жены.

— Пап, где у нас патока? Папа!

Гвен слушала, сравнивала. До чего у них с Джорджем разные жизни! Правда, оба потеряли родителей, но на этом сходство заканчивалось. Она трудилась на фабрике по обеспечению нужд фронта, а по субботам ей разрешали работать у цветочника Стэна Форсайта. Гвен повезло найти это место, друзья завидовали ее возможности проводить день вдали от фабрики. Стэн делал венки для гробов. В том числе для гробов солдат, вернувшихся домой умирать, и для пустых гробов солдат, домой не вернувшихся, и – к сожалению, тоже нередко – для гробов родителей, умерших от горя. Последние венки были самыми печальными. (Интересно, думала Гвен, как умерла мама Джорджа, и не стало ли причиной смерти его отца горе от потери Биллом обеих ног?) Гвен вставляла в каркасы печальных венков листья камелий, сплетала проволокой георгины и камелии, которые Стэн потом крепил поверх листьев, и сбрызгивала водой готовые венки, поддерживая их свежесть.

Раздумья Адама прервал голос Луиса. Его круглые, голубые, как у Деб, глаза смотрели с раздражением, и было ясно, что мальчик задавал один и тот же вопрос уже долгое время.

Похоже, Джордж не служил – и не собирался. Он не упоминал ни военного лагеря, ни назначения в какую-нибудь часть, а спрашивать Гвен не хотела. Может, сирот с братьями-калеками освобождали от военной обязанности. Или работа на свекольной ферме приравнивалась к службе на нужды фронта… Сейчас, когда лицо Джорджа было совсем рядом, Гвен разглядела, что он гораздо старше ее. «Наверное, еще не стар для войны, но стар для меня», – заключила Гвен.

Она решила вежливо отказать, если Джордж пригласит ее на следующий танец, и тут крупная ладонь Джорджа переместилась по спине туда, где под тонкой тканью платья хорошо ощущался бюстгальтер. От смущения Гвен оступилась и перевела взгляд вниз, на ноги, стараясь сосредоточиться. Однако чем больше она старалась, тем больше ошибок совершала и тем сильнее пылала спина. При этом Джордж улыбался все шире и все усерднее хвалил ее умение танцевать.

Адам достал увесистую желто-зеленую банку и напомнил сыну, как отмерить нужные сто пятьдесят граммов. Маркус уже вернулся на кухню и слонялся вокруг занятых делом брата и сестренки, отпуская едкие замечания, однако сам пока что не присоединялся к работе. Адам знал, Маркусу надо просто дать немного времени. Отец всегда понимал его, мог предугадать реакцию сына на любую ситуацию и не волновался за него. С Луисом — таким же эмоциональным и непредсказуемым, как мать, — было гораздо труднее. Странно, что близнецы, пусть и двуяйцевые, могли родиться такими разными.

В итоге ей показалось невежливым ответить «нет, спасибо» три минуты спустя.

Адам жалел, что не верит хоть в какого-нибудь из богов. Тогда он смог бы молиться. «Господи, — попросил бы он, — не дай моим детям заметить, как сильно я боюсь того, что их мать вернется из тюрьмы».

В последующие недели он настойчиво покорял Гвен улыбками, приятными словами, и она все больше радовалась своему решению не отвечать «нет, спасибо». Да и друзьям ее нравился этот интересный, приветливый, улыбчивый мужчина.

Пока Деб оставалась взаперти, дети были в безопасности. Они могли верить в ее невиновность, писать ей трогательно мужественные письма, рисовать то, чем занимались в ее отсутствие, или просто то, что, по их мнению, она хотела бы увидеть. Если Дебора выйдет на свободу и дети столкнутся с ее постоянным раздражением и редкими, но пугающе сильными вспышками гнева, они тоже могут усомниться в том, что мать невиновна.

Однажды субботним вечером, когда Джордж провожал Гвен от цветочного магазина Стэна (где теперь ждал ее всегда ровно в пять тридцать), к ним подбежал маленький мальчик, весь в слезах. Его мама была шагах в двадцати, не меньше. Она звала: «Кенни, Кенни!» – при этом одной рукой толкала коляску, а другой прижимала к груди ревущего малыша.

Адам давно понял и признался себе, что в нем говорит обычная трусость. Будь он немного храбрее, сразу рассказал бы Анне Грейлинг о своих подозрениях, и та отказалась бы от идеи снять телефильм. Хотя слов адвоката тоже могло оказаться достаточно. Триш Магуайр наверняка догадалась, что он слабый, запуганный собственной женой человек, который до смерти боится ее возвращения домой.

– Полегче, юноша! – воскликнул Джордж, опускаясь на одно колено. – Куда спешим?

Футах в пяти от Гвен и Джорджа мальчуган свернул с тропинки – и прямо на дорогу. Размытый силуэт Джорджа метнулся в том же направлении. Взвыл автомобильный гудок, Джордж поймал мальчика за щиколотку, каким-то чудом обхватил его за талию и изо всех сил дернул. Не успела Гвен ничего сообразить, а Джордж с мальчиком уже лежали на травянистой обочине. Ребенок по-прежнему плакал, на его лице была кровь. Его мама бросила малыша в коляску и помчалась к ним.

— Папа, что с тобой?

Джордж встал. Носовым платком вытер с лица невредимого мальчугана свою кровь, приложил платок к кровоточащему виску.

Милли выглядела испуганной. По всей видимости, Адам задумался так глубоко, что начал стенать вслух. Он заставил себя улыбнуться.

Когда Кенни и малыш наконец успокоились, женщина пожала Джорджу руку, растерянно забормотала благодарности. Джордж отвел Кенни в сторонку, присел перед ним и твердо, но ласково объяснил, что от мамы убегать нельзя, даже если сердишься на постоянно орущего младшего брата; что скоро Кенни станет мужчиной и должен будет защищать маму и братика. Кенни, еще не оправившийся от потрясения, кивал с несчастным видом.

— Это люмбаго, — успокоил он Милли.

Мама будущего защитника обеими руками пожала руки Гвен и заметила на ее безымянном пальце кольцо.

– О, – произнесла. – До чего же вам повезло с женихом. Такой добрый и храбрый мужчина!

— Что такое люмбаго?

– Да. – Гвен улыбнулась. – Повезло.

— Так называют боль в спине у старых людей, — ответил Адам, потянув дочку за белокурый локон. — Говорят, от него есть только одно спасение — надо взять фланелевую ткань, завернуть в нее горячую соль, а когда получится что-то вроде рулета, положить его на больное место.

Ее сердце переполняла гордость.

— Вот здесь есть немного соли, — сказала Милли и слезла со стула, на котором сидела, размешивая вязкую массу. Шоколадные пятна покрывали лицо, руки и почти всю грудь девочки. — Сейчас мы положим ее в печку и подогреем, а я пойду и принесу мою фланелевую…

Глава 5

— Ах, Милли, девочка моя, — сказал Адам и подхватил дочку на руки, не боясь испачкаться шоколадом. — Спасибо тебе, родная, но мне не настолько плохо. Горячую соль мы оставим для следующего случая, а сейчас давай-ка найдем тебе пару бумажных салфеток.

Джой и Рут

— Пап, мне ее ноги мешают, — сказал Маркус, толкая отца и сестренку в бок. — Убери ее отсюда, а? Я сам размешивать буду. От вас обоих все равно никакого толку. Люмбаго — не оправдание.

Декабрь 1960 года

Вот уж поистине устами младенцев, подумал Адам.

Перед глазами Джой плыл образ отца, рубящего ей руки и ноги. Ноздри заполнял запах крови… Вновь скрипнул линолеум – отец второй раз за вечер отодвинул стул. Вышел из кухни. Лишь тогда время возобновило свой ход.



Остальные домочадцы немедленно приступили к ежевечерним делам. Посуду отнесли в раковину, кетчуп спрятали в шкафчик, скатерть стряхнули и убрали в третий ящик, солонку с перечницей поставили в центре стола – для следующего завтрака; посуду вымыли, насухо вытерли и убрали по местам, пол подмели.

Письмо уже успело порядком измяться, а Деб все перечитывала и перечитывала его, не в силах сдержаться. Она понимала, что с каждым разом действие магических строк слабеет, и все-таки доставала письмо из кармана и торопливо просматривала его, когда снова падала духом.

Мама загремела в раковине мыльным шейкером – решетчатым контейнером для обмылков: его взбалтывали в воде, в которой потом мыли посуду. Сказала, будто в ответ на вопрос детей, хотя те молчали:

Дверь ее камеры была открыта, и мимо, с обычным гомоном и криками, ходили другие заключенные. Деб удивлялась, как ее соседки несколько часов подряд умудрялись производить столько шума. Музыка из стереоприемников, сиплый хохот, фальшивое пение и, конечно, вопли тех, кто пытался себя покалечить или просто привлечь внимание.

– Все нормально. У папы просто мигрень. Мы должны проявлять понимание и сочувствие.

Деб снова развернула письмо Анны Грейлинг и пробежала глазами чудесные строки:

Был вечер пятницы, и Джой знала, что через несколько минут отец появится в кухне, уже переодетый в соответствующий костюм, и уйдет на собрание Церковных старейшин. По понедельникам и четвергам он посещал заседания общественного комитета, по вторникам – репетиции музыкальной группы, а по субботам либо играл на гитаре в группе, либо вел торжества по случаю помолвок и свадебных годовщин в актовом зале Блэкханта.


Поздравляю, Деб, ты очень понравлюсь Триш Магуайр. Она сказала мне, что уверена в твоей невиновности, а если она берется защищать человека, то дерется за него, как тигрица. Я уверена, что мы выиграем. Это может занять какое-то время, но в итоге все обязательно наладится, и ты вернешься домой. Вполне возможно, что вы с Кейт будете вместе еще до того, как она закончит школу.


Посуда была почти убрана, когда отец с портфелем старейшины в руке пересек кухню и без единого слова покинул дом.

Покончив с хозяйственными хлопотами, они посещали ванную: по очереди, от младших к старшим, каждый вечер. Чистили зубы и расходились по спальням. В учебные дни Джой с Марком в течение часа перед сном полагалось делать уроки. У обоих в комнатах стояли самодельные письменные столы – чтобы дети не устраивали беспорядка в кухне. Стол Джой когда-то служил дверью в хлеву; отец отшлифовал ее песком и водрузил на два деревянных ящика.

На каникулах родителей не интересовало, чем дети заняты в своих комнатах, – лишь бы вели себя тихо.

ГЛАВА 8

Забравшись в кровать, Джой вытащила из-под подушки словарик, открыв его наобум. Каждый вечер она выучивала новое слово, смакуя возникающие образы. Это было единственное время, когда она могла их не сдерживать, когда от нее не требовалось концентрироваться исключительно на значении и написании слова. При должной концентрации Джой читала вполне сносно, но если попадалось слово с очень уж яркой или страшной картинкой – вроде окровавленного топора на слово «резня», – такая картинка овладевала разумом Джой полностью; она не видела ничего, кроме образа, и молча застывала с тупым видом. Неудивительно, что взрослых чтение Джой выводило из себя, а дети над ней смеялись. Однако она не умела выключать образы, как не умела не видеть рук и ног Марка, когда его наказывали; не умела запрещать сказкам уносить ее подальше от реальности, в другие миры, где живут старухи с волшебными коробками.

Триш вошла в дом как можно тише. У Джорджа накопилось много работы, и, пока он не закончил, Триш не хотела его беспокоить.

Рут, конечно, права. Джой пора повзрослеть и покончить с этими смехотворными {голубой жираф} глупостями.

— Дорогая, это ты?

Открыв словарь, Джой решила поискать новое слово, услышанное от мамы. Вот оно. «Мигрень». Джой позволила образу разноцветной молнии, горячей и пульсирующей, заполнить голову. Сильное слово. Два слога бьют, как пули. И картинка сильная.

Звук его голоса донесся из сада, и Триш почувствовала, как на ее лице появляется улыбка. Джордж никогда не работал в саду, выходит, все дела он уже закончил. Значит, они могут поговорить.

– Джой! – Голос Рут был шелковистым, красивым. – Убирай словарь. Ложись спать.

— Я уже начал беспокоиться. Пробки на дорогах?

Джой неохотно спрятала словарь под подушку. Спорить с Рут не хотелось, потому что она всегда выигрывала. Целыми днями, наверное, придумывала, как победить в любом споре. Джой посмотрела на сестру. Та сидела в кровати, расчесывала волосы.

— Да, пробки и масса непростых вопросов, которые нужно было задать.

Триш плюхнулась на стул рядом с Джорджем и скинула туфли. Ее голые ноги были серыми от выхлопных газов. Поставив ступни на прохладные камни, она расслабила сведенные пальцы и блаженно вздохнула. Триш знала, что грязь на ее ногах Джорджа не смутит.

Волосы у Рут были невероятной красоты. Блестящие, коричневато-рыжего цвета, совсем как алмаз на белом лбу Мэйси. Именно ее молоко приносил по утрам Колин; ведь, по словам мамы, молоко Мэйси – самое вкусное. Джой наблюдала за тем, как Рут расчесывает волосы цвета Мэйси, и в тысячный раз думала, что в сестре прекрасны не только волосы. У нее нежные черты лица и ровно посаженные голубые глаза, как у отца; маленький нос с россыпью коричневых веснушек – словно мама сдула на него крупинки мускатного ореха. Рут была бы идеальна, если б не несчастье… и фиолетовое родимое пятно, покрывающее левую сторону лица. Однако, напомнила себе Джой, если смотреть на правую сторону, то Рут можно принять за ангела {скомканный розовый целлофановый шарик, который медленно распрямляется и шуршит}. Да, Рут напоминала ангела с Небес во всем – за исключением несчастья и левой стороны лица.

— По-моему, тебе не мешало бы выпить, — заметил он. — Поговорим после. Как насчет «Пиммза»?[11] Я сделал целый кувшин.

– Рут, думаешь, папа болеет и потому принимает таблетки?

— Честно говоря, я бы лучше вина выпила, — протянула Триш, сморщив нос. — «Пиммз» не самый любимый мой…

Сестра перестала расчесываться.

— Ну конечно, конечно. Прости. Не знаю, почему я никак не могу это запомнить.

– Здоровые люди таблетки не пьют. Правда, насчет мигреней не знаю. Может, у него… помнишь, ты нашла слово пару недель назад – эта штука вырастает в животе, когда злишься?

– Язва, – подсказала Джой.

Джордж скрылся на кухне, а Триш осталась в саду недоумевать, почему он извиняется из-за такого пустяка. Она не видела ничего страшного в том, что он забыл о ее нелюбви к какому-то дурацкому напитку. В году выдавалось так мало дней, достаточно жарких, чтобы приготовить «Пиммз». Ну, не запомнил и не надо.

У «язвы» был эффектный образ: громадная красно-коричневая поганка, изрыгающая густую бурую жидкость. Джой заметила, что многие слова с буквой «я» рождали зловещие картинки. Очень странно. Хотя буква «я» сама по себе буква резкая. Жесткая, как пуля.

– По-твоему, папа и правда болеет из-за Марка? – спросила Джой.

— Держи.

– Ты хочешь сказать, из-за тебя и Марка?

Он протянул ей высокий запотевший бокал белого вина. Судя по вкусу, ее любимый новозеландский «Совиньон». Триш почувствовала на голове руку Джорджа.

Джой поморщилась. Рут права. Отец твердил – ему «больно» от мысли, что на Небесах он один будет в печали, ведь Марк и Джой попадут в Ад. Джой усвоила – она вместе с католиками, иудеями и варварами-язычниками будет вечно гореть, вопить и истекать кровью. Однако отец, похоже, забывал, что идеальной красавице Рут предназначен Рай, и одиночество ему не грозит. Но Джой понимала – если спросить «А как же Рут?», то он рассердится, и потому лишь крепче прижимала язык к нёбу.

— Кто-то опять обидел ребенка? — спросил он. — Одного из детей Деборы Гибберт, да? Хочешь поговорить об этом или предпочитаешь?..

Джой произнесла короткую молитву Господу. Хотела сказать: «Милый Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы мой отец выздоровел и ему больше не нужны были таблетки», – но почему-то вышло неправильно. «Милый Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы мой отец умер».

Триш быстро подняла голову. Иногда Джордж мог забывать, какие она предпочитает напитки, но по-настоящему значимые вещи никогда не ускользали из его памяти.

– Джой!

— Нет, сейчас дело в другом. Дело во взрослом человеке, который очень сильно страдает.

Шепот Рут, острый и быстрый, как свежезаточенный топор, рассек молитву надвое, отбросил на пол, не дал ей улететь сквозь потолок к Небесам.

Она рассказала, что Адам Гибберт, как и мать Деборы, верит в ее виновность.

– Оговорка. Я хотела попросить «сделай так, чтобы мой отец не умер».

— Неудивительно, что и полицейские, и адвокат, и присяжные подумали так же.

Рут приподняла брови, буравя сестру взглядом.

— Но ты сама до сих пор уверена, что она не убивала отца?

– Пора спать.

— Я не уверена. И никогда не была уверена. Просто думаю, что это не исключено. Только не спрашивай, почему я так думаю.

Джой молча просеменила к двери, погасила свет, на ощупь добралась до кровати. Легла. Угри пульсировали в такт биению сердца.

– Спокойной ночи, Джой.

— Ну так почему?

– Спокойной ночи, Рут.

Триш рассмеялась. Он всегда умел поднять ей настроение, прибавить сил и снять эмоциональное напряжение.

Джой сунула руку под подушку, сжала словарь. Черные буковки соскользнули со страниц, заплясали по ладони. Чернила были мягкими и пушистыми, как белый бархатный воротник, который миссис Ларсен нашила на платье Джой для воскресной школы. Буковки танцевали, щекоча пальцы и тихонько позвякивая. Сердце забилось спокойнее. Слова и буквы были лучшими друзьями Джой.

— Потому что она тебе нравится? — спросил Джордж.

Если не считать Господа, конечно. И Рут.

— Отчасти да. Кроме того…

Откуда взялись эти жуткие мысли про отца? Джой вздрогнула, попросила Бога о прощении. Пообещала исправиться. Отец прав – она презренная грешница. Ее ждет Ад вместе с католиками и варварами.

Триш постаралась сосредоточиться на тех смутных ощущениях, которые камнем лежали на дне темной реки ее мыслей и впечатлений. Она вспомнила лицо Деб, когда та объясняла, почему Кейт нельзя давать иллюзорных надежд. Поначалу Триш приняла ее беспокойство за материнскую заботу. С другой стороны, Деборой могла руководить уверенность, что никто и никогда не сумеет доказать ее невиновность.

— Потому что она прекрасная мать? — спросил Джордж.

Все в точности, как он сказал. «Придет твой час».

Триш сняла с головы его руку и поцеловала ее.

— Ты знаешь меня чересчур хорошо. Да, ты прав, хотя многие говорят, что у Деб кошмарный характер.

Глава 6

Джордж отодвинулся и сел обратно на стул. Подняв свой высокий стакан с жидкостью чайного цвета, он заметил, что туда попала муха, и вынул ее стебельком огуречника.

Джой и Джордж

— Но ты ведь с самого начала знала, какой у нее характер. Вспыльчивая, с острым языком, абсолютно не умеет скрывать свои чувства. Особенно гнев.

Февраль 1983 года

Лицо Джорджа смягчила улыбка. Заметив ее, Триш расслабилась и блаженно вытянула пальцы ног.

Я сворачиваю на покрытую гравием подъездную дорогу. Удивительно, вдоль нее до сих пор растут сорок две камелии, посаженные мамой еще до моего рождения. Вид у них запущенный, полуживой. Жара и засуха их почти уничтожили, но, думаю, после хорошего ливня и порции удобрений камелии оживут. Как раз к похоронам. Впрочем, погребальные венки для отца мама делать не будет.

— В общем, вылитая ты, любовь моя, — добавил Джордж.

Убираю ногу с педали газа, машина замедляет ход по мере приближения к дому. Вот так же замедлялись мои шаги, когда я брела по этой дорожке после школы. Приглядываюсь к клумбам – почти всюду буйствуют красные маки. Я морщусь: раньше клумбы круглый год благоухали цветами, скрывая за яркими красками правду о нашей семье.

— Вот негодяй! — Триш показала ему язык. — Может, именно поэтому она мне так понравилась.

Машина останавливается неподалеку от задней двери, и я осматриваюсь, впервые видя это место глазами взрослого. Пастбища насколько хватает взгляда, берег пруда вдали, полуразрушенные сарайчики, приусадебный участок с погибшими растениями и живучими сорняками (и маками), курятник с провисшим проволочным заграждением, коровий хлев и сам дом – деревянный, старый. Вот оно все, лежит передо мной как на ладони. Выставлено, точно в некоем дешевом бессердечном музее.

— Ну и что ты собираешься делать дальше?

Таблетки на пассажирском сиденье стонут. Боже… Я-то думала, это в прошлом. Какое-то время просто сижу, не глуша двигатель. Можно развернуться и уехать домой. Сейчас же. Я ведь здесь исключительно по доброте душевной. Вики позвонила, и я ответила «конечно», словно в дурацкой карточной игре «Счастливая семейка». Собери папу, маму, сына и дочь, и – вуаля! – у тебя счастливая семья.

— Попробую переговорить с доктором, который лечил родителей Деб. Надо выяснить, не было ли у него личных причин желать, чтобы Дебору признали виновной. Затем поговорю с супружеской парой, которая живет рядом с Гиббертами. Выясню, не знают ли они чего полезного. Повидаюсь с Корделией. Может, теперь она отзовется о сестре по-другому. Как-никак, у нее было достаточно времени, чтобы остыть.

Нет уж. Я приехала не в «Счастливую семейку» играть.

— А у тебя будет шанс узнать побольше о том, какая Деб на самом деле. Не исключено, что под маской, которая тебе так понравилась, скрывается кто-то совсем другой.

Выхожу из машины, щурюсь сквозь жаркое марево на «пейзаж». На мой ответ о родных краях все реагируют одинаково: повезло, такая красота, зеленые холмы, идиллическая сельская жизнь и так далее и тому подобное. Интересно, как бы понравилось завистникам ежедневно месить на пастбище грязь под дождем и жить в пятидесяти милях от ближайшего города в холодном ветхом доме, чьи полы и стены хранят жуткие тайны? От этих «чудесных зеленых холмов» разит изнурительным трудом по хозяйству, грязью и отчаянием. Да и никакие они сейчас не зеленые – просто желтые, истосковавшиеся по дождю луга, бесконечные луга, повсюду усеянные черными и белыми коровами.

— Может, и так. Думаю, на свете нет человека, который знал бы Деб лучше, чем ее сестра, — сказала Триш, у которой сестер не было.

Я чувствую отвратительный смрад с ближнего пастбища, от старого мусорного бака, над которым вьется дымок. Мусор горит изо дня в день, но как?! Уму непостижимо. Даже с такого расстояния пепел и дым опаляют ноздри, горло.

— Вот тут я бы с тобой не согласился, — заметил Джордж, у которого их было две, и расхохотался.

А противопожарная безопасность, ради всего святого?!

Стуком я себя не утруждаю.

Триш поинтересовалась, в чем причина столь бурного веселья, и он рассказал несколько ужасных историй о своих сестрах. Если верить Джорджу, в дни своей юности они только и делали, что влюблялись в одних и тех же парней и жестоко из-за них соперничали, занимали друг у друга одежду и случайно ее портили, ругались так отчаянно, что иногда их усобицы грозили охватить всю семью, однако перед лицом внешней угрозы стояли друг за друга насмерть, отчего все прежние раздоры казались сущим пустяком.

…На заднем крыльце любой вошедший первым делом видит высокий шкаф. В нем мы хранили пальто, резиновые сапоги и кое-какой мамин садовый инструмент – за остальным она бегала в большой сарай. Распахиваю дверцы шкафа. Все на месте, даже полиэтиленовый дождевик. Я надевала его в тот день, когда прочла половину первой строчки «Гордости и предубеждения».

Триш любила, когда Джордж рассказывал о своей юности. К сожалению, он нечасто углублялся в воспоминания, а Триш всегда жалела, что не знала того упрямого толстого мальчишку, который то и дело ввязывался в драки со школьными хулиганами. Они постоянно дразнили маленького Джорджа из-за его упитанности, очков, привычки зубрить уроки и сдавать все экзамены на «отлично».

При виде мотыги, которой срезали кувшинки, у меня перехватывает дыхание, словно от удара в живот. Я хватаюсь за пальто, чтобы не упасть. Честное слово, если б эта ферма была парком развлечений, его следовало бы назвать «Страхомиром».

— Ты сегодня собираешься к отцу в больницу? — спросил он, когда солнце скрылось за соседним домом и свет из золотистого превратился в бледно-серый.

— Да, обязательно. Я уже два дня к нему не ходила. — Триш взглянула на наручные часы. — Думаю, пора идти, а то часы посещения скоро заканчиваются. Спасибо, Джордж, что бы я без тебя делала.

Прижимаю вторую руку к животу, сглатываю. Вскидываю голову. Я здесь по одной-единственной причине, и капелька страха – ладно, не капелька, а лавина страхов и воспоминаний – меня не остановит.

Она допила вино и одним резким движением поднялась из низкого шезлонга.

Миную прачечную, где мы ощипывали мертвых Рут и складировали на зиму вощеные яйца. Затаив дыхание, толкаю дверь в кухню. Жалюзи на южных окнах опущены, здесь темно и неожиданно свежо. Стою на месте, пока глаза привыкают к мраку.

Кого я обманываю? Я замираю, потому что сомневаюсь, можно ли. Можно ли идти дальше, через большую комнату, в спальню отца, к кровати, на которой он лежит?

— Я пойду, — сказала она и поцеловала Джорджа. — Увидимся завтра?

Темноту разрезает хриплый голос-шелест:

— Конечно, если ты не будешь чересчур занята. Мне приехать в тебе в Саутуорк?

– Здравствуй, Джой. Ты не спешила. Ему ведь, наверное, осталось пару недель. В лучшем случае.

— Давай. Я что-нибудь приготовлю к ужину.

Щурюсь в направлении голоса. Рут. Она ничуть не изменилась. Высокая и худая, с коричневато-рыжими волосами, разделенными посредине пробором; с длинными узкими пальцами и гладкой кожей. Моя старшая сестра. Идеальная старшая сестра. Если забыть о родимом пятне. И о несчастье, конечно.

Джордж приподнял брови. Триш погрозила ему кулаком и заявила, что теперь она собирается готовить с огромным удовольствием и к тому времени, как он приедет домой, ужин будет на столе.

Я выпаливаю, не успев подумать:

— Буду с нетерпением ждать.

– Ты что здесь делаешь?

Джордж изобразил на лице полуобморочный экстаз, и Триш со смехом скрылась в доме.

Уж кого-кого, а Рут я увидеть не ожидала. Увы, придется принять ее как данность. Сгружаю бланки и таблетки на столик.



– Я тоже тебе рада, – отвечает Рут. Даже в полумраке видно, как на левой стороне ее лица пульсирует в такт словам фиолетовое родимое пятно. – Я придумала план.

До больницы она доехала быстро. На стоянке между бетонными столбами оказалось много свободных мест. Триш надеялась купить немного винограда в больничном магазинчике, но тот был уже закрыт, поэтому она поднялась наверх с пустыми руками. В палате еще сидели несколько посетителей, и Триш пробралась мимо их стульев в угол, к кровати отца, огороженной ширмами. С ногами, будто налитыми свинцом, она приблизилась к просвету между переборками. Затем остановилась — ладони взмокли, дыхание перехватило.

Кровать за ширмами оказалась пустой, аккуратно заправленной и пахнущей дезинфекционным средством.

«Но он ведь шел на поправку», — сказала себе Триш, недоумевая, как она могла бросить отца на двое суток, не навестила и не удосужилась хотя бы позвонить и узнать, не надо ли ему чего-нибудь.

Она оглянулась, посмотрела сначала на тех пациентов, которых узнала, затем на остальных. Наверняка кто-нибудь из них знал, когда это случилось. Никто из пациентов не проронил ни слова. Триш смотрела им в глаза одному за другим, но все они только отворачивались.

Триш постояла еще мгновение, глядя на пустой матрас и представляя полное, небритое лицо Пэдди и его черные, блестящие глаза. Затем резко отвернулась и направилась к выходу. Подошвы ее сандалий звонко стучали по гладкому виниловому полу.

В ординаторской возле лифтов никого не оказалось. Триш остановилась, не зная, что делать дальше. Похоже, все врачи и медсестры разошлись кто куда. Она с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться и не закричать от ярости. Триш останавливало только то, что она бросила отца одного на сорок восемь часов, и все произошло в ее отсутствие. Отчасти она сама была виновата в том, что в ее жизни появилась эта страшная пустота. Когда отец умирал, ее не было рядом. Она так и не сказала Пэдди все те вещи, которые успела понять о нем и о себе.

Триш стиснула зубы отболи и острого чувства вины.

В коридоре появилась медсестра, и Триш выпалила:

— Почему никто не сообщил мне об отце?

— Как его зовут?

— Пэдди Магуайр, — сказала Триш и внезапно расслышала в собственном голосе нотку гордости.

Медсестра потянулась через заваленный бумагами стол и взяла одну из папок. Ноги у сестры были полные и коротенькие, поэтому, чтобы достать нужную папку, ей пришлось встать на цыпочки.

— Ага, вот. Патрик Магуайр.

Она подняла глаза и с удивлением посмотрела на разгневанную посетительницу, у которой горели глаза и тряслись губы.

— Когда это случилось? — спросила Триш.

— Вчера утром, в десять тридцать, — сухо ответила медсестра, опять сверяясь с записями. — Он вызвал мини-такси и спустя полчаса уехал.

— Что?

Триш почувствовала, как жар отхлынул от глаз, где уже скапливались слезы, и переместился куда-то в мозг, а горечь и чувство вины превратились в лавинообразную ярость.

— Вы хотите сказать, что человеку, у которого недавно случился тяжелый сердечный приступ, позволили уехать домой одному? На мини-такси?

— Ну, приступ был не такой уж тяжелый, — с обидой заметила медсестра. — Ваш отец очень быстро поправлялся.

— Но почему мне ничего не сказали?

— А вы кто?

— Я же сказала — его дочь. Меня зовут Триш Магуайр. Я оставила вашим коллегам номера всех своих телефонов и просила позвонить мне, если будут какие-то изменения. Почему никто не удосужился этого сделать?

— Ну, я-то откуда могу знать? Я только что на смену заступила. С вашим отцом все было в полном порядке. В противном случае его бы не выписали.

Триш показалось, что с трудом подавляемые чувства сейчас разорвут ее череп и хлынут наружу раскаленными потоками, поглощая все и вся на своем пути. Медсестра, похоже, поняла ее без слов. Отступив назад, она протянула руку к телефону.

— Хотите, я позвоню доктору?

— Сделайте одолжение.

Триш направилась к ряду оранжевых стульев, обхватив себя руками так сильно, что край часов сквозь футболку врезался в кожу. Присев на стул, она постаралась взять себя в руки.

Минут через двадцать в коридоре появился измотанный молодой человек в просторном белом халате. Он посмотрел на пухленькую медсестру, а та рукой показала на Триш.

— Мисс Магуайр? Вы хотели что-то узнать о своем отце?

— Да, хотела. Вы позволили ему уйти из больницы одному, не сказав мне ни слова.

— Верно, — ответил молодой человек и потер глаза кулаками, как ребенок.

Голубая пластиковая карточка на его груди утверждала, что он дежурный врач. Вероятно, доктор дежурил уже целую неделю. Триш стало немного стыдно за свою злость.

— Мы получили результаты ангиограммы, — продолжал доктор. — С вашим отцом все в порядке. Мы больше не могли ему чем-то помочь, поэтому и отпустили домой. Как правило, у нас предпочитают выписывать пациентов в выходные. Так удобнее.

— Нисколько не сомневаюсь. — В голосе Триш звучало столько презрения, что удивился не только доктор, но и она сама. — И с чем же вы отправили его домой? С упаковкой аспирина?

— Нет. Он сказал, что дома у него достаточно аспирина.

— Я пошутила, — мрачно сказала Триш.

— Пошутили? — Доктор выглядел озадаченным. — Аспирин используют, чтобы разжижать кровь у тех пациентов, которым не требуется варфарин.

— Варфарин? Которым крыс травят?

Триш уже ничего не удивляло ни в этом заведении в частности, ни в медицинских работниках в целом.

— Это антикоагулянт.

Доктор говорил так раздраженно, как будто она обязана была знать, какие препараты обычно назначают после сердечного приступа. Однако ни у самой Триш, ни у кого-то из ее знакомых еще не возникало серьезных проблем с сердцем.

— Его прописывают тем больным, которым угрожает тромбоз, то есть образование внутрисосудистых сгустков.

— Когда я приходила сюда первый раз, ваши коллеги сказали, что, если отец поправится, ему надо будет тщательно следить за здоровьем. Они сказали, что у него вполне может случиться еще один инфаркт.

— Конечно, такая возможность не исключена, но в случае с вашим отцом она минимальна. По крайней мере сейчас.

— И что же вы сделали, чтобы приступ не повторился?

— Посоветовали принимать аспирин, — без малейшего смущения сказал доктор и взглянул на часы с таким видом, словно ему не терпится поскорее уйти. — Антикоагулянты и дигоксин ему принимать не обязательно.

— А как насчет диеты?

Триш вспомнила горы яиц, бекона и жареного хлеба, реки сливок и пирамиды сыра, которые Пэдди поедал до того, как попал в больницу.

Молодой врач пожал плечами и промычал что-то о терапевте, у которого Пэдди наблюдался. В ответ Триш заявила ему, что персонал больницы ведет себя крайне безответственно, если не сказать — халатно. Затем резко развернулась и, не дожидаясь ответа, стремительно направилась к выходу. До дома Пэдди Триш ехала сломя голову.

Пару месяцев назад он предложил ей набор своих ключей, но Триш отказалась их взять. Теперь она горько жалела, что вела себя так чопорно. Что, если сейчас он лежит на полу, умирая от очередного сердечного приступа? Подъехав к дому, Триш взбежала по лестнице и позвонила в дверь. Внутри раздались тяжелые шаги, и она почувствовала, как у нее подгибаются колени.

— Триш! Дорогая! Как мило, что ты приехала. Проходи. Вот уж не думал, что ты можешь приехать в воскресенье вечером.

– Это без меня.

Триш смотрела на отца, не в силах поверить, что он стоит перед ней, аккуратно одетый, улыбается и выглядит совершенно здоровым. Она прислонилась к дверному косяку и облизнула губы, стараясь успокоиться и унять бешено стучащее сердце.

Дергаю вверх жалюзи. И вовсе тут, оказывается, не свежо. Распахиваю горчично-желтый холодильник, который стоит в кухне, сколько себя помню. Изнутри вырывается холодный воздух, дарит облегчение, а открытая дверца загораживает Рут.