— Чушь и глупость! — громко повторил Панин.— А я, дурак, вместо того чтобы заняться версией о рэкетирах, ударился в литературу! Ну о чем я буду спрашивать этих чудиков, которые способны «подшутить над собственной смертью»?! Нечего мне там делать, нечего,— уговаривал себя капитан, а сам уже катил по Пионерской, разглядывая вывески на домах. Не мог он сейчас вернуться в управление. Начальству-то просил передать, что поехал в театр!
7
5
Рекламный агент указал в сторону болота, покрытого чахлым подлеском.
— Что вы можете рассказать о Леониде Орешникове? — спросил капитан, когда они сели с главным режиссером в мягкие удобные кресла в крошечном, но уютном кабинете.
— Двадцать акров, — сообщил он. — При нашей цене это великолепная сделка. Друзья мои, более удачного способа вложить средства вы не найдете. Через сто лет цена возрастет десятикратно. А через тысячу — если вы уцепитесь за эту землю всерьез — вы станете миллиардерами.
Данилкин не торопился с ответом. Изучающе смотрел на Панина, словно прикидывал, стоит ли отвечать этому незваному гостю. Главный режиссер был худ и бледен. Капитан знал, что Данилкин и сам занят в спектаклях, и подумал: «Ему и лицо белить не надо, только надеть колпак». Он никак не мог отделаться от ощущения, что все время примеряет к главному режиссеру костюм арлекина.
— А кто такой Леонид Орешников? — наконец нарушил молчание Данилкин, и его опрокинутое лицо стало замкнутым. Ледяной тон главрежа не оставлял сомнений в истинном значении его фразы.
— Но ведь это какое-то болото, — поморщилась женщина. — Кому оно понадобится…
Такого поворота Панин не ожидал.
— Сегодня, — принялся увещевать ее агент, — вы платите за акр столько, сколько через сто лет вам заплатят за каждый квадратный метр. Представьте, сколько людей будет в мире, прикиньте общую площадь Земли, и все станет понятно. Как только мы достигнем бессмертия и начнутся оживления…
— Леонид Николаевич Орешников, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, служил в «Театре Арлекинов» с декабря восемьдесят первого по март восемьдесят седьмого под руководством главного режиссера Данилкина…
— Им земля не понадобится, — возразил муж. — Перемещения во времени позволят отправлять людей на миллион лет назад, а когда и там все заселят, то на два миллиона…
— Капитан, повторяю еще раз,— голос Данилкина звучал теперь спокойно, даже доброжелательно.— С человеком, которого вы сейчас назвали, я никогда не был знаком и ничего о нем не слышал…
«Ну, сукин сын!» — внутренне вскипел Панин. Он чуть было не ляпнул сгоряча: «Что вы тут театр устраиваете!», но вовремя спохватился и сказал:\'
— Честно говоря, — заговорщицки понизил голос агент, — я бы на это не рассчитывал. В перемещениях во времени многие сомневаются. Конечно, Нетленный Центр этого добьется, если это возможно в принципе. В противном случае этот участок будет стоить бешеных денег. Неважно, что болотистый. Человечеству потребуется любой клочок земли… Да и вообще, может статься, что Земля превратится в одно большое здание…
— Но есть еще космос, — не сдавалась женщина. — Планеты…
— Валерий Николаевич, я не знаю ваших взаимоотношений с Орешниковым, но хочу предупредить: отвечать на мои вопросы вам все-таки придется. Не здесь, так на Литейном, в служебном кабинете. Человек-то пропал.
— Мадам, — приосанился агент, — давайте смотреть на вещи реально. Они болтаются в космосе уже сотни лет, но так и не отыскали ни одной подходящей планеты. Да, обнаруживают какие-то планетки, но всякую требуется окультурить, а на это уйдет прорва времени и средств.
— Я еще раз повторяю…— начал было Данилкин.
— Ну, не знаю, — покачала головой женщина. — Мне кажется рискованным вкладывать деньги в эту пустошь.
— Да хватит придуриваться! — не выдержал Панин.— Я к вам пришел по серьезному делу, за помощью, а вы…
— Пожалуй, — согласился муж. — Мы, собственно, хотели только взглянуть. Присмотреться, так сказать. Большую часть наших средств мы вкладываем в марки…
— А как с точки зрения законности и демократии — допустимо ли следователю кричать?
— То есть, у нас их не так уж и много, — уточнила женщина. — Денег, я имею в виду.
— Во-первых, я не следователь,— жестко сказал Панин,— во-вторых, в законе сказано, что отказ свидетеля от дачи показаний карается в уголовном порядке.
— А я свидетель? Чему? Пропаже этого подонка Орешникова?
— Да, — вкрадчиво согласился агент. — Марки — дело серьезное. Но как вы себе представляете дальнейшее? Вы их скупаете, надежно укрываете в каком-нибудь сейфе или подвале, а когда вас оживят, извлечете из тайника и попытаетесь с выгодой продать. Но марки нынче покупают все. Что будет с рынком? Да и хобби не вечны, а ну как тогда никому не будет дела до коллекционирования? Или, скажем, вдруг марки украдут? Даже если вы узнаете, кто это сделал, как вы докажете, что они ваши? У вас ведь нет на них никакого документа. А если они истлеют? Заведется какая-нибудь бактерия, например? Или от сырости? Что, мои дорогие, вы тогда скажете?
Данилкин произнес все это так, как будто находился на сцене. Он даже заломил руки, как будто перед ним сидел не доведенный до кипения милицейский капитан, а сотни три восторженных зрителей.
Панин промолчал.
— Да… — хмыкнул муж. — Никогда об этом не задумывался. Земля-то никуда не денется, а права у нас сохранятся…
— Вы можете меня зарезать — я сейчас отвечать не буду…
— Вот именно! — обрадовался агент. — Чтобы закрепить землю за собой навечно, вам всего-то потребуется открыть счет в Нетленном Центре, предоставить ее нам в аренду и выплачивать небольшие суммы для покрытия расходов по защите ваших прав. Вот видите, — он перевел дыхание, — как все просто. Неплохо мы придумали.
— Придете завтра в десять на Литейный,— быстро сказал капитан, почувствовав слабинку своего визави. Он оторвал от перекидного календаря листок, записал свой телефон, номер кабинета. Положил на стол. Потом взял листок обратно и записал домашний телефон.— Сейчас я поговорю с актерами труппы.
— Но, — вздохнула женщина, — если бы не болото…
— Говорите,— безразлично махнул рукой Данилкин.
— Да говорю же, — разгорячился агент, — нет никакой разницы, болото или что угодно. Со временем в ход пойдет любой клочок земли. Если и не через сто лет, то уж через тысячу — наверняка. Вы же, коли захотите, можете оговорить, что спать будете тысячу лет. Нетленный Центр всегда идет навстречу подобным пожеланиям. Тем более никто не знает, когда они приступят к оживлениям.
И в разговорах с актерами капитан не преуспел. Он решил не вызывать всех по очереди в кабинетик главного режиссера, а беседовать с людьми где придется — на сцене, в зрительном зале, в фойе. В привычной для них обстановке. Однако театрик оказался таким маленьким, что разговоры проходили на виду у всех. Но Панин мог поклясться, что не это было причиной нежелания собеседников откровенничать. Впечатление создалось такое, как будто актеры дали себе клятву вычеркнуть своего бывшего коллегу из памяти. Капитану даже показалось, что здесь ждали прихода милиции и заранее сговорились молчать. Нет, это не носило характера такой откровенной демонстрации, как с главным режиссером. Но каждую фразу приходилось тянуть клещами. Да и что это были за фразы! Обкатанные, словно галька на пляже Черного моря.
8
С девушками из кордебалета капитан разговаривал за кулисами в раззолоченном ландо. Сидел на неудобном месте кучера и старался не слишком внимательно рассматривать своих собеседниц,— они только что кончили репетировать и были почти голые — в телесного цвета трико и без лифчиков. Густой запах женского тела витал на сцене — подмышки у танцовщиц темнели разводами пота. Девушки, чувствуя скованность молодого сыщика, обменивались быстрыми насмешливыми взглядами. Но как только Панин начал расспрашивать об Орешникове, вся их игривость улетучилась. Отвечали односложно: да, нет, не знаем, не видели. По их рассказам выходило так, что певец держался особняком, задирал нос и общаться с ним было нелегко.
Швейцарские марки означали, что встреча состоится в парке в деловой части Манхэттена, а на кляссере было указано время — час тридцать.
И только одна из девушек, как показалось капитану, самая красивая, сердито бросила:
Джо Гиббонс уже был там и встал навстречу Фросту.
— Да что вы, девки, заладили панихиду! Все было о\'кей, пока он нам задницу не показал.— Сказала и тут же громко вскрикнула. Панин успел заметить, как ее соседка отдернула руку от спины говорившей. Наверное, ущипнула. Сообразив, что капитан заметил ее вылазку, девица отвернулась и тихо сказала:
— Мы из-за него, подонка, год на хлебе и воде сидели. Почти без зарплаты.
Капитан подумал: «Что ж у них, вся группа на одном человеке держалась?»
— Ты немного опоздал, — укорил он вместо приветствия.
Самым разговорчивым оказался администратор — розовощекий упитанный весельчак, которого все называли Аликом. Сидел он точно в таком же кабинетике, как и Данилкин. Все стены заклеены афишами. На одной — улыбающийся Алик собственной персоной, балансирующий на канате из слов «смета» и «расходы», натянутом между двумя башенками. И подпись: «Олег Краснов — смертельный номер в «Театре Арлекинов».
— Пришлось проверить, не следят ли за мной, — поморщился Фрост.
— Ничего коллажик ребята состряпали? — кивнул Алик на афишу.— Все как в жизни! — Он засмеялся и спросил: — Значит, Леней Орешниковым интересуетесь? У нас на его имя табу наложено. Но я человек начитанный, законы уважаю. Вас что, собственно, интересует?
— Почему он ушел из театра?
— Кому вдруг понадобилось? Раньше тебя не беспокоили.
— Ну… Это ж как дважды два. Рыба ищет…
— Где глубже…— перебил капитан.— Это даже у нас в милиции известно. Работая в театре, Орешников мог выступать на стороне? Участвовать в концертах, например?
— Что-то происходит в Центре.
— А то! Только для него и сделали исключение. Четыре раза в месяц. Но без гастрольных поездок. У нас и главреж себе этого не позволял. Сколько раз в кино приглашали сниматься — ни-ни. А Ленчику исключение сделали.
— Маркус трясется? Боится, что ты составишь ему конкуренцию?
— А какие-то размолвки, ссоры с Орешниковым были?
— Это нелепо, — скривился Фрост.
— Упаси Господь, никогда! Жили душа в душу.— Алик замолк на секунду, сморщил лоб.— Ну, во всяком случае, мне так кажется.— Он проглотил в слове «кажется» буквы «ж» и «е», как говорят иногда пижоны. Получилось: «ка\'тся».
— Понятное дело. Но с таким ничтожеством, как Маркус, ни в чем нельзя быть уверенным.
— Прекрасный коллектив! — Панин одобрительно кивнул и поднялся.— Спасибо за ценную информацию.— Он, не прощаясь, подошел к выходу, но у двери обернулся и спросил: — Не подскажете ли, где я могу найти Данилкину?
Они присели на скамейку.
Алик смотрел на капитана, как обиженный школьник. Похоже было, что он и вопроса не расслышал.
Пробежала белка, плавный одинокий звук выводила где-то над головами птица. Небо было голубым без изъяна, и маленький парк источал сладкий ленивый покой.
— Данилкину где мне найти? — повторил Панин.
— Хорошо как, — вздохнул Фрост. — Надо почаще выбираться на улицу, дышать воздухом и ни о чем не думать.
— Жену главрежа?
— У меня к тебе дело, — насупился Гиббонс. — Не знаю с чего начать.
Панин ждал.
У него был вид человека, которому предстоит неприятная работа, и он спешит с ней разделаться.
— Сейчас ее в театре нет. Приболела. Час назад домой уехала.
— Подобные варианты были и прежде, — продолжил он, — но я тебе не говорил. Был уверен, что ты откажешься.
С помощником режиссера Курносовым капитан беседовал в полутемном зрительном зале. Молодой сухощавый мужчина нехотя, словно через силу, отвечал на вопросы и все чертил что-то фломастером на листе бумаги. Потом, бросив быстрый взгляд на сцену, где Данилкин разговаривал с девушками из кордебалета, показал лист Панину. Там было написано крупными буквами: «Кафе «Север», 16 часов?»
— Откажусь?
Капитан кивнул.
— Дэн, — серьезно произнес Гиббонс. — У меня к тебе предложение.
— Оставь, — Фрост покачал головой.
6
— Я должен рассказать. Решать тебе — слишком серьезно. Это раньше я мог отказаться от твоего имени, но не теперь. Четверть миллиона, Дэн!
Фрост не шевельнулся. Ему вдруг почудилось, что голова превратилась в камень, сквозь который в мозг пробиваются резкие сигналы тревоги.
Едва капитан переступил порог своего кабинета, как Зубцов подкинул ему «приятную» новость.
— Не знаю, — выдавил он наконец, лишь затем, чтобы собраться с мыслями.
— Пока ты ходил по театрам, начальство тобою сильно интересовалось.
— Все чисто, — продолжал Гиббонс. — Все устраиваю я. Оплата наличными, никаких чеков, никакой бухгалтерии. Все через меня, кроме выплаты.
— На то оно и начальство, чтобы подчиненными интересоваться,— легкомысленно сказал Панин и, удобно устроившись в старом массивном кресле, с удовольствием вытянул ноги.
— Значит, мне придется иметь дело с ними, — безучастно прокомментировал Фрост.
— Зря рассиживаешься. Семеновский уже раз пять тебя спрашивал. Просил зайти.
— Значит, да, — начал сердиться Гиббонс. — Но, бог мой, четверть миллиона того стоит. Мне бы, кстати, четверть миллиона они не доверили. Да и ты не идиот, чтобы доверить. С такими деньжищами я бы тут же сбежал. Ничего бы не смог с собой поделать.
Капитан посмотрел на часы. Три. Если шеф задержит надолго, на обед не останется времени. «Ну и ладно,— подумал он.— В шестнадцать в «Севере» поем. Блинчики разговору не помеха».
— А сколько полагается тебе?
— А у меня званый обед в «Севере»,— сказал он.— Шампанское брют, мороженое с вишневым вареньем…
Мороженое было слабостью капитана. Особенно с орехами или с вишневым вареньем. Мать его очередной невесты ловко использовала эту «слабость», чтобы отговорить дочь выходить замуж за милиционера: «Если мужик сластена, а вместо водки пьет шампанское — человек он пропащий. Сладкий пьяница хуже горького во сто крат».
— Нисколько, — Гиббонс хихикнул. — Весь куш твой, до последнего цента. Я имею только посреднические. Десять тысяч.
— Ты бы, Саша, притормозил,— задумчиво глядя на Панина, сказал майор.— Начальство нас балует, пока все идет гладко. А чуть серьезный прокол — каждое лыко в строку поставят. Если не выйдешь на след певца сегодня-завтра, аукнется тебе и рапорт начальника ГАИ, и отсутствие на оперативках, и обед в «Севере».
— Чудак ты, Миша! Тебе чего не скажи — все за чистую монету принимаешь! Встреча у меня в «Севере» со свидетелем. По поводу этого чертова «кумира»!
— Сухими из воды нам не выйти, — резко заметил Фрост.
— У тебя никогда не разберешься, шутишь ты или правду говоришь,— недовольно пробурчал Зубцов.— Сказал, шампанское идешь пить… Может, с новой невестой встреча!
— А ты, Миша, в служебное время никогда шампанское не пьешь? — улыбнулся Панин.— Или бывало?
— Извини, Дэн! Мое дело — передать. Я могу сказать, что ты отказался. Но я надеялся — десять тысяч, как никак.
— Иди.ты!…— рассердился майор.
— Джо, — нервно произнес Фрост, — мы долго работали вместе, были друзьями…
Все в управлении знали, что у Зубцова с чувством юмора напряженно, и постоянно оттачивали на нем свое остроумие. А Панин даже надеялся, что в одно прекрасное утро Зубцов вдруг на шутку ответит шуткой. Но это утро все никак не наступало. Нет, не зря говорят: чему Ванечку не научили, тому Ивана никогда не обучишь.
Он умолк. Он испугался — вдруг Джо под колпаком у Эплтона.
Капитан заглянул к Семеновскому, но шеф был на выезде.
— Да, Дэн. Мы были друзьями. Я надеялся, ты поймешь. Мы могли бы выйти сухими. Мне это — раз плюнуть, тебе — немного сложнее.
«Очень кстати,— подумал Панин,— может быть, в «Севере» что-нибудь новенькое узнаю. Тогда уже и докладывать не стыдно будет».
Фрост кивнул:
— Шеф на Охте,— сказал дежурный по управлению.— Убийство и ограбление квартиры…
— Да. Вложить деньги и устраниться.
— Что взяли?
— Нет, нет, — замахал руками Гиббонс. — Не так. Не устраниться — тогда заподозрят. Смерть подстроят вполне натурально. Десять тысяч из твоей доли, и я сделаю это сам ради тебя. Что поделаешь, сейчас такие расценки. Зато просто и аккуратно. Ну, разумеется, деньги нельзя помещать в акции Нетленного Центра. Во что-нибудь другое — в собрание живописи, например.
— Коллекция охотничьих ружей. Тридцать штук.
— Бывают же такие коллекции! — подивился Панин и добавил: — Тридцать ружей не иголка! Какой-то малахольный позарился. Шеф его за сутки разыщет. Вот легкомысленный певец, любимец публики…— он недоговорил. Подумал: «А вдруг он не такой уж и легкомысленный?»
— Мне требуется время, — покачал головой Фрост.
— А если ты умирать не хочешь, — наставлял его Гиббонс, — то можно сблефовать. Не можешь же ты уследить за всем — проскочила книжка, не заметил… и все дела.
Свои «Жигули» Панин припарковал на Манежной площади. С сожалением посмотрел на пыльные, давно немытые бока автомашины. «Подзапустил я тебя, старушка. Потерпи. В воскресенье намою до блеска». Уже сколько раз он мысленно произносил эти слова. Одно воскресенье сменяло другое, а он все ездил на грязной машине. Раньше было проще: на одной из станций обслуживания у капитана был знакомый директор, сосед по лестничной площадке. Панина там знали все служащие станции, и стоило ему подъехать, как мойщик запускал его без очереди. А если кто-то из водителей начинал «качать права», мойщик говорил:
— Видимо, это нечто… — подумал вслух Фрост. — Четверть миллиона…
— Товарищи, оперативная милицейская машина. Можете у водителя проверить документы.
— Не буду темнить, Дэн, — гордо надулся Гиббонс. — Это — настоящая бомба. Пойдет нарасхват. Они рассчитывают на стомиллионный тираж!
Но несколько месяцев назад «номер» с мойкой без очереди не прошел. Взъярившиеся автомобилисты потребовали директора и без особого труда доказали ему и так очевидную истину: милиционер на собственных «Жигулях» такой же водитель, как и все остальные. А если машина у него оперативная, так пусть и моет ее в служебном гараже. Слова «демократия» и «бюрократия» звучали во время того скандала чаще всех остальных.
— Ты неплохо осведомлен.
— Я тебе, Саша, лучше сам буду машину дома мыть,— сказал Панину директор.— И так живу как на вулкане. Видишь, что творится: у каждого — одни права и никаких обязанностей.
— Я их заставил рассказать, — кивнул Гиббонс. — Кота в мешке не покупаем. А куда им было деваться, другого выхода на тебя у них нет.
— Какие вопросы?! — улыбнулся Панин.— Будем бороться с коррупцией и кумовством.
— Да, глубоко же ты влез.
И вот с марта машина ни разу не мыта. «Все, конечно, правильно,— думал Панин.— В глобальных масштабах. Но как не хочется расставаться со своими пустяковыми привилегиями!»
— Ладно, — решился Гиббонс. — Начистоту. Я сказал, будто могу пойти к ним и сказать, что ты не согласился. Но так не выйдет. Если ты не подписываешься, мне туда хода нет. Ты отказываешься и уходишь, а я пускаюсь в бега.
С трудом протискиваясь сквозь плотные ряды ценителей нордовских пирожных и тортов, Панин издали увидел помрежа. Тот стоял в толпе на ступеньках. В руках у него был торт и букетик гвоздик. «Уж не меня ли ждут с цветами? — усмехнулся капитан.— Хуже будет, если к нам присоединится девушка. Не даст поговорить откровенно».
Помреж словно разгадал опасения Панина и, поздоровавшись, сказал:
— Да, побегать тебе придется… — согласился Фрост
— У жены день рождения. Пришел пораньше, постоял за тортом…
«Вот почему он пригласил меня в «Север». Находчивый малый»,— подумал капитан и, показав на вход в кафе, предложил:
Замолчали. К ним прискакала белка, встала на задние лапки, передние прижала к груди и посмотрела своими бусинами.
— Давайте зайдем. Я сегодня без обеда…
— Автор, — заговорил наконец Гиббонс, — утверждает, что Нетленный Центр — фикция, а все его идеи — надувательство чистой воды. Никакой второй жизни нет, такой возможности не существует. А выдумали это лет двести тому назад, чтобы покончить с войнами.
— Я тоже… Проглотил в магазине пару пирожных. В желудке от сладости тоскливо.
— Погоди! — воскликнул Фрост. — Как они собираются это издать?! Они не могут…
Помощник режиссера был совсем не молод, как показалось Панину в театре. В заблуждение вводила фигура, сухая и подтянутая, а мелкие морщинки, испещрившие лицо, и седину капитан не разглядел в полутемном зрительном зале.
Они с трудом отыскали свободный столик.
— Могут, — оборвал его Гиббонс. — Конечно, если бы ты узнал, то мог бы воспрепятствовать, оказать давление и…
— У вас общий заказ? — спросила официантка.
— Да нет, я имею в виду, что это не может быть правдой!
— Заказ общий, счета отдельные.— Панин подмигнул Курносову.— Пусть не думают, что мы друг друга обедами подкупаем, правда?
— А какая разница? — удивился Гиббонс. — Правда или нет, все равно прочтут. Людей заденет за живое. И никакой это не памфлет, у парня — научный подход. Он провел исследования и у него куча аргументов. Все подтверждено документально. Конечно, это может оказаться фальшивкой, только не похоже. За такую книжку любой издатель правую руку отдаст.
— Или четверть миллиона.
Курносов улыбнулся. Когда официантка ушла, он сказал:
— Или четверть миллиона.
— Есть у меня подозрение, что все услышанное вами сегодня в театре — вранье. Леня Орешников ушел от «Арлекинов» потому, что жена главрежа стала его любовницей…
— Мы можем пресечь это сейчас, — прикинул Фрост. — Но как только книга попадет в киоски, ее уже не остановишь. На это рассчитывать нечего. Пропустить такую книгу я не могу. Этого мне не искупить.
Чего только ни ожидал услышать капитан, но не это! Несколько минут они сидели молча. Панин переваривал новость, а Курносов посматривал на него с легкой улыбкой и, не скрывая, наслаждался произведенным эффектом. А потом сказал:
— Но ведь можно обставить так, — напомнил Гиббонс, — что ничего искупать на придется.
— Я почему-то считал, что сыщики умеют прятать свои чувства.
— Даже если и так, — покачал головой Фрост, — они могут устроить ретроспекцию мозга. Сделать отметку, чтобы при оживлении мой мозг прочитали.
Панин даже никак не отреагировал на эту колкость, что случалось с ним редко. «Наверное, он очень не любит главного режиссера,— решил капитан.— А может быть, врет?» И спросил осторожно:
— Кто этим станет заниматься, — сплюнул Гиббонс. — Да в памяти, наверное, и не все сохраняется. Но, если тебя это так волнует, я готов уберечь твое доброе имя. Скажу, что узнал про книгу уже после твоей смерти.
— Вы думаете, что Данилкина знает, где находится певец?
— За отдельную плату, конечно.
— Не играйте со мной в кошки-мышки, товарищ сыщик. Вы не хуже моего знаете, что Орешникова нет в живых!
— Дэн, — расстроился Гиббонс, — ведь ты сам сказал, что мы были друзьями. «За отдельную плату…» Друзья так не говорят. Я бы сделал это по дружбе.
— Да откуда я это знаю! — искренне возмутился Панин.— У нас каждый день кто-нибудь пропадает, а через неделю находится. Посмотрите наши витрины — постоянно висят портреты таких людей!
— Да, еще одно, — вспомнил Фрост. — Кто издатель?
— Почему бы вам не повесить и портрет Орешникова? А можно и старую афишу. Только сделайте надпечатку: «Разыскивается милицией».
— Этого я тебе не могу сказать.
Нет, этот желчный человек совсем не был похож на тихого мямлю — помрежа, пугливо подсовывающего утром в театре капитану лист бумаги с указанием места встречи.
— Но как же я…
— У вас, Вилен Николаевич, плохие отношения с главным режиссером? — спросил Панин.
— Погоди, Дэн, подумай. Немедленный ответ мне не нужен. Давай встретимся ровно через сутки.
— Прекрасные! В нашем театре нет человека, у которого были бы плохие отношения с Данилкиным. Так же, как нет ни одного человека, который, уйдя из театра, сохранил бы с ним дружбу. А я… я просто его ненавижу.
Фрост покачал головой:
Официантка принесла салат и блинчики.
— Сутки мне не нужны. Все решено.
— Не забудьте мороженое,— обратился к ней капитан.— С вишневым вареньем. И кофе.
Потрясенный Гиббонс остекленело вытаращился на Фроста.
— Я мороженого не ем,— сказал Курносов.
— Я навещу тебя. Ты передумаешь. Четверть миллиона! Ты встанешь на ноги!
Они молча принялись за салат. Капитан ел и думал о том, что, если сейчас выяснять отношения между помрежем и Данилкиным, вечера не хватит. Поэтому следует говорить только о самом существенном. Похоже, что эта встреча не последняя.
— Не могу… — Фрост поднялся. — Ты можешь, а я — нет.
Помреж посмотрел на часы.
И он не может, подумал Фрост.
— Кофе и мороженое вам придется доедать в одиночестве. В шесть я должен быть в театре, а перед этим заехать домой.— Он показал глазами на торт и цветы.
Гудение в мозгу утихло, и на его место пришло кое-что похуже — холод испуга.
— Я на машине. Подвезу,— предложил Панин.
— Скажи Маркусу, — начал он было, но передумал. — Нет, не говори ему ничего. Маркус сам разузнает. Он понизит тебя в чине, Джо, не забывай. Поймает как-нибудь…
— Я тоже на машине. Иначе мне было бы не выкроить времени на рандеву с вами.
— Дэн! — возопил Гиббонс. — Ты о чем? Что ты хочешь сказать?!
— Оставьте свой домашний телефон.
— Ничего, — отмахнулся Фрост. — Абсолютно ничего. Но на твоем месте я бы пустился наутек немедленно.
Курносов протянул капитану визитную карточку.
— Вилен Николаевич, откуда у вас такая уверенность, что Орешникова нет в живых?
9
— Мы с Леней были очень дружны. Он хороший парень. Правда. Вся эта его мишура, шумиха, обожательницы — реверансы перед молодежью. Он всегда хотел стать кумиром — и добился этого. А значит, принял их правила. Вы думаете, толпа молодежи в огромном зале пляшет и скандирует, подчиняясь ритму своего кумира на сцене? Нет! Совсем наоборот! Это он принял их правила и следует заданным ими ритмам…
Через полуоткрытую дверь канцелярии Никлос Найт увидел, что в церковь украдкой, почти испуганно вошел человек, обеими руками прижимая к груди шляпу.
Найт ласково улыбнулся — церковь была человеку в новинку, он чувствовал себя неловко и осторожно передвигался по храму, глядя по сторонам так, словно что-то неведомое угрожало ему из темных ниш.
— А если ближе к делу? — перебил капитан.
Но в нем чувствовалось и почтение: казалось, он искал убежища или утешения. И это было непривычно — сюда приходили уверенные в себе люди, твердо знающие, что не найдут тут ничего, заходили, лишь отдавая дань обычаю.
Глядя на этого человека, Найт ощутил, как в глубине души что-то шевельнулось, и нахлынуло чувство, о котором он давно забыл — жажда милосердия, пасторского сострадания.
— Откуда моя уверенность, спросили вы? Да ведь мы все — живые люди. Общаемся, перезваниваемся, сплетничаем. Когда Леонид исчез с Дворцовой площади во время съемок, многие восхищались: «Вот парень! Умеет устраивать скандальную рекламу!» Гадали, где он спрятался. А сегодня друзья забеспокоились…
Пасторское сострадание, вздохнул он. Kому теперь это нужно? Первый раз это чувство пришло к нему еще в семинарии, первый и последний — в жизни оно оказалось лишним.
— У него есть близкие друзья?
Найт осторожно приподнялся и тихо ступил под своды храма.
Курносов посмотрел на капитана с укоризной.
Человек уже дошел до алтаря и, отойдя в сторону, присел на скамью. Прижимая по-прежнему к груди шляпу, он сидел выпрямившись на самом краешке скамьи и глядел прямо перед собой, огни свечей с алтаря мягкими бликами отражались на его лице.
— Татьяна Данилкина позвонила его маме в Лугу. Осторожно выяснила — Леня не приезжал. Звонила в Крым. В Мисхоре дача его приятеля Ветлова из Мариинки. Леонид иногда отдыхает там. Нету! Я позвонил двоюродному брату — тот оказался на гастролях. Есть у него еще одна девица…
Он долго сидел неподвижно, словно не дыша. Найту, стоящему в проходе, показалось, что он уловил боль, скрытую в этом напряженном выпрямленном теле.
Помреж так сказал «еще одна», что Панин понял: связь с Татьяной Данилкиной у певца продолжается.
Потом человек поднялся и, продолжая прижимать шляпу, направился к выходу. За это время — Найт был убежден — ни единый проблеск чувства не промелькнул на мертвенном лице посетителя.
Человек, пожелавший обрести здесь что-то, теперь уходил, ничего не найдя и, возможно, полагая, что не отыщет этого уже никогда. Найт последовал за ним к выходу.
— Я проверил — и у нее Лени не было.
— Друг мой, — мягко произнес Найт.
— Стоп! — сказал капитан.— Не так быстро. Я запишу адреса…
— Будете проверять? Зря. Его нигде нет.
Человек замер и обернулся, страх отразился на его лице.
— Для верности, для верности…— пробормотал Панин, доставая свой потрепанный блокнот.
— Друг мой, — повторил Найт, — могу ли я чем-либо помочь вам?
Он записал адреса матери, «еще одной девицы» — Валентины Полонской, двоюродного брата. Спросил:
Человек пробормотал что-то, но с места не двинулся. Найт подошел к нему.
— А вернулся он с гастролей?
— Вы нуждаетесь в помощи, — сказал он проникновенно. — Я здесь затем, чтобы вам помочь.
— Вернулся. Он ведь тоже поет. В джазе у Бантера. Владимир Бабкин. Бабкин — это его псевдоним. Раньше был Орешниковым, но после того, как Леня пошел в гору, взял фамилию матери и стал Бабкиным. И правильно. Двух Орешниковых для одного Ленинграда многовато.
— Не знаю, — запнулся тот. — Я увидел, что дверь открыта и вошел…
Панин записал телефон брата и наконец решился задать главный вопрос:
— Вилен Николаевич, вы думаете, Данилкин мог убить Леонида? Похитить со съемок?
— Двери всегда открыты.
— Я подумал… Я надеялся…
— Мог. Похитить с киносъемки и утопить в Зимней канавке. Или зарыть где-нибудь.
— Мы все должны надеяться, — изрек Найт. — Все мы веруем.
— В том-то и дело. — Человек взглянул на него. — Я не верю. Как люди обретают веру? И во что они верят?
— Но это же фантастика!
— В вечную жизнь, — сказал Найт. — Мы должны верить в нее. И еще во многое другое.
— А он такой человек! На грани фантастики. Думаете, ему легко жить с Татьяной, зная про ее отношения с Леонидом? Изо дня в день засыпать и просыпаться с ней в одной постели?
Александр поморщился. Не очень-то ему верилось в рисуемую помрежем картину.
— Но ведь она и так есть, — человек неожиданно разразился грубоватым смешком. — Вечная жизнь у нас в кармане. Что в нее верить?!
— Что же он не разводится? Не прогонит ее?
— Не вечная жизнь, — поправил его Найт, — но лишь долгая жизнь. А кроме долгой, есть и другая, лучшая, совершенно иная.
— Вы верите в это, пастор? Вы ведь пастор?
— Вот уж тогда театр погибнет окончательно. После Лениного ухода мы выкарабкались благодаря Татьяне. Она прекрасная актриса. Редкий, по нашим временам, голос. А вы говорите — прогнать!
— Да, пастор. И я верю в это.
— Надо же искать молодых, талантливых.
— Тогда какой смысл в долгой? Не лучше ли…
Курносов посмотрел на капитана, как на наивного деревенщину.
— Не знаю, — покачал головой Найт. — Не могу претендовать на знание. Но и не сомневаюсь в намерениях Господа, допустившего ее.
— Искать? Да он только и делает, что ищет. Но такие, как Леня, на дороге не валяются.
— Но зачем Ему это?
— Я прочитал заметку о вашем театре в «Смене». Странный театр.
— Затем, наверное, чтобы мы более подготовленными встретили ее конец.
— Странный. Эта журналистка молодец. Ухватила главное. Нельзя держать актеров на коротком поводке, играть в большую семью.
— Но они говорят, — усмехнулся человек, — про вечную жизнь. О том, что умирать не придется. Какая же тогда польза от Бога? Зачем тогда еще какая-то жизнь?
— Вам Орешников никогда не говорил, что его преследуют рэкетиры?
— Что же, — рассудил Найт, — возможно. Но ведь это бессмертие может оказаться вовсе не тем, чего мы ждем, и нас ожидает отчаяние.
— Рэкетиры? Известного певца?! Разве такое возможно?
— А вы, пастор, как?
— А разве возможно, чтобы известного певца подстерегал с ножом за углом режиссер?
— Что? Я не понял.
— Какая жизнь нужна вам? Вы полезете в холодильник?
— Возможно,— упрямо сказал Курносов.— Только не с ножом, а с пистолетом.
— Но, собственно…
— У него есть пистолет?
— Ясно, — хмыкнул человек. — Всего доброго, пастор, и благодарю вас за заботу.
— Откуда я знаю!
10
— Толчем воду в ступе,— нахмурился капитан.— У вас нет конкретных фактов. Одни подозрения.
— У меня есть факты. Три года назад произошел такой случай… Леня еще только начинал выходить в «кумиры». Данилкину кто-то из театральных холуев дал наводку, где и в какое время Орешников встречается с Татьяной. Думаете, он побежал бить им морды? Ничуть не бывало! Леня всегда подъезжал на машине к садику на улице Блохина…
Фрост тяжело поднялся по ступенькам, вошел в свою комнату, закрыл дверь и повесил шляпу на крюк. Устало рухнув в старое, протертое кресло, он огляделся по сторонам. Впервые нищета и убожество комнаты бросились ему в глаза. Кровать в одном углу, плитка и шкафчик с продуктами — в другом. Истертый, местами в дырах, ковер едва прикрывал прогнивший пол. Небольшой стол перед единственным окном — здесь он ел и работал. Несколько стульев и узкий комод, открытая дверца платяного шкафа. Вот и вся обстановка.
— У него есть машина? — спросил Панин, мысленно отпустив по своему адресу нелестный эпитет. «Как я мог не поинтересоваться — есть ли и где сейчас находится?!»
Все мы так живем, подумал он. Не я один, миллиарды. Не потому, что нам так нравится, это наша плата за бессмертие.