— Мы ужасно рискуем, — сказала одна из них.

Дикси Мей почти не прислушивалась к тому, что говорилось за ее спиной. Она знала только одно: если у Койтса получится, это будет неопровержимым доказательством того, что более ранние Койтс и Дэнни все сделали правильно. Если получится… Даже после всего, что с ней случилось, даже после того, как на ее глазах Виктор растаял в воздухе, Дикси чувствовала себя маленькой девочкой, ожидающей чуда, в которое не особенно верит.

Дэнни Истленд издал нервный смешок.

— Ну и здоровенный файлище!

Койтс вздохнул и облокотился на стол.

— Да. Интересно, сколько раз я проживал этот трудный седьмой год? — В его голосе ясно прозвучали напряженные нотки, и Дикси почувствовала, что ей будет довольно легко представить Койтса, приводящим в действие «куб смерти», о котором упоминали «близняшки».

Неожиданно экран посветлел, по рекурсивному черно-алому фону побежали золотые буквы.

«Привет, придурки. Добро пожаловать в 1237 цикл вашего существования!..»

* * *

Сначала Дэнни просто отказывался поверить, что они работают на Джерри уже тысячу двести тридцать шесть лет. Роберта Койтса это известие, напротив, почти не тронуло.

— Все может быть, — сказал он, пожимая плечами. — Я много раз говорил профу, что прогресс в области создания аппаратных средств и программ к ним требует значительно больше времени, чем разработка отвлеченных теорий. Похоже, этот подонок внял моему совету… и решил подарить мне все время в мире.

Куки-файл оказался почти в миллион мегабайт величиной. Значительную его часть составляли описания программных лазеек, брешей в защите и других секретов, способных вывести из строя систему, которую Роберт Койтс и Дэнни Истленд создали для Джерри Рейха. Были здесь и тысячи мегабайт истории, а также тактические разработки, снабженные множеством гиперссылок, охватывавших все двенадцать с лишним веков их смоделированного существования. Большинство были созданы Дэнни или Робом, но встречались среди них и замечания Эллен, Эллен и Дикси Мей, сделанные в течение тех кратких часов, которые они провели в секретной лаборатории под горами. Это было знание, очищенное и обогащенное предыдущим опытом, накопленным за множество практически одинаковых циклов, и в этом качестве оно представляло собой знание не только о прошлом, но и о ближайшем будущем. Несколько страниц было посвящено размышлениям о тех временах, когда способ прятать информацию в куки-файлы еще не был найден и опробован. Электронная версия Роберта Койтса впервые была загружена летом 2011 года. На тот момент даже лучшее в мире «железо» едва-едва обеспечивало удовлетворительное функционирование единственной е-матрицы, помещенной в более или менее удовлетворительную имитацию однокомнатной квартиры, где находились только монитор и клавиатура. Возможно, тот первый Роберт Койтс каким-то образом узнал правду, но сделать ничего не смог. Он был один, к тому же в те времена сохранять огромные куки-файлы, не вызывая подозрений у профессора, не представлялось возможным. Впрочем, Рейх эксплуатировал гений Койтса весьма успешно, поэтому от цикла к циклу аппаратное обеспечение становилось все более мощным. Вскоре у Роберта появился товарищ — Дэнни.

Первая успешная попытка создать куки-файл с зашифрованной в нем информацией была предпринята в последний вечер очередного года, когда Роберт, как всегда не успевший закончить исследования к сроку, был уверен, что останется без докторской степени. Тогда они с Дэнни напились и отправили по внутрисистемной связи, использовавшейся для «ежемесячного» общения с профессором, мейл весьма оскорбительного свойства. Почему-то (по чистой случайности, быть может) мейл решено было направить на электронный адрес лотсатеховского отдела технической поддержки help@lotsatech.com.

В реальном мире тогда было пятнадцатое июня 2012 года. Почему? Потому что в первый же день их следующего цикла на пороге подземной лаборатории появилась Дикси Мей Лей.

И она была зла, как сто тысяч чертей.

Мейл попал в очередь ожидающих обработки сообщений, и Дикси была достаточно оскорблена, чтобы отправиться на поиски обидчика. Целый день Дикси Мей скиталась по кампусу, переходя от корпуса к корпусу и наживая врагов. В тот раз с ней не пошли даже Эллен. Зато в те времена модель кампуса была гораздо примитивнее, поэтому Дикси попала в лабораторию Койтса прямо с асфальтовой дороги.

Дэнни бросил взгляд на Дикси.

— Мы можем только догадываться, сколько раз наш мейл не попадал в твои руки, сколько раз ты решала, что эти оскорбления относятся не к тебе, сколько раз ты просто не находила наше убежище… В итоге все решило самое обыкновенное, глупое везение.

— Может быть. Но я не люблю, когда меня оскорбляют, и каждый раз стараюсь ответить по полной программе.

Роберт знаком призвал их к молчанию и продолжил читать куки-файл. После первого успеха он и Дэнни особым образом настроили электронную почту, приспособив ее для своих нужд. От каждой новой Дикси Мей они узнавали, кто и над чем работает в других корпусах, и как этих людей можно использовать.

«Виктор» — эту ссылку Роберт и «близняшки» увидели одновременно. Койтс остановил автоматический скроллинг и прочел параграф вслух:

— «…Да, мы уже сталкивались с Виктором. Пять циклов назад он дошел с нами почти до того же места. Тогда он тоже самоликвидировался». — Пройдясь по цепочке линков «Как уберечься от Виктора», Роберт вздохнул. — О\'кей, Дэнни, надо будет как следует почистить лог-файл.

* * *

Они провели вместе еще три часа. Слишком долго, быть может, но Робби и Дэнни очень хотели записать все, что Эллен, Эллен и Дикси Мей знали о топографии кампуса и о людях, которых они встречали по пути сюда. Из зафиксированных в куки-файле предыдущих бесед было ясно видно, что смоделированная среда постоянно меняется, становится более подробной и сложной и включает все больше людей-трэдов, приносящих профессору все больше и больше денег.

Были у них и проблемы, которые требовали обсуждения. По-прежнему оставалось неясным, существуют ли все они — за исключением, разумеется, Дэнни — снаружи. В куки-файле об этом ничего не говорилось, а выяснить это в ближайшее время они не могли. Пока же только общение друг с другом могло помочь им — электронным копиям — по крайней мере, ощущать себя реальными людьми.

Дикси Мей, во всяком случае, считала, что для всех них общение — это единственное спасение, единственная надежда. В особенности это касалось бедняги Дэнни, ведь даже виртуальная жизнь лучше, чем никакой. Но Дэнни продолжал упорно придерживаться мнения, что им с Робертом не следовало вступать в контакты с посторонними людьми и приводить их в лабораторию только для того, чтобы узнать что-нибудь новое.

— Ты что же, хочешь, чтобы мы трое возрождались снова и снова и так никогда не узнали правды? — рассердилась Дикси.

— Нет, — ответил он. — Я просто хотел сказать, что это может быть опасно, в том числе и для тебя. Собственно говоря, во многих своих «возрождениях» или циклах ты так ничего и не узнала. — Дэнни показал на экран. — Судя по этим запискам, ты бывала у нас в среднем один раз в течение одного нашего года. Мне кажется, это однозначно указывает, что каждый ваш приход сюда сопряжен с риском.

Обе Эллен подались вперед.

— Тогда попробуйте обойтись без нас — посмотрим, как у вас это получится. Впрочем, вы наверняка пытались, и это тоже должно быть отражено в файле. Давайте посмотрим, и вы убедитесь…

Все четверо склонились к экрану, переговариваясь на научном жаргоне, которого Дикси почти не понимала. Суть она, впрочем, уловила. Любая посторонняя информация, содержащаяся в локальных файлах Роберта Койтса, могла быть легко обнаружена Рейхом. Чтобы избежать этого, коды можно было размещать в неиспользуемых базах локальной электронной почты, где их было значительно проще замаскировать, разбросав по нескольким проектам.

Эллен-аспирантка улыбнулась, не скрывая своего торжества.

— Итак, без нас — никуда! — заявила она. — Во всяком случае, вам необходима Дикси Мей. Но не беспокойтесь, вы нам тоже нужны. В ближайший год вам предстоит многое сделать. Во-первых, вы должны представить Джерри заслуживающие доверия результаты по вашей текущей программе, чтобы он был удовлетворен и ничего не заподозрил. Что конкретно ему нужно, вы знаете. Впрочем, будучи узкими специалистами, вы могли и не понять, в чем суть… — Эллен кликнула отмеченный специальным значком список «обязательных задач», которые Рейх поставил перед Робертом и Дэнни. — Профессор хочет, чтобы вы разработали системные средства, которые упростили бы порядок разграничения различных проектов. Кроме того, он пишет и о селективной диссоциации связей… Вам приходилось когда-нибудь слышать о когнитивной неопределенности? Нет? Я так и знала! Так вот, у нас нет никаких сомнений: если эти задачи будут реализованы, Джерри получит возможность в определенной мере корректировать мышление загруженных трэдов. Вы понимаете, что это значит? Профессор сможет устранять несоответствия между информацией и памятью. Этак мы не найдем ни одного из своих куки-кодов, а если найдем, то не узнаем!

Дэнни посмотрел на список.

— Контролируемая декогеренция? — Он прошелся по соответствующим ссылкам и нашел развернутые пояснения. — Да, нам необходимо подробно об этом поговорить!

— Да, разумеется, но… Постойте-ка! Двое из нас будут перезагружены… о, Господи!.. меньше чем через тридцать минут! — Эллен переглянулись, потом посмотрели на Дикси Мей.

Эти слова подействовали на Дэнни как холодный душ.

— Но ведь одна Эллен будет существовать еще целых два месяца! — жалобно сказал он. — Она могла бы остаться с нами.

— Черт тебя возьми, Дэнни! Мы же только что выяснили — каждый смоделированный день включает контрольную точку, и если один из членов группы АНБ будет отсутствовать на рабочем месте дольше, чем занимает временной промежуток между двумя такими точками, у нас возникнут очень серьезные проблемы.

Дикси Мей сказала:

— Мне кажется, что лучше уйти всем — даже тем, кто живет недолго… По-моему, будет только лучше, если к моменту перезагрузки мы окажемся на своих местах.

— Да, конечно, Дикси Мей, ты права. Извини, — ответил Роберт Койтс.

Дикси встала и шагнула к двери. Последнее, что она могла сделать, чтобы помочь себе и остальным, это вернуться в отдел технической поддержки до конца рабочего дня, но Роберт остановил ее.

— Нам будет проще, если ты сама набросаешь текст мейла, который мы должны прислать тебе в следующий раз, — сказал он.

Дикси нащупала в кармане измятую и изорванную распечатку.

— Нужные данные должны храниться у тебя в куки-файле, — ответила она.

— И все же нам хотелось бы иметь твой вариант — такой, который подействовал бы на тебя, как красная тряпка на… словом, который привлек бы твое внимание наверняка. Ты сама видела: второстепенные детали среды постоянно меняются, так что…

И он слегка поклонился.

— О\'кей, ладно.

Дикси Мей села к клавиатуре и немного подумала. Даже если бы она не помнила текст последнего мейла дословно, в запасе у нее было достаточно первоклассных оскорблений и ядовитых намеков, каждого из которых хватило бы, чтобы ее как следует разозлить. И хотя происшедшее с ней нельзя было назвать путешествием во времени в буквальном смысле слова, Дикси поняла, кто узнал ее самые страшные секреты и сумел написать ей абсолютно оскорбительное письмо.

— Папа всегда говорил, — добавила она, опуская пальцы на клавиатуру, — что мой главный враг — это я сама.

* * *

Роберт и Дэнни проводили их до выхода из туннеля. Все здесь было для них новым, незнакомым. Дэнни даже выбрался из котлована, взбежал на вершину и, смешно выпучив глаза, долго разглядывал горы вокруг.

— Эй, Робби! — крикнул он. — Мы могли бы дойти до ближайших корпусов! Дойти пешком, представляешь?!

Он еще немного постоял на гребне, потом спустился к остальным.

— Да, я знаю, — сказал он. — Если бы это было так просто, мы бы уже давно это сделали. Нам надо как следует изучить этот куки-файл, Робби.

Роберт Койтс только кивнул в ответ. В эти минуты его лицо казалось печальным и добрым. Потом он заметил, что Дикси Мей смотрит на него, и улыбнулся. Еще несколько секунд все стояли молча, прислушиваясь к свисту ветра над головами. Вечерний воздух успел остыть, и в котловане сгустилась тень.

Пора было прощаться.

Дикси Мей, в свою очередь, улыбнулась Роберту и протянула руку.

— Ну, пока, Робби. Не грусти… Я потратила чертову уйму лет, пытаясь стать умной, доброй и… и не такой упрямой, но у меня ничего не получилось. Может быть — никогда не получится. И, пожалуй, это к лучшему, потому что упрямство нам сейчас нужнее всего.

Роберт Койтс сжал ее руку в своей.

— Да, ты права, но… Я клянусь, что мы не будем вечно крутиться как белки в колесе. Мы изучим этот куки-файл и придумаем способ вырваться отсюда.

— Да, конечно.

«Удачи тебе, — подумала Дикси Мей. — Удачи и… упрямства, как у меня».

Роберт и Дэнни пожали руки «близняшкам» и пожелали им всего хорошего.

— Ну, пора, — сказал Дэнни. — Мы с Робби закроем дверь, а потом еще раз пробежимся по файлу. Я заметил там кое-какие любопытные ссылки. Возможно, нам удастся что-то предпринять, даже если вас перезагрузят до того, как вы вернетесь к себе. Идем, Робби.

— Да, идем, — ответил Роберт Койтс, но не двинулся с места. И когда Дикси Мей и обе Эллен поднялись на край котлована, они все еще стояли внизу и смотрели им вслед. Дикси в последний раз помахала им рукой и поспешила догнать «близняшек».

На обратном пути обе Эллен были задумчивы и почти не болтали. Только однажды Эллен-вторая сказала «сестре»:

— Ты не волнуйся, я буду помнить за нас обеих, ведь мне предстоит еще два месяца работать в нашем девятьсот девяносто четвертом корпусе. Может быть, мы с Майклом даже сумеем придумать что-нибудь полезное.

— Да, конечно, — тотчас отозвалась Эллен-аспирантка, но ее голос прозвучал несколько подавленно. Прошло еще несколько минут, и внезапно обе Эллен рассмеялись — рассмеялись дружно, как прежде.

— Я тут кое о чем подумала, — сказала одна из них. — Возможно, в реальном мире обратное слияние е-матрицы и физического тела действительно неосуществимо, но то, что произошло с нами здесь, очень напоминает смоделированное слияние. И может быть, может быть…

Она не договорила. В этом жизненном цикле их время истекало. «Сестры» грустно посмотрели на Дикси Мей, и она ответила им таким же печальным взглядом.

— Жаль, мы не успели поговорить о том, что ждет нас дальше. Вряд ли мы будем возрождаться с подсознательным знанием и смутными предчувствиями — как в фантастических рассказах. Нам придется начинать с чистого листа, — проговорила Эллен-вторая.

Дикси Мей кивнула. Десятки раз начинать все сначала в мире, где нет ничего, кроме одной-единственной недели в учебном центре, первого рабочего дня, Виктора с его ухмылками; начинать — и не знать, что на самом деле происходит. Не самая приятная перспектива, как ни суди, но Дикси Мей нашла в себе силы улыбнуться.

— Зато каждый раз, когда мы будем приходить к Роберту и Дэнни, мы будем приносить с собой все новые и новые сведения. И после каждого разговора с нами у них будет целый год, чтобы как следует все обдумать. А ведь они работают в тысячи раз быстрее, чем Джерри. — Дикси снова усмехнулась. — Знаете, мы кто? Настоящие куки-монстры — неистребимые чудовища, которые возрождаются снова и снова…

«Когда-нибудь мы придем за тобой, Джерри Рейх, — подумала она. — И это случится намного раньше, чем ты думаешь…»

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

© Vernor Vinge. The Cookie Monster. 2003. Печатается с разрешения автора. Впервые опубликовано в журнале «Analog» в 2003 г.

Евгений Дрозд

Неолит


Когда вооруженные кремневыми рубилами крепкие руки принялись терзать шкуру и плоть только что заваленного мамонта, которого охотники с трудом дотащили до стойбища, а старики и старухи принялись раскладывать костры, и первые огоньки затрещали по еловым лапам, а дымок достиг ноздрей молодого охотника Иканги, с охотником приключилось странное. Что-то важное совершалось в его душе, и это что-то властно погнало его прочь от толпы соплеменников, предвкушающих долгий сытный пир и радостные пляски вокруг огней. Никто не обратил внимания на то, как Иканга выскользнул из толпы и почти бегом пустился к расположенному неподалеку от стойбища утесу, на котором охотники перед выходом в долгий поход спали под открытым небом, чтобы за ночь выветрились все человеческие запахи, и можно было незаметно подкрадываться к добыче.
На вершине утеса, в скрытой среди больших камней лощинке он, примяв густую траву, рухнул навзничь и, раскинув руки, уставился в черноту, усыпанную яркими глазами ночи. Отсюда не видны были огни костров, сюда не долетали крики людей. И в тишине, в слабом сиянии ночных светил, Иканга ощущал, как в душе его прорастает цветок небывалого откровения. Его душа стала такой же большой, как все пространство под черным звездным куполом, она уже не вмещалась в «здесь и сейчас», и Иканга разом постиг концепцию, для которой он не находил имени, но которую его потомки обозначат словом «время». Охотник припомнил других мамонтов и другие костры, бывшие на его памяти, и вдруг понял, что и дальше будут новые стойбища, новые костры и другие мамонты. А еще он понял, что когда-нибудь его самого не станет, но другие люди придут обживать новые места новой охоты, а много-много позже совсем другие люди станут заниматься делами, которых он себе и вообразить не может, однако жгучее желание хотя бы на миг прикоснуться к этим загадочным и прекрасным делам заставило его расширившуюся, великую душу переформироваться и протянуться стрелой к неизмеримым черным провалам над головой, откуда, из загадочных бездн не наступивших времен, выпала пронзившая его разум стремительная череда ярких и чуждых видений…




…он проснулся в своей жалкой хижине на правобережье Нила, на самой границе орошаемой земли и пустыни, разбуженный шумом осторожных шагов и звуком негромких, приглушенных голосов. Он вышел на порог и, обхватив плечи руками, смотрел, как мимо него проходят неразличимые в зябких утренних сумерках фигуры, он видел только, что их много. Смог, значит, этот молодой пророк-подкидыш, у которого даже имени человеческого не было, все звали его просто Мос — «ребенок», «мальчик», — уговорить рабов бежать от власти фараона. Люди пророка и ему предлагали уходить с ними, но он отказался — доля раба, конечно, не мед, но тут все знакомо, привычно, а что будет там, в этой их земле обетованной, даже боги не скажут. И он просто стоял и смотрел, как они, то плотно сбитыми группами, то редкими вереницами, утягиваются во мрак, и стоял до тех пор, пока в пустыню не проследовала последняя небольшая кучка жалких оборванцев и не растворилась в густой черной тени меж невысоких пологих холмов, и именно в этот миг звезды стали блекнуть и на горизонте показался багровый краешек бога Ра…



…в ряду других легионеров, ежась под пронизывающим северным ветром, от ледяных укусов которого не спасал наброшенный поверх доспехов грубый плащ, Луций проклинал все и вся, и особенно любимого полководца, с которым прошел всю Галлию и добрую часть Британских островов. Какого Гадеса он выстроил их в полном боевом у этой поганой речушки и заставляет мерзнуть с самого утра, не отдавая никакого внятного приказа? День уже клонится к вечеру, редкие снежинки, слетающие с низкого серого небосклона, без следа исчезают в черной речной воде, небо становится все темнее, а любимый полководец, заложив руки за спину и склонив голову, все так же меряет шагами берег — уже целую дорогу протоптал в снегу — перед выстроенным в четыре ряда легионом. Центурия Луция, входившая в первую когорту, находилась, разумеется, в первом ряду, и он сам стоял во фронтальной шеренге, поэтому, когда полководец проходил мимо него, он хорошо мог разглядеть его обветренное лицо, направленный в никуда жесткий взгляд прищуренных глаз и бороздящие высокий с залысинами лоб морщины. «И чего он там решает? Или давай команду «вперед», или распускай легион, чтобы люди могли погреться в шатрах, да у костров…» Он незаметно повел плечами, поправляя сбившуюся перевязь болтающегося на правом бедре меча-гладиума, крепче оперся на метательное копье-пилум. Скосил глаза на соседа по строю и, почти не шевеля губами, чтобы не засек центурион, шепотом спросил: «Слушай, а как эта речка-то хоть называется?». Тот покосился в ответ и также почти неслышно ответил: «Точно не знаю, но, кажется, Рубикон…».



…его звали Симон, и в Ершалаим он вместе с семьей перебрался несколько лет назад из Кирены Египетской. Был у него и свой дом в Ершалаиме, и свой земельный надел с виноградником недалеко от города, на котором трудился он, не покладая рук своих, добывая пропитание себе и семье. Все, как у людей, только вот близкие считали его неудачником и недотепой. И если сыновья Руф и Александр свои мысли на этот счет прятали из сыновней почтительности, то жена, не стесняясь, высказывала ему в глаза все, что по его поводу думала. Утром в пятницу он возвращался домой с виноградника, где проработал при свете луны всю ночь, потому как нужно было успеть до праздников подвязать свежие побеги лозы, впереди ведь было несколько дней, когда работать строжайше запрещено, ибо как же можно трудиться в великий праздник Пейсах? А теперь Симон поспешал, чтобы помочь жене в домашних делах, которых накопилось более чем достаточно и которые нужно непременно завершить до наступления святой Субботы. А то потом на весь год хватит попреков: он-де олух царя небесного, раззява и тугодум, который всегда опаздывает и никогда ничего не успевает сделать в срок. Непременно, непременно надо хотя бы сегодня не опоздать… Торопливо шагая по камням длинной, узкой и кривой улицы Ершалаима, он был столь погружен в мысли о том, как бы поспеть вовремя и тем самым избежать гнева жены, что и не заметил движущуюся навстречу ему процессию. Опомнился, лишь когда намертво застрял в плотной толпе зевак. «Опять не повезло», — горько подумал он. Сделать ничего нельзя было, оставалось лишь смотреть, как подразделение римлян конвоирует к месту казни, на Голгофу, троих осужденных, тащивших на спинах тяжелые брусья с перекладинами в форме латинской буквы «Т», на которых несчастных и подвесят. Процессия с трудом прокладывала путь по узкой улице в плотной толпе зевак, и надеяться, что он сможет быстро выбраться из этого скопища, не приходилось. Симон лишь поплотнее вжался спиной в глинобитную стену. Ну, пройдут же они, в конце концов, мимо, и можно будет снова двинуться своей дорогой… Однако невезучесть Симона продолжала сказываться. Именно около него один из осужденных, измученный сильнее других и в сплетенном из ветвей колючего терния венке, рухнул под тяжестью своей ноши и подняться уже не смог, как ни били его римские стражники. Тогда центурион обвел толпу взглядом и, конечно же, остановился на Симоне, отчаянно вжимавшемся в стену и старавшемся сделаться полным невидимкой. «Ты! — пролаял центурион, ткнув пальцем в Симона. — Неси!» И указал на бревенчатое орудие казни. И пришлось бедолаге Симону тащить чужую ношу до самой Голгофы, где его наконец отпустили, наградив от всей души полновесным пинком под зад. Он бросился бегом домой, но, конечно же, безнадежно опоздал и получил от жены заслуженную головомойку, и вся семья лишь укрепилась в своем мнении о Симоне, как о законченном недотепе, и в этом году священный праздник Пейсах был для него безнадежно испорчен…



…в портовой таверне Палоса, за кружкой малаги он горячо обсуждал с приятелями недавнее событие — выход в море трех каравелл «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта», которыми командовал генуэзец Колон и которые, отбывая в Индию, направлялись тем не менее на запад. Когда малага в кувшине закончилась, приятели пришли к согласию по двум пунктам: а) этот чужеземный выскочка Кристобаль, конечно же, безумен и хорошо, если не еретик; б) в том, что он смог втереться в доверие к их католическим величествам Изабелле и Фердинанду — да продлит Господь их годы — и выманить у них деньги на снаряжение своей безумной экспедиции, не обошлось, конечно же, без вмешательства самого Сатаны…



…он приехал в Виттенберг на осеннюю ярмарку накануне Дня Всех Святых и решил, что уместно будет помолиться в соборе с тем же названием — Церкви Всех Святых. К тому же в эти дни там проводилась торжественная демонстрация хранящихся в ней реликвий, однако на широком крыльце храма стояла плотная толпа и в напряженном молчании смотрела, как какой-то здоровяк в одеянии священника гвоздями приколачивает к церковным дверям плотно исписанный лист пергамента. Торговец робко спросил у одного из горожан, что происходит, но ничего не понял из его ответа про доктора теологии, профессора Лютера и его 95 тезисов против индульгенций. Сообразил только, что лучше держаться от всего этого подальше и заниматься своим привезенным на продажу нехитрым товаром…



…Стоя в толпе под сине-бело-красными триколорами, со сладким замиранием в душе и восторженным холодком вдоль позвоночника он смотрел, как по лотку гильотины катится голова Людовика, надсаживаясь, кричал: «Виват, Робеспьер!» — и пел «Марсельезу». Потом он ходил на место казни, как на работу, обсуждая с другими такими же ценителями все нюансы процесса, повторяя имена казненных аристократов, подмечая особенности их поведения в последние минуты, узнавал, когда состоится следующая казнь и кто намечен, а прощаясь с друзьями-ценителями, говорил: «До скорой встречи, граждане!». Особенно волнующими их небольшой кружок счел казни Марии-Антуанетты, эбертистов, Дантона со сторонниками, а потом и самого Робеспьера вкупе с Сен-Жюстом и Кутоном; последовавшая за ними чернь уже не могла довести отточенное за годы революции чувство эстетического наслаждения до былой степени накала, но приходилось довольствоваться и малым, революция постепенно шла на убыль, а когда гильотину убрали с Гревской площади, он словно осиротел, жизнь потянулась серая и пресная, а вино не смогло уже вернуть прежнюю остроту ощущений. Он увлекся входившим в моду абсентом, и последний довольно быстро довел его до атрофии мышц и отказа почек…



…Густав был агентом тайной полиции Австро-Венгерской монархии, мелкой сошкой, всю свою жизнь положившим на ревностное служение династии Габсбургов. Но до больших чинов не дослужился, а жизнь уже подходила к концу, и давно уже юношеские пылкие мечты о великих свершениях сменились рутинной тягомотиной и всепоглощающей, ничем не прошибаемой скукой. В нынешнем, 1912 году он мечтал лишь о скорейшем наступлении года следующего, когда можно будет уйти в отставку с приличным пенсионом за выслугу лет. Тоже скука, но не надо будет, по крайней мере, и в зной, и в холод таскаться по улицам, выслеживая разный сброд, и выполнять задания, в которых давно уже он не видел ни смысла, ни интереса. Впрочем, начальство, учитывая его годы, в последнее время давало ему поручения не слишком обременительные. Вот сейчас он пас одного русского революционера, находящегося в Вене проездом. Чистая формальность — ведь ясно же, что не будет революционер, разыскиваемый полицией собственной страны, светиться, участвуя в противозаконных акциях в соседнем государстве. Однако выявить его связи, конечно же, нелишне. Да и тот факт, что остановился он в доме одного российского эмигранта в непосредственной близости от дворца императора, тоже настораживает…

И вот Густав сидит за столиком открытого кафе на Рингштрассе, не спеша цедит молоко из высокого стакана (самое дешевое из того, что здесь подают, и единственное, что не вредит его желудку), курит трубку, делает вид, что увлеченно штудирует эзотерический журнальчик «Остара», и время от времени скашивает глаза на соседний столик, где его поднадзорный, желтоглазый брюнет в возрасте Христа, с нормальным именем Иосиф, но совершенно непроизносимой фамилией Джугашвили, сидит, погруженный в какие-то свои мысли, и потягивает не то рейнское, не то мозельское.

Возможно, здесь назначена встреча.

Возможно, он кого-то ждет.

Густав тоже ждет, терпения ему не занимать, это одно из его профессиональных качеств. Заполняя ожидание, он цепким взглядом окидывает кафе, подмечая детали окружения, которые, благодаря фотографической памяти, он сможет припомнить и много лет спустя. Если понадобится, конечно. Это тоже профессиональное качество. Он отмечает, что кафе заполнено, за столиками практически нет свободных мест, однако никто не подсаживается к его подопечному, как будто вокруг него разлита аура неприступности. Чего-то чуждого или неприятного… Люди уходят, люди приходят, но к столику поднадзорного Йосси, как для краткости окрестил его Густав, никто не приближается. Потом внимание Густава привлекает появившийся в кафе молодой человек с бледным, костлявым лицом и острым носом, с нелепой, спадающей на лоб челкой, с голодным блеском в глазах и в дешевом пиджачке. Весь из себя такой прозрачный. Под мышкой у молодого человека большая папка из твердого картона, из которой он извлекает несколько акварелей и принимается ходить от столика к столику, пытаясь всучить кому-нибудь из посетителей свои шедевры. Большинство сидящих за столиками отмахиваются не глядя, кто-то для приличия берет одну-другую акварель, разглядывает, качает головой и возвращает автору. Молодой человек знаком Густаву. Он не раз видел его на заседаниях разных оккультных обществ и на спиритических сеансах Эрнста Пречше. Разумеется, Густав посещал эти сборища по служебной надобности, однако при этом сам незаметно заразился оккультными идеями, поверил в астральный мир и реинкарнацию. Не так, чтобы стал восторженным мистиком, но поверил. А вот этот юный художник, тот всему мистическому внимал с расширенными блестящими глазами и, казалось, временами впадал в транс. Однако как же его зовут? Ай, плохо! Ведь хваленая память Густава должна в тот же миг выдать имя, фамилию и прочие сведения, а вот нет… молчит… Да, пора, пора на покой…

Тем временем молодой человек смог-таки всучить кому-то одну из своих картинок, на которых, как знал Густав, он чаще всего изображал фасады старинных венских домов и дворцов. Художник тут же спрятал остальные акварели в папку, подошел к стойке, заказал большую чашку кофе и бутерброд, огляделся в поисках свободного места. Интересно… и куда же он?… А-а, прямо к столику поднадзорного Йосси, который все так же не спеша потягивает свое вино.

Густав насторожился. Случайность? Или?… Да нет, ерунда. Что общего может быть у заезжего революционера, и на каторге сидевшего, и в терактах участвовавшего, человека жесткого и практичного, с нищим художником-оккультистом? Молодой человек тем временем наклонился к подопечному Йосси, что-то спросил — из-за гула голосов в кафе слов не разобрать, — тот оторвался от своих дум, бросил на художника быстрый, оценивающий взгляд, сделал небрежный разрешающий жест и вернулся к своим мыслям и своему вину. Художник приставил папку к ножке стола, присел на стул и с жадностью набросился на бутерброд и кофе. Быстро покончил и с тем, и с другим, но уходить не спешил, а продолжал сидеть за столиком, только слегка расслабился и откинулся на высокую спинку стула. Густав поверх страниц журнала внимательно следил за обоими. Завяжется ли между ними беседа? Может, они попытаются незаметно что-то передать друг другу? Но нет, нет… Наметанный глаз и интуиция старого сыщика подсказывали, что между этими двумя нет никакой связи. Сидят себе, думая каждый о чем-то своем, Лишь временами косятся друг на друга, как это делают незнакомые люди, случайно вынужденные делить ограниченное пространство. Вот наконец молодой человек глубоко вздохнул и поднялся из-за стола, сделав это довольно неловко. Столик пошатнулся, и поднадзорному Йосси пришлось подхватить стакан, чтобы вино не расплескалось. Он метнул в художника яростный взгляд желтых тигриных глаз. Но, услышав в ответ робкое «энтшульдиген», лишь пожал плечами и отвернулся. Молодой человек подхватил свою папку с рисунками и поспешил прочь. Только сейчас из глубин памяти Густава выплыло его имя — Адольф Шикльгрубер. Нет, конечно же, нет — смешно даже предполагать, что между этими двумя может быть что-то общее…

Густав вышел на пенсию в следующем году, но заслуженным покоем наслаждался недолго — старая, запущенная болезнь желудка свела-таки его в могилу. Умирая, он надеялся, что места и времена, в которых ему суждено будет возродиться к новой жизни, будут более зрелищными и интересными, чем родимая буржуазно-пристойная и до неприличия скучная Вена…



…стоя в толпе под красными знаменами, он, затаив дыхание, слушал выступление вождя сознательных пролетарских и солдатских масс Владимира Ульянова с броневика…



…стоя в толпе под бело-сине-красными триколорами, восторженно аплодировал выступлению президента РСФСР Бориса Ельцина с бронетранспортера…



…стоя в толпе под черно-желто-белыми триколорами, криками ликования приветствовал выступление генерала Александра Бушкова с армейского ховеркрафта…



…под конец он просыпается в отсеке-пенале на 98 этаже стоэтажного двеллинга-обиталища и, поскольку его жизнь протекает в трех разных плоскостях-измерениях — сон, реал, виртуал, — то, как обычно, при переходе из одного модуса бытия в другой он испытывает некоторую потерю ориентации. А сообразив, в какой реальности находится, со вздохом включается в обязательную рутину дня. Сначала — умыться в крошечном совмещенном санузле. Затем, налепив на все тело медицинские датчики, полчаса попотеть на тренажере, задавая нагрузку на все органы и части тела. Без этого не будешь допущен ни к завтраку, ни к работе, ни к последующему заслуженному отдыху. После тренажера снова санузел и душ. В окошко распределителя в крошечной кухне-прихожей, дверь которой выходит в общий коридор этажа, вываливается пакет с завтраком. Разогреть в микроволновке. После завтрака можно минут пять постоять у единственного в пенале окна, созерцая открывающийся вид, городской, так сказать, пейзаж, любоваться которым может лишь полный идиот, поскольку прямо перед его окном находится, заслоняя весь обзор, другое такое же стоэтажное обиталище. Но по расписанию положено стоять у окна, и он стоит, зная, что все 40 ООО жителей его двеллинга делают то же самое и что у каждого окна обиталища напротив тоже стоит проживающая там единица и пялится на его здание. Хорошо хоть этаж высокий и небо видно, там все же бывает какое-то разнообразие.

Все, пятиминутка умиротворенного расслабления после завтрака завершена, теперь за работу. Нейрошлем надеть, шунты активировать, войти в Сеть. Просмотр меню заданий на сегодня. Вздохнуть и с головой погрузиться в каждодневную рутину — селекция и структурирование конструктов, сращивание и, наоборот, разделение семантических ядер мнемофайлов, латание вызванных вирусами пробоин, выявление паразитных анклавов… Разумеется, с перерывами для выполнения коротких гимнастических комплексов и рутинными размышлениями о своей горестной участи, ведь некоторые его коллеги по воспиталищу смогли заполучить работу в реале — ремонтниками, электриками… из его группы даже один сантехник вышел.

Стандартные действия, стандартные, пустые, не имеющие никаких последствий мысли…

Но вот обязаловка закончена, сегодняшние задания выполнены, обед съеден, и наступает момент священнодействия, момент, когда наконец не за него решают и выбирают, а решает и выбирает он сам. Перед его глазами проплывают разделы и подразделы меню виртуальных реальностей и связанных с ними игр. С фантастикой и мистикой он решил сегодня не связываться — ему хотелось экшена на каком-нибудь историческом фоне и с элементами эротики (мог себе позволить — секс-квота на месяц еще не выбрана, поэтому лучше надеть специальный латексный памперс с многочисленными датчиками обратной связи на эрогенных зонах и с приемником спермы). Только вот какую эпоху выбрать? Он просматривал списки: Древний Египет, Рим, Иудея, шумеры, Вавилон, Океания, империя инков, древнекитайские империи и династии…

В поле зрения вплывает название «Неолит». Что-то новенькое. Он заинтересованно активировал аннотацию. Та была более чем лапидарной: «Охота на мамонтов, миграция стойбищ, пиры, пляски у костров».

Ладно. Пойдет. Этого он еще не пробовал. Он решительно фиксирует свой выбор и проваливается в виртуал…


…охотник Иканга уселся на траву и помотал головой, отделываясь от ярких и непонятных видений, не зацепившихся за его память, уже ускользающих, тающих и бледнеющих, оставивших после себя лишь воспоминание о том, что он, Иканга, пережил что-то важное и значительное…
Охотник быстро вскочил на ноги и бегом припустил по склону утеса к кострам, вокруг которых соплеменники предвкушали начало радостного пира…

КРИТИКА

Глеб Елисеев

Генераторы иллюзий

Редко, но бывает: тема основательно отработана литераторами, а устоявшегося определения её так и не появилось. Именно это и произошло с понятием «виртуальная реальность». Критик со свойственной ему скрупулезностью попытался восполнить существующий пробел, занявшись анатомией популярного направления фантастики.



Первым термин «виртуальная реальность» употребил известный компьютерный специалист Джейрон Ланье в 1981 году, основываясь на понятии «виртуальность», использованном Теодором Нельсоном в статье «Interactive Systems and the Design of Virtuality» (1980). В фантастической же литературе словосочетание впервые «засветилось» в 1982-м на страницах романа «Мандала Иуды» австралийца Дэмьена Бродерика. После этого понятие «виртуальность» читательские массы стали упорно связывать с компьютерной проблематикой, а фантастоведы — с движением киберпанков.

А между тем идеи виртуальных миров издавна существовали в литературе.

Возможно, первыми историями о виртуальности стали рассказы европейских хронистов о царстве Хасана ибн Сабаха, легендарного Старца горы, главы мусульманской секты исмаилитов. По преданию, этот вождь беспощадных наемных убийц-ассасинов вербовал новых членов секты, приглашая их в замок Аламаут, на севере Ирана. Там будущим рабам Старца горы подмешивали в еду гашиш, и они «просыпались» в мусульманском раю, среди обворожительных гурий. И главное, как уверяли европейские хронисты, ощущения, которые испытывали ассасины в этом наркотическом эдеме, ничем не отличались от реальных. После того как одурманенные гашишем приходили в себя, они были готовы исполнить любое приказание Старца, лишь бы получить возможность вернуться назад, в этот волшебный парадиз.

К проблемам виртуальности, только уже не уголовно-исторического, а онтологического характера, имеет отношение и одно из важнейших направлений философии в принципе — так называемый «субъективный идеализм». Ведь главная проблема, которой посвящены размышления епископа Беркли или Дэвида Юма: «Существует ли наш мир на самом деле или он является только продуктом воображения?». «Барьер чувств» — понимание того, что мы воспринимаем окружающее нас через неизбежный фильтр зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания — порождал у мыслителей подозрения в возможной принципиальной неполноценности наших органов чувств.

На размышления об особой реальности, в большей степени зависящей от нашего мозга, нежели от внешнего мира, наводило и поведение душевнобольных. Легко отправлял человека в виртуальные миры и наркотический транс, о чем неоднократно писали литераторы в произведениях, находящихся у самых границ континента фантастики (Т. де Куинси «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум», О.Хаксли «Двери восприятия»).

И ясно, что идея пластичного мира, целиком зависящего от воли человека, мира, где можно стать неким «мини-Богом», получив эрзац всемогущества, не могла не привлечь внимания писателей-фантастов.

По способу осуществления господства над реальностью литературные произведения о виртуальных мирах более или менее четко делятся на три группы:

1. Аппаратная виртуальность, когда герой создает иной, ложный, вторичный мир (или проникает туда) при помощи неких механических приборов. В сущности, все произведения о вторичных мирах, сгенерированных компьютерами, относятся к текстам аппаратной виртуальности.

2. Медикаментозная виртуальность, где герой оказывается в ином, внешне столь же реальном мире при помощи химических препаратов.

3. Волевая виртуальность, в которой герой умеет переходить из нашего мира в другой, созданный его воображением, либо он просто подчиняет своим желаниям наш мир, который тогда оказывается не более чем иллюзией, разновидностью виртуального пространства.

В любом случае виртуальность мира предполагает его податливость, его зависимость от воли человека. Поэтому на самом деле не важно, как мы изменяем ложную реальность — приняв ли таблетку, подключив ли особую программу или просто сконцентрировавшись.

Здесь, правда, следует обратить внимание на одну тонкость, связанную с разделением двух НФ-тем — виртуальной реальности и параллельных миров. В произведениях о параллельных мирах всегда подразумевается, что эти миры существуют на самом деле, что они столь же реальны, как и наша планета. И даже если подобные реальности не равноценны (например, замок Ам-бер и его отражения в «Янтарных хрониках» Р.Желязны), все равно это разница между оригиналом и множеством копий. В текстах же о виртуальной реальности подразумевается, что существует только одна истинная реальность, а все остальные — просто обман чувств, вызванный при помощи различных ухищрений. Главная интрига большинства таких произведений строится вокруг осознания героем того, что он существует в ложной реальности, что он жертва заговора или изощренного обмана, которые вырвали его из единственно правильного, подлинного мира.

Представление о реальности в сочинениях, описывающих виртуальные миры, оказывается близко к восприятию мира индуистами или буддистами. Окружающий мир в такой ситуации выглядит иллюзией, «майей», говоря словами представителей восточных религий, или «сложнонаведенной галлюцинацией», если использовать термин братьев Стругацких. И хорошо, если за этим «покрывалом Исиды» находится некая другая, истинная реальность, «внутренняя Монголия» из романа В.Пелевина «Чапаев и пустота». А если там нет ничего? Если существуют только бесконечные иллюзии — одинаково подлинные и одновременно столь же одинаково ложные? (Тот же роман Пелевина допускает и такое прочтение событий, происходящих с главными персонажами.) Впрочем, обычно фантасты не позволяют себе слишком уж заигрываться в метафизические игры.

Главную проблему восприятия человеком виртуальной реальности четко сформулировал С.Лем в далеком 1970 году в монографии «Фантастика и футурология»: «Фантоматика — если учитывать лишь ее функцию маскировки, иллюзии действительности — отличается такой специфической особенностью, что неизбежно устраняет различия между «лицом» и «маской».

А самая значительная опасность, какая грозит героям произведений о виртуальности — это не осознание ими ложности окружающего мира, а понимание того, что они сами — тоже иллюзия. Об этой угрозе прекрасно написал еще в 1960 году Ф.Лейбер в рассказе «Марианна». Здесь героиня истории об аппаратной виртуальности, постепенно уничтожая иллюзию окружающего мира, доходит до логического конца — осознания собственной иллюзорности. И она нажимает на пульте управления кнопку-ликвидатор «Марианна».

Впрочем, даже столь решительный эксперимент не дает возможности герою выяснить: в истинном или ложном мире он существовал? Будет ли считаться самоубийством самоуничтожение сложной компьютерной программы, внезапно осознавшей себя индивидуумом? Единого ответа на этот вопрос НФ не дает…

Между тем миром и этим

Самым последовательным «популяризатором» идеи виртуальности окружающего мира был Ф.К.Дик. Писатель говорит об иллюзорности окружающего даже в романе «Человек в Высоком замке», внешне относящемся к жанру «альтернативной истории». Один из главных героев, японец Тагоми, медитируя над ювелирным украшением, не столько переносится в параллельную (нашу) реальность, сколько фактически создает ее. А весь пафос финальной речи героини книги Джулианы Фринк сводится к тому, что Земля, где во второй мировой войне победили Германия и Япония, — это просто общая галлюцинация человечества, виртуальность, которая может быть рассеяна усилием воли людей, готовых поверить в иную версию истории.

Дик испробовал самые разные версии создания виртуальных миров, и в наименьшей степени его привлекала механическая виртуальность, та ее версия, что процветает в современных НФ-романах благодаря своей якобы научности. Для классика американской фантастики аппаратная виртуальность — недостаточно полноценная. Она если и используется в его книгах, то не в качестве идеи, движущей сюжет, а в виде элемента антуража. Например, в романе «Мечтают ли андроиды об электроовцах» при помощи аппарата «эмпатоскопа» персонажи погружаются в псевдорелигиозные галлюцинации. Так, Ф.К.Дик еще в 1968 году совершенно случайно сумел предвосхитить категориальную эволюцию идей виртуальности в НФ — от философской проблемы к части антуража.

Ф.Дик предпочел обратиться к двум путям, еще раньше проторенным европейскими философами и литераторами: создать новый мир можно либо используя наркотические средства, либо изменив собственное сознание, «принудительно» став сумасшедшим (впрочем, чаще всего в диковских романах соединяются оба пути). При помощи наркотических веществ персонажи писателя создают виртуальные миры, ничем не отличающиеся от истинного, как в романах «Убик» и «Три стигмата Палмера Элдрича»; мир, пластично изменяющийся по воле безумцев, изображен в романах «Кланы Альфанской Луны» и «Марсианский провал во времени». Хроника распада реальности, вторжения виртуальных, галлюцинаторных элементов в обычную жизнь представлена в романе «Помутнение», где главный герой как бы сочетает оба пути «уничтожения истинного мира»: начав с употребления наркотиков, он заканчивает полнейшим безумием.

Параллельно с Диком идею виртуальности глубоко и последовательно изучил и отразил в своих книгах С.Лем. Задолго до возникновения словосочетания «виртуальная реальность», Лем, по большому счету, не только открыл, но и закрыл эту тему. Он даже предложил собственный неологизм для описания этого явления — «фантоматика». Подробно польский писатель изложил это в футурологическом исследовании «Сумма технологии» еще в 1962 году. Главным же литературным произведением о виртуальной реальности у Лема была и остается повесть «Футурологический конгресс», построенная на идее медикаментозной виртуальности. Читатели наверняка хорошо помнят историю о том, как некие террористы распылили галлюциногены на съезде футурологов, где принял участие и самый известный лемовский герой — «звездопроходец и почетный доктор университетов Обеих Медведиц» Йон Тихий. Спасенный полицией и укрытый в канализации под отелем «Хилтон» Тихий галлюцинирует, видя картины будущего, где фантоматика стала образом жизни. И именно в этой повести польский фантаст ставит основной вопрос всех сочинений о виртуальности: «Где же находится истинная реальность? До какой степени можно сдирать шелуху иллюзий, обнаруживая, что каждая предшествующая «реальность» была только реальностью в кавычках?». Тихий стал главным героем и тех произведений Лема, где отрабатывались разные сценарии аппаратной виртуальности. В части первой «Из воспоминаний Йона Тихого» любимый персонаж фантаста знакомится с профессором Коркораном, создавшим внутри электронных машин несколько искусственных личностей, пребывающих в виртуальных мирах. А в вышедшем в 1996 году «Последнем путешествии Йона Тихого» «великий звездопроходец» был вынужден бежать с Земли, не вынеся существования в полностью фантоматизированном обществе.

Да и теперь С.Лем, правда, уже в публицистических статьях, пишет об опасностях виртуализации жизни. Кстати, надо отдать должное старому упрямцу — для лучшего понимания своих тезисов он использует термин «виртуальная реальность», но в скобках все так же упорно ставит собственный словесный конструкт «фантоматика».

Однако обычно, в отличие от Дика и Лема, фантасты чаще обращались к рассмотрению не всей проблемы в целом, а к описаниям отдельных разновидностей виртуальности. При этом меньше НФ-произведений создано о виртуальностях волевой и медикаментозной — видимо, потому, что такие тексты часто воспринимаются просто как описания болезненных состояний, галлюцинаций или кошмаров.

Например, таким виртуальным миром оказывается реальность, порожденная бредом умирающего от тифа солдата в романе Я.Вайсса «Дом в тысячу этажей». Это не только один из самых ранних примеров «галлюцинаторной виртуальности», но и один из наиболее запоминающихся. Умирающий от тифа солдат создает в своем воображении гигантское здание, которым правит зловещий диктатор Огисфер Муллер. Главный герой предпринимает колоссальные усилия по борьбе с диктатором, не понимая, что все вокруг не более чем плод его воображения.

Литературно-изощренную картину медикаментозной виртуальности дал Б.Олдисс в знаменитом романе «Босиком в голове». Европа, пережившая бомбардировку галлюциногенами, осуществленную ВВС Кувейта, теперь живет в условиях разлагающейся реальности. Простым обывателям трудно понять, где начинается явь, а где галлюцинации, а своеобразный мессия новых «галлюциногенных» времен Колин Чартерис вообще призывает отказаться от разделения реальностей.

Самое же впечатляющее описание виртуальных миров и немеханических способов их создания сделал не научный фантаст. Это был человек, книги которого литературоведы даже не знают, как классифицировать: то ли это мистические романы, то ли некие религиозные тексты. Речь идет, разумеется, о произведениях Карлоса Кастанеды (кстати, одна из этих книг символично называется «Отдельная реальность»). Тексты Кастанеды — это, конечно же, талантливая литературная мистификация, основанная вовсе не на идеях мексиканских индейцев, а на построениях европейских философов-идеалистов. Вполне в духе епископа Беркли, автор предлагает воспринимать наш мир как коллективную галлюцинацию или некую виртуальную реальность. Осознание виртуальности нашего мира делает мистика господином окружающего — он оказывается способен изменять свое тело, встречаться с невидимыми существами, путешествовать по иным мирам. Проблема реальности или нереальности подобных путешествий в книгах Кастанеды снимаетря за счет того, что писатель фактически ставит знак равенства между идеями «реальности» и «виртуальности», утверждая, что у нас нет никакой возможности отличить одну от другой. Сходную мысль о виртуальной основе нашего мира, целиком зависящей от позиции человека, от его готовности воспринять окружающее как нечто пластичное, провозгласил и другой американский писатель-мистик — Ричард Бах в романе «Иллюзии». Его главный герой, «мессия» Дональд Шимода, пришел к людям с вестью о принципиальной виртуальности нашего мира, о его зависимости от нашей воли и нашего воображения.

В поисках реальности

Описание аппаратной виртуальности всегда было более сложным, потому что до компьютерной революции конца XX века слишком много сил уходило на выдумывание основ прибора, создающего иллюзию реальности. Хотя о таких механизмах, генерирующих правдоподобные образы внешнего мира, писали еще О.Хаксли в «Прекрасном новом мире» и А.Кларк в романе «Против прихода ночи».

Отличный пример докомпьютерной аппаратной виртуальности дал Ф.Пол в знаменитом рассказе «Туннель под миром». Главный герой произведения постепенно начинает подозревать, что вокруг него простирается «ненастоящий» мир; он предпринимает различные усилия по разоблачению иллюзии, побеждает, но эта победа оказывается пирровой. Герой узнает, что его сознание помещено в тело миниатюрного робота, а искусно сконструированная модель его родного городка расположена на столе в лаборатории. И потерпевшему поражение правдолюбцу только и остается, что погрузиться вновь в аппаратную иллюзию виртуального мира.

Известный роман «Серое вещество» об аппаратной компьютерной реальности написал У.Хьорсберг. В его книге мозги всех людей, выживших после ядерной войны, были помещены в механические агрегаты, создающие полноценную иллюзию реального мира. Р.Желязны в романе «Повелитель снов» обратился к идее создания виртуальности при помощи как медикаментов, так и аппаратуры. Одновременно именно этот роман стал грозным предостережением всем, кто способен слишком хорошо войти в роль хозяина собственной «карманной вселенной».

До эпохи киберпанка с наиболее подробным описанием аппаратной виртуальности выступил Д.Гэллоуи в романе «Симулякрон-3» (книга также выходила под названием «Мир-подделка», с использованием современного компьютерного антуража в 90-е годы XX века на базе романа был снят фильм «Тринадцатый этаж»). «Симулякрон-3» впечатляет этаким спокойно-наивным отношением к проблеме виртуальности. Да, главный герой, работающий над созданием виртуального мира, обнаруживает, что сам живет в мире, смоделированном компьютером. Однако едва персонаж пробивается в якобы объективный мир, он сразу принимает его и успокаивается, не задавая самого главного и принципиального вопроса: «А не является ли фальшивкой и этот мир?». Сам фантаст, кстати, иронично намекает в тексте на такую возможность.

Интересную версию виртуального мира предложил болгарский фантаст Л.Николов в повести «Червь на холодном ветру». Там идея искусственно созданной реальности оказывается связанной с темой стихийно возникшего искусственного интеллекта. Главный герой Николова преодолевает целый комплекс виртуальных миров, прежде чем осознает, что сам он — всего лишь персонаж телевизионной драмы, а столь правдоподобно выглядящие миры — только иные телевизионные передачи.

О виртуальных реальностях писали также Фред Саберхаген, Хью Уолкер, Джиллиан Рубинштейн, Ким Ньюман и многие другие.

В отечественной фантастике советского времени также были созданы интересные образцы виртуальных миров. Самыми запоминающимися, пожалуй, оказались «миражи реальности», которые творили инопланетяне («розовые облака») в романе С. и А.Абрамовых «Пришельцы ниоткуда». Созданные пришельцами «модели» людей, зданий и даже городов выглядели настолько правдоподобными, что отличить их от подлинников было почти невозможно. Однако герои Абрамовых предпочли не мучиться философскими вопросами о материальности или нематериальности «биоголемов», а активно действовать, пытаясь вступить в контакт с инопланетянами.

В рассказе И.Варшавского «Побег» виртуальное пространство создано для подавления, оно поставлено на службу тоталитарному, диктаторскому режиму. Синтез приемов медикаментозной и аппаратной виртуальности («излучатели пси-поля») используют для медленного умерщвления заключенных беспощадные и хладнокровные палачи-медики, весьма напоминающие своих коллег из нацистских «лагерей смерти».

Есть и другие примеры, но в целом тема виртуальных миров оказалась в СССР маловостребованной — то ли отечественные фантасты быстро увидели ее ограниченность, то ли цензура «косо» смотрела на конструкции, разрушающие материалистические установки советского мировоззрения.

Умирающая идея?

К началу 80-х годов XX века идея виртуальности перешла из раздела актуальных концепций НФ в раздел второстепенных компонентов. Поэтому и реанимация проблем виртуальности в конце XX века была вызвана извне — благодаря начавшейся компьютерной революции — и оказалась достаточно случайной. Своим возрождением тема обязана киберпанку, который сумел представить в литературе наиболее правдоподобное и приемлемое для читателей воплощение аппаратной виртуальности. Воплощение при помощи современных технических средств — например, компьютера. Однако нельзя считать, что авторы киберпанка сознательно спровоцировали оживление интереса к виртуальности. В их книгах она важна только как поле действия главных героев или место проявления загадочных феноменов; персонажи с самого начала знают, где реальность, а где иллюзия, и действуют, сообразуясь с правилами поведения, принятыми в рамках этой иллюзии. В последнем случае к новейшим произведениям о виртуальной реальности оказываются ближе тексты, рассказывающие или упоминающие о новых формах телевизионного искусства будущего (например, «Онирофильм» Л.Альдани или «Возвращение со звезд» С.Лема).

Даже в главном культовом литературном произведении, связываемом с концептами виртуальности, в трилогии У.Гибсона («Нейромант», «Граф Ноль», «Мона Лиза овердрайв»), автор предпочитает рассуждать о киберпространстве как о некоем симбиозе Сети и виртуальной реальности. Американский писатель предпочитает не концентрироваться на идее личного виртуального пространства, видимо, полагая, что на эту тему достаточно много писали фантасты до него. Для Гибсона куда важнее и интереснее теория искусственного интеллекта, возникшего в мировой компьютерной сети. Вообще, неразрывная связь идеи виртуальности с киберпанковской литературой не более чем распространенный миф, обусловленный тем, что журналисты провозгласили фильм «Матрица» братьев Вачовски «классическим произведением киберпанка в кинематографе»[9].

«Матрица» и целый ряд подобных ей фильмов, спекулирующих на мысли о неразличимости истинной и ложной реальности, спровоцировали самый последний по времени всплеск интереса к виртуальности. Однако этот всплеск вызван исключительно техническим совершенством спецэффектов в такого рода блокбастерах. Ничего нового, с точки зрения идей или концепций, эти кинофильмы не принесли.

В современной западной НФ тема виртуальности, кажется, отошла на второй план, стала элементом антуража. В отечественной же еще продолжает оставаться «на плаву». Но последними, кому удалось построить на этом фундаменте полноценные и объемные произведения, были С.Лукьяненко с трилогией о виртуальном городе Диптауне «Лабиринт отражений», «Фальшивые зеркала», «Прозрачные витражи» и Владимир Васильев с дилогией «Сердца и моторы» («Абордаж в киберспейсе») и «Горячий старт». Более поздние опыты других писателей выглядели уже «повторением пройденного».

Сейчас в НФ тема виртуального мира чаще всплывает в качестве обязательного и тривиального элемента будущего: ну, как бы без этого обойтись невозможно. Предполагается, что в будущем аппаратура для производства виртуальных миров окажется столь же привычной, как сейчас компьютер. К примеру, в рассказе Д.Володихина «Твердыня Роз» используется старый трюк с виртуальными образами людей, за которыми скрыта дурная реальность (об этом писал, как мы помним, еще Лем в «Футурологическом конгрессе»). Однако для российского фантаста эта идея «виртуального обмана» вовсе не важна. Для него главное — осудить то общество гиперпотребления, которое сложилось на планете Совершенство. И даже те российские авторы, которых считают корифеями отечественного киберпанка, больше интересуются не виртуальными мирами, а другими темами, связанными с компьютерной проблематикой.

Однако эта тема вновь может оказаться в центре внимания фантастов — как только техническое развитие человечества в очередной раз вызовет новые надежды и опасения всеобщей фантоматизации жизни, возникновения полной иллюзии реальности.

МНЕНИЕ

Экспертиза темы

По мнению автора, со времен Дика тема виртуальной реальности отработана во всех деталях, и к сегодняшнему дню вроде бы сказать здесь нечего. И все-таки фантасты по-прежнему регулярно обращаются к этой теме. Чем же «виртуалка» так привлекательна для фантаста? Этот вопрос мы адресовали писателям, знающим о ней не понаслышке.



Сергей ЛУКЬЯНЕНКО:

Как ни пародоксально это звучит, но «виртуалка» для фантаста привлекательна тем же самым, что и фантастика вообще — свободой действия. Даже в фантастике существуют определенные табу и ограничения, которые автор накладывает на себя более или менее добровольно. Есть вещи, которые положительный (!) герой не будет делать по определению: стрелять направо и налево без разбора, изменять любимой, воровать и грабить. Есть вещи, которые герой не может делать в рамках нашей реальности, без чрезмерного усложнения произведения: менять обличье, летать, растворяться в воздухе, телепортировать и т. д.

Виртуальность снимает эти ограничения. Герой может стрелять без предупреждения, поскольку и он, и читатель знают — никто на самом деле не погибнет. Герой может исчезнуть в одной точке мира и появиться в другой — это понятно без объяснений любому пользователю интернета.

В общем, по большому счету, «виртуалка» снимает последние ограничения у писателя, и без того вольного в своих фантазиях. Она позволяет говорить на вечные темы свободы и ответственности максимально прямо, конструируя любые ситуации.

Никаких других достоинств, на мой взгляд, у «виртуалки» нет.

Юрий БУРНОСОВ:

Я поддерживаю точку зрения кого-то из неофилософов по поводу того, что привлекательность виртуальных миров скорее штука психологическая, нежели технологическая или, скажем, эстетическая. В том числе — и даже, наверное, особенно! — для писателя-фантаста. Но это для хорошего писателя, очень хорошего, каковых у нас омерзительно мало.

Разумеется, есть сонм авторов (нравится мне термин МТА — «молодой талантливый автор»), для которых «виртуалка» — легкий способ написать текст. Не нужно играть в демиургов, заниматься миропостроением: «Матрицу» все смотрели, Дика-Гибсона-или-кого-там-еще все читали, потому и возделывать эту славную ниву легко и приятно. Отсюда проистекает беда: давно уже не читывал я мало-мальски пристойного отечественного фантастического произведения, как-то связанного с виртуальной реальностью. Чересчур много штампов, чересчур сильно влияние кинематографа (я бы куда спокойнее принял откровенное эпигонство в литературном плане)… При чтении не оставляет ощущение, что все это где-то уже встречал, что вот этот герой — Нео, этот — Морфеус, а вон тот в лучшем случае украден у Гибсона. Вторичность убивает. Насмерть.

«Виртуалка» у нас крепенько связана с киберпанком. Я в свое время, работая вместе с Виктором Косенковым под общим псевдонимом Виктор Бурцев, писал киберпанк: «Алмазные НЕРвы», «Алмазная реальность», «Алмазный дождь»… Правда, в «виртуалку» мы практически не окунались. Может, подсознательно боялись, может, еще что — говорю только за себя, у Виктора, не исключено, иные причины, более оформленные. Оно, наверное, и к лучшему. Чтобы хорошо написать об этом, нужно иметь определенный склад ума плюс, наверное, умение «погружаться» — самостоятельно ли, посредством ли какого-то допинга, это уже другой вопрос.

Я, кажется, несколько отошел от поставленного вопроса и пустился брюзжать, но именно это выражение брюзгливой скорби сопровождает меня, когда я читаю отечественных «виртуальных» авторов. Потому и окончательный диагноз прост: «виртуалка» не умирает, потому что легко пишется и хорошо продается.

Иван ПОПОВ (болгарский писатель-фантаст):

Действительно, одними только киберпанками BP замусолена до дыр. С другой же стороны, мотив космических путешествий вроде бы вообще давно должен был отойти в историю. Однако — нет, живехонек. Просто космос, звездолеты перестали быть самоцелью, став фоном для развития действия. То же самое произойдет (если еще не произошло) с BP: она превратится в набор стандартных приемов, в один из элементов НФ-окружения. Уже сегодня глупо акцентировать внимание на самой идее виртуальной реальности. Куда логичнее и перспективнее разрабатывать какие-то пограничные с ней темы. Да вот хотя бы один из вариантов BP — так называемая «расширенная реальность» (РР): это когда восприятие внешней реальности модифицируется разными компьютерными «агентами» (как удачно описал А.Тюрин в романе «Псих, или Танцы с Виртуэллой»). Интересно же: как РР изменит психику людей, ежедневно в ней барахтающихся? Быть может, этот «новый человек» будущего окажется, с точки зрения человека нынешнего, отъявленным психом? Конечно, тема эта в киберпанке уже поднималась (например, в рассказе «Spook» Стерлинга или в «Generation gap» Ч.Стросса), но актуальности своей она ничуть не утратила.

Примыкает к проблеме ВР и то, что я определяю как «организованная реальность» (ОР): ведь так называемая «реальность-1» (ее уже без кавычек-то и не пишут) в большей степени определяется нашими коллективными заблуждениями… Если вгрызться в вопрос, наверное, получится нечто вроде пелевинских текстов. А почему бы не углубить эту тему: как, скажем, функционирует отдел борьбы с оргреальностью или как нам ее реорганизовать и т. д. Может получиться что-то весьма интересное.

Владимир ВАСИЛЬЕВ:

Прежде всего, пока никто толком не может объяснить, что же это такое — виртуальная реальность? Интуитивно каждый это понимает, но объяснить точно — увы… На нынешнем уровне науки и техники она еще нереализована, поэтому наши представления о виртуальной реальности не лишены заблуждений. Как будут вести себя человеческие чувства, обманутые виртуальностью? Человек ведь дьявольски приспособляемое существо; известен эксперимент, когда люди, постоянно пользующиеся специальными очками, которые переворачивают картинку вверх тормашками, спустя какое-то время начинают видеть нормальную картинку. Их мозг адаптируется и корректирует зрительные образы. Не говорит ли это о том, что мозг заставит все-таки человеческие чувства «выглядывать» из виртуальности в реальность, а стало быть, полное погружение в виртуальность все-таки невозможно?

Писатели-фантасты пытаются смоделировать поведение людей в виртуальности — каждый по-своему. Именно оттого, что никто не знает правды, попытки описать виртуальность и не прекращаются. Каждый писатель представляет иллюзорные миры иначе, чем коллеги. И описывает иначе. Это как дорога к счастью: у каждого она своя, непохожая на прочие, да и не факт, что ведет она именно к счастью, а не куда-нибудь еще.

Вряд ли попытки описания виртуальной реальности прекратятся даже тогда, когда она наконец будет реализована в полном объеме. Неизвестно, что ждет нас там, но абсолютно ясно: после этого мы столкнемся с целым спектром новых проблем и загадок, которые сегодня просто не в состоянии вообразить.

Все в мире развивается по спирали: мы выходим на новый виток и сталкиваемся со старыми проблемами, владея более весомым багажом знаний. В случае с виртуальной реальностью это утверждение верно стократ — спираль уж очень небольшого диаметра и несемся мы по ней с крейсерской скоростью… простите, меня зовет компьютер, что-то ему от меня нужно. Продолжим в Сети…

КРИТИКА

Андрей Плеханов

Левый глаз

Москва: ЭКСМО, 2005. — 448 с. (Серия «Русская фантастика»). 6100 экз.

Новая книга нижегородского фантаста представляет собой сборник, куда вошли четыре повести, одна из которых дала название сборнику, и несколько рассказов. Некоторые из них уже знакомы читателям «Если», поскольку впервые были опубликованы именно здесь: повесть «Душа Клауса Даффи» и едкий рассказ «3D-action в натуре» — о том, как криминальная братва переносит свои разборки в виртуальность.

Несмотря на то, что произведения сборника написаны в разное время, они производят впечатление единого целого, скрепленного общей идеей. Каждый текст — это выход в иную реальность, будь то дивной красоты роща, в которой резвятся сатиры («Левый глаз»), или сон о финансовом благополучии и достатке («Особенности русской ультразвуковой диагностики»), и одновременно это путь к себе, познание своего «я». Так, герои рассказов «Правильный диалог» и «Холст, свернутый в трубку» совершенно неожиданно для себя обнаруживают, что являются всего лишь плодом чьей-то фантазии, а роль их незавидна и второстепенна.

Мир, в котором живут герои Плеханова, легко узнаваем, поскольку это наша действительность, куда вторгается нечто ирреальное и необъяснимое. К примеру, доктор Мятликов, герой повести «Левый глаз», получает в наследство от совершенно незнакомого человека этот самый глаз, который дает своему владельцу возможность перемещаться в иную реальность, а узор на банальной кафельной плитке способен превратить идиота в кандидата наук («Узоры для умных и тупых»), или бывший музыкант, а ныне кладоискатель Дэн заключает договор с дьяволом («Золотая лоза»). Плеханов рисует портрет своего современника, который замотан жизнью, не в ладах с самим собой и от этого несчастен.

«Левый глаз» — подарок ценителям умных книг с острым сюжетом: эдакая вкусная смесь фантастики, мистики и психологической прозы.

Екатерина Кузнецова

Олег Кулагин

Московский лабиринт

СПб.: Азбука, 2005. — 416 с. (Серия «Звездные врата» ). 4000 экз.

Роман Олега Кулагина относится к числу так называемых «сопротивленческих» текстов. В очередной раз обыгрывается ситуация, когда мир победившей глобализации включает в себя Россию, притом делает это весьма жесткими средствами, а в стране разворачивается отчаянная подпольная деятельность. Об этом успели написать Ник Перумов, Андрей Столяров, Вячеслав Рыбаков, Кирилл Бенедиктов и некоторые другие. Тему, что называется, уже «застолбили». Однако в романе Олега Кулагина имеются относительные новинки. Во-первых, роман заметно жестче всего написанного в этом ключе до настоящего времени. Автор нарушил негласное табу на атомные бомбардировки. Разрушен Кремль, искалеченный памятник Минину и Пожарскому на Красной площади заменен монументом академику Сахарову работы Шемякина, руины, ужасающие «зачистки» русских, грызня между разрозненными группировками партизан… Во-вторых, автор четко прописал царящий над картиной побоища мистический план — гораздо более важный, чем месилово, переходящее из кадра в кадр. Наконец, в-третьих, авторский текст прост, прям, «грубо, зримо» публицистичен; рыбаковского высокого философствования в нем нет.

В стилистическом отношении текст не блещет особенными достоинствами, а в композиционном напоминает гибрид пособия по партизанской войне в условиях мегаполиса и беллетризацию электронной игрушки DOOM po-moscowski. Но, во-первых, автор прекрасно отличает виртуал от реальности-1 и даже едко высмеивает геймеров, утративших способность подобного различения. И, во-вторых, многое искупает живое и сильное чувство человека, которому больно, когда больно народу. Да, кулагинский роман не причесан, дик, лишен признаков литературной «школы», но ведь и Великая Отечественная не была бы выиграна без ребят, которые погибали, прежде написав непричесанные стихи:



Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал…



Дмитрий Володихин

Дэвид Брин

Глина

Москва: АСТ — Люкс, 2005. — 622 с. Пер. с англ. С.Самуйлова. (Серия «Зарубежная фантастика» ). 5000 экз.

Технология импринтинга позволила переносить сознание человека в глиняные тела, имеющие ограниченный срок годности. И, как любая инновационная технология, эта — вызывает значительные необратимые изменения. Безработица и новые луддиты, немыслимые ранее ощущения и основанные на них пороки — лишь некоторые приметы такого общества.

Одной из мер, направленных на восстановление порядка в данном обществе, стала четкая цветовая дифференциация.

Серые копии предназначены для повседневной жизни, Белые — для чувственных наслаждений, Эбеновые — для интеллектуальной работы, а Зеленые — для рутинных дел вроде уборки и стрижки газона.

А вот Зеленому частному дитективу (от слова «дитто», обозначающего в романе керамического двойника человека) Альберту Моррису приходится идти по следам криминального таланта, гениального ученого и собственного исчезнувшего оригинала. Впрочем, в отличие от многих фантастических детективов, использующих фантастические элементы в качестве своеобразного декора для детективной интриги, в данной книге фантастика все-таки преобладает. А сюжетные перипетии ближе к финалу разворачиваются в масштабную картину душеспасения и богоискательства на научно-экспериментальной основе.

«Глина» Дэвида Брина — литературная попытка ответить на вопросы о том, как далеко могут простираться границы научного познания и подлежат ли научному изучению тайны душ человеческих (существование которых является важной сюжетной предпосылкой романа).

Дэвид Брин, написав увлекательный и неординарный роман, создал, в первую очередь, своеобразный гимн научному прогрессу. Возможно, оно и действенно как аргумент в защиту науки в условиях низложения научно-технической парадигмы общественного сознания, но как орудие нападения на теологические бастионы, конечно, пасует перед тертуллиановским постулатом: «Верую, ибо абсурдно».

Сергей Шикарев

Сергей Чекмаев

Анафема

Москва: АСТ, 2005. — 336 с. (Серия «Звездный лабиринт»). 6000 экз.

Автор показывает двухслойность современной русской жизни: относительное благополучие среднего класса и под ним — бездна криминала. Наркотики, педофильские дома свиданий, лохотронные секты и т. д. Политическая элита пытается подключить к «исправлению нравов» Церковь. В результате учреждается организация, соединяющая под одной крышей священников, сыскарей, спецназовцев. Бойкие газетчики моментально придумывают ей звонкое неофициальное прозвище — «Анафема». Собственно, плоть романа в основном состоит из каскада историй об удачных расследованиях одной из групп «Анафемы», столкновениях ее сотрудников со всякого рода отморозками, спасении несчастных людей. И лишь в самом конце оказывается, что все предыдущие успехи — простая репетиция, а настоящий враг только-только решился явить свой лик.

Чекмаев взвешивает плюсы и минусы подобного нововведения в обществе наших дней. И демонстрирует в основном одобрительное отношение к нему. Наша НФ находится в состоянии, когда массовый почитатель позитивно относится к самым экстремальным вариантам «эскадронов смерти» — «смерша», выбраковщиков, бесобоев и т. п. Вопросов наподобие «а надо ли?» они уже ни у кого не вызывают…

У романа два очевидных недостатка: во-первых, если автор изготовился говорить на остросоциальные темы, не стоит декларативно извиняться на первой странице перед теми, кого он опасается задеть. Делаешь роман, так имей смелость отвечать за все, что написал! Судя по содержанию книги, извиняться автору не за что. Поэтому возникает мысль о довольно неуклюжем пиаровском ходе. Во-вторых, довольно значительный объем текста занимают информационные отступления: эти конфессии зародились тогда-то и там-то, а эти — здесь и по другому поводу… Есть и более профессиональные способы разгонять листаж. А в целом роман Сергея Чекмаева представляет собой мистико-приключенческое чтиво с четкой этической позицией.

Владимир Дмитров

Алексей Свиридов

Магические штучки

Москва: АСТ — Люкс, 2005. — 441 с. (Серия «Звездный лабиринт» ). 7000 экз.

Тот редкий случай, когда рекламная аннотация на обложке («культовая», «искрометный», «увлекательная и оригинальная» и, наконец, «он… мог бы стать одним из лучших авторов отечественной фантастики, а стал ее легендой») абсолютно правдива. Свиридова представлять отечественному читателю нужды нет — «Звирьмарилион» и «Малый типовой набор…» фэны знают чуть ли не наизусть. Кстати, успехом своим эти внежанровые вещи во многом обязаны блистательной игре со стилями, чувству слова.

Всегда есть опасность, что такое чувство подобно «пассивному» музыкальному слуху распространяется только на чужие произведения. К Свиридову это не относилось. Он действительно был одаренным писателем (это стало понятно уже по выходу «Межмировой таможни»). В этом сборнике помимо вышеупомянутых пародий представлены очень серьезные вещи — странная «альтернативка» «10 минут за дверью» (1995), чья идея в чем-то перекликается с лукьяненковскими «Дозорами», мрачноватый боевик «Коридор между заборами» (1994–1997) и «военная» повесть «Сплошные вопросы» (2001–2002). Эта повесть, основанная на реальных воспоминаниях участника войны — деда Свиридова (он, кстати, выступает здесь одним из персонажей), сейчас кажется удивительно своевременной; война показана здесь без идеализации, жестко и правдиво; а упоминание «знаковых» имен (например, К.Симонова или редактора «Красной Звезды» Ортенберга) придает тексту почти документальную достоверность. Коллизия повести, как ни странно, сходна с «Эвакуатором» Д.Быкова — очень хороший человек неземного происхождения среди просто хороших, никаких и очень плохих людей, попавших в нечеловеческую ситуацию на сломе времен. А мимоходом высказанная главным героем известная идея философа Б.Диденко о том, что на земле существуют два вида людей — люди и нелюди, внешне ничем не отличимые друг от друга, — с биологической точки зрения абсурдна, но с какой-то более глубокой, сущностной, возможно, имеет право на существование…

Мария Галина

Кристофер Прист

Гламур

Москва — СПб.: ЭКСМО — Домино, 2005. — 400 с. Пер. с англ. А.Токарева под ред. А.Ильина, Е.Шмидт. (Серия «Игра в классику» ). 4100 экз.

Кристофер Прист — признанный, известный, в том числе и у нас, мастер британской фантастики. Именно фантастики вообще — он успешно работал и в НФ, и в фэнтези (точнее, в том виде литературы, что проходит под маркой «фэнтези» в западной критике). Границы жанров и стойкость имиджа, кажется, никогда особо не заботили Приста. Вот и еще один пример. Наш читатель в этом случае оказывается в парадоксальной ситуации — «Гламур» представляется ему произведением «автора «Престижа», тогда как написан он еще в 1984 году, за одиннадцать лет до знаменитого романа. Впрочем, в таком представлении есть и известная логика: «Гламур» дважды перерабатывался писателем и последний раз уже после «Престижа» — в 1996 году.

Серийное название «Игра в классику» применительно к «Гламуру» как нельзя более подходит. Прист и впрямь играет — с жанром произведения, с читателем, с самой реальностью. Его тексты редко скатываются в популярный ныне абсурд. Но едва ли «на выходе» даже поклонник определит, какие именно события на страницах любого пристовского романа происходили «по-настоящему».

Что до жанра — здесь можно увидеть и просто психологический триллер, и фантастику, и философскую прозу. На таком стыке нередко рождаются ужастики — но это не тот случай. Если не считать признаком хоррора любимую Пристом тему бессилия сраженного амнезией человеческого разума.

«Гламур» и в самом деле начинается как психологический триллер о потере памяти. Но очень скоро обретает черты фэнтези о живущих рядом с нами таинственных обладателях «гламура» (вот еще опробованный прием Приста: вынести понятное, в общем-то, слово в заглавие и вволю наиграться его смыслами). Однако завершается роман для любителя фантастики парадоксально, а может, для кого-то даже и разочаровывающе. Впрочем, посмотрим. В мире Приста ни в чем нельзя быть уверенным.

Сергей Алексеев

Игорь Пронин

Нашествие

СПб.: Азбука, 2005. — 384 с. (Серия «Звездные врата»). 4000 экз.

Цивилизация с крайне замедленным развитием получает от другой, радикально прогрессистской, «подарочек» в виде уголовщины с самыми тяжелыми статьями, настоящих человеко-зверей, перебрасываемых в параллельное пространство без шанса на возврат.

Местное население — существа хилые, с трудом могут противостоять натиску пришлых. И не только из-за физической слабости, но и по причинам этическим. В их обществе действуют весьма строгие нормы нравственности, убийство табуировано безусловно, да и весь быт пронизан незыблемыми традициями. Нападающие — люди прямо противоположного склада, не любят и не жалеют никого и ничего. У них один этический принцип: «Никаких этических принципов!». Человеческое зверье слегка цивилизуется и порождает «промежуточный вариант» — расу чрезвычайно мобильную, устремленную к развитию, к активной деятельности, однако способную внести упорядочивающий элемент в «человеческое общежитие». Золотая середина? Только уж больно жестока она, холодно и бесчеловечно жестока ко всем остальным…

Так что же представляет собой новый роман Игоря Пронина? В сущности, трактат по социальной философии, облаченный в одежды НФ-боевика (а баталовки там хватает). Автор не дает прямого ответа на поднятую проблему: что оптимально как основа для социального устройства? Но, кажется, общество Традиции вызывает у него симпатию. Сделать бы ему, обществу, только прививочку от пассивности и заторможенности…

Ах, как любопытно было бы увидеть схему, действующую в прямо противоположном направлении: этики-традиционалисты находят способ нанести ответный удар по Большому Миру Великих Железок. В рассказе Э.Геворкяна «Ладонь, обращенная к небу», напечатанном в «Если», показано, что подобные схемы принципиально осуществимы. И, кажется, возможность контрэкспансии Прониным не отвергается.

Сюжет косо срезан одним ударом авторского «ножа». Ожидаем «Нашествие-2»?

Дмитрий Володихин

КРУПНЫЙ ПЛАН

Жестокие игры

Дмитрий Быков. «Эвакуатор». Вагриус.

Когда в 1989 году Александр Кабаков написал своего «Невозвращенца», описываемые там события еще казались совершеннейшей фантастикой, антиутопией. Когда в 2005 году Дмитрий Быков в «Эвакуаторе» описывает распад страны, задохнувшейся от исламистского террора и бессилия собственного правительства, и живописует гибель Москвы и москвичей, это всего лишь экстраполяция.

Гибель Москвы в природных или рукотворных катаклизмах уже описывал Веллер в своей «Б.Вавилонской» (в «Эвакуаторе» конкурирующей фирме отводится весьма ехидный пассаж). Тема действительно беспроигрышная — москвичи с тихим сладким ужасом будут зачитываться описаниями рухнувшего Черемушкинского рынка и ямы на месте станции метро «Комсомольская»; провинциалы с тайным злорадством будут наблюдать за самоистреблением «зажравшейся» Москвы (как прекрасно показано в том же «Эвакуаторе»). Впрочем, это всего лишь фон для главных событий: возможно, войны и затеваются для того, чтобы потом петь о них печальные песни, говорит один из героев романа.

Симпатичная Катька служит арт-дизайнером в нелюбимом журнале «Офис». У нее завязывается роман с не менее симпатичным сослуживцем Игорем. И вдруг, когда все начинает рушиться, выясняется, что сослуживец Игорь на самом-то деле пришелец, посланный с Альфы Козерога на Землю, чтобы эвакуировать лучших представителей человечества. На его усмотрение. Он предлагает Катьке улететь с ним. На его замечательную планету, где все совершенно по-другому. Но его тарелка (вернее, «лейка») может вместить только семь человек. Катьке предстоит выбрать еще пятерых. У нее муж и дочь. У мужа мама.

Герои романа упоминают об апокрифическом сюжете схождения Богородицы в ад. Возвращаясь, она может увести за собой каждого пятого грешника. А вот кого и как выбрать?

Был в свое время такой омерзительный тест: кого первым будешь спасать из горящего дома? Ребенка? Старика? Или просто того, кто оказался ближе? А если в этом доме горит твоя собственная семья? Как ты будешь выбирать самого любимого, ради которого можно пожертвовать остальными? Катьке предстоит пройти этот тест на практике. Как она его проходит (кстати, вполне достойно), можно выяснить, уже дочитав роман до половины. Дело, как выясняется, не только в этом.

«Жестокое время — жестокие игры, — понимающе говорит Катька. — Но я не хочу играть в спасение пяти».

Тем не менее приходится. Эта игра ей навязана, поскольку другой уже нет. Они ведь действительно играют. Вместе придумывают смешной инопланетный язык и «живые деньги» в виде зверьков, которые в ходу на планете Игоря. Вместе сочиняют песни и обычаи. Так может, это и впрямь просто игра? Тем более, что Игорь вроде бы когда-то был «повернут» на толкинизме.

На Альфе Козерога они все-таки побывают во второй части романа, постепенно из антиутопии превращающейся в сатиру, затем в притчу. И чем бы ни было это путешествие, героиня выходит из него обновленной. Теперь она готова не пассивно подчиняться событиям, а бороться, двигаться против течения (в финале романе есть такая, весьма символично выписанная сцена). Быть может, в этом и только в этом заключалась миссия Эвакуатора?

В последнее время у нас появилось несколько вполне мейнстримовских и все же фантастических романов, сразу завоевавших внимание читателя. «Нет» Горалик и Кузнецова или «Священная книга оборотня» Пелевина. Единственное, в чем можно упрекнуть эти высокопрофессиональные вещи — это в расчетливом «акупунктурном» давлении на болевые точки общества или психики. Авторы, не понаслышке знакомые с технологией рекламы, отлично знают, как и каким образом можно тронуть сердце читателя, шокировать его, выжать слезу… И прекрасно представляют свою аудиторию.

В данном случае самое любопытное, по-моему, это аудитория романа «Эвакуатор», его, как теперь модно говорить, «таргет-группа».

Героям романа в момент описываемых событий еще нет тридцати. Но все их любимые словечки, приколы и цитаты (наподобие знаменитого «Ури, где у него кнопка?») относятся к культовому багажу если не шестидесятников, то, по крайней мере, семидесятников. И умилительное упоминание подруги главной героини, муж которой — байдарочник, беспрестанно цитирующий братьев Стругацких, и сладостно-ностальгическая сцена с чтением старых писем рассчитаны именно на тех, еще вполне советских людей. И обостренная проблема морального выбора, и социальная сатира, и стиль, и язык — все заточено не под тридцатилетних, но под их старших товарищей по несчастью. Рискну предположить, что большинство восторженных отзывов о романе будет исходить от людей старше сорока лет. Возможно, потому, что для нынешних тридцатилетних, предпочитающих братьям Стругацким Чарлза Буковски, эти игры все же недостаточно жестоки.

Мария ГАЛИНА

КОНКУРС

Спасения не ждите!

В февральском номере «Если» мы уже познакомили вас с сетевым фантастическим конкурсом «Рваная грелка», который проводится два раза в год. Напоминаем его условия: рассказы на конкурс подаются анонимно, голосуют только сами участники, произведение по заданной теме должно быть написано за трое суток. На этот раз тему предложил бессменный член Творческого совета «Если» Владимир Дмитриевич Михайлов, и по его просьбе журнал вновь участвует в «Грелке».

ТЕМА: Спасения ждать неоткуда. ЗАДАЧА: Найти выход из смертельной ситуации совместно с существом (созданием), обладающим нечеловеческой логикой. УСЛОВИЕ: Конечное решение должно быть синтезом обоих типов мышления.

Произведения для публикации были отобраны самым демократичным способом: писатель Владимир Михайлов и главный редактор Александр Шалганов прочли двадцать рассказов-лидеров и назвали по пять лучших, на их взгляд, материалов. По уговору, претендовать на публикацию могли лишь работы, оказавшиеся сразу в двух списках. Таковыми стали рассказы «Коммуналка» и «Прошлой весной в Канзасе», которые и предлагаются вниманию наших читателей.

О нынешнем этапе конкурса рассказывает его координатор Вадим Нестеров:

«Девятый сетевой конкурс фантастических рассказов «Рваная грелка» выдался сложным. Во всех смыслах.

Прежде всего, на конкурсе началась смена поколений участников. Авторы, которые блистали на первых «Грелках», то ли устали, то ли наигрались: конкурс недосчитался многих «звездных» имен. Из постоянных участников в этот раз не играли Сергей Лукьяненко, Юлий Буркин, Юрий Бурносов и многие другие. Если же учесть, что на конкурс было подано порядка 550 рассказов более чем четырехсот авторов, то талантливым работам грозила реальная опасность затеряться в море графоманских текстов. Сразу же возник вопрос: а вытянет ли «молодая поросль» конкурс, будут ли на выходе хорошие рассказы?