Слава обвел взглядом салон. Нет, не так: один апостол и две Магдаллы. Вот же дурак. Отпялил бы одну из этих Магдалл на месте и распрощался бы. Стольких проблем удалось бы избежать. Он хотел озлиться на себя, посетовать на собственную дурость, но вместо этого почему-то улыбнулся.

3

– Стой, кто идет?

Голос прозвучал столь неожиданно, что, погруженный в свои мысли, отец Юрий вздрогнул.

– Стой, – предупредил голос нервно. – Стрелять буду.

– Это я, отец Юрий.

– Скажи пароль, – не унимался голос.

– Святые угодники.

– Николай Чудотворец, – отозвался голос.

Из-за кустов вынырнула фигура в рясе с капюшоном. Капюшон закрывал пол-лица, отбрасывал тень и на вторую половину, так что узнать того из братьев, кто особо рьяно подошел к обязанностям караульного было невозможно. Через плечо монаха был перекинут ремень «Калашникова» старого образца. Дуло автомата недвусмысленно смотрело отцу Юрию в брюхо.

«Что-то ты растолстел, отче», – подумалось некстати.

– Что-то вы далеко забрели, святой отец, – донеслось тем временем из-под капюшона. – Посты проверяет отец Алексий, разрешение на выход за предел дает только сам его святейшество наместник. О вашем выходе оповещения не было. Что вы здесь делаете, святой отец?

А в самом деле, что я здесь делаю?

– Прогуливаюсь, чадо, прогуливаюсь. Шел по тропинке в раздумьях о Господе нашем, Его наместнике на земле и его святости. И от дум этих перестал следить за дорогой, забрел далее, чем следовало.

– Гуляйте осторожнее, святой отец. Возле предела не безопасно. Враги Святой Церкви мыслят недоброе против ее адептов.

– Спасибо, чадо. Я учту это и буду осторожен.

– Меня зовут брат Борис.

– Спасибо, брат Борис. Удачного караула тебе.

Отец Юрий неторопливо пошел в обратную сторону. Очень хотелось уйти побыстрее, но для задумчиво гуляющего святого отца самое малое ускорение шага уже выглядело бы подозрительным.

4

– Подойди ко мне, Юрий, – голос наместника Божия звучал глухо.

Наместник ходил в простой рясе с капюшоном. Капюшон закрывал его лицо, которого никто никогда не видел. Именно подражая его святейшеству носили рясы со скрывающими черты капюшонами большая часть братьев и отцов Святой Церкви. Отец Юрий эту манеру отвергал и капюшоном голову не покрывал.

– Я перед вами, ваше святейшество.

– Что ты делал возле предела сегодня утром?

– Я гулял. Задумался и загулялся дальше, чем следовало.

«Откуда он знает? – пронеслось в непокрытой голове святого отца. – Донесли уже? Когда успели? Смена караула только через час».

– Мне было видение, что ты пошел против воли Бога и ноги твои понесли тебя в место, куда ходить нельзя, – словно прочитав его мысли, произнес наместник. – Не следует гулять там, где это делать запрещено, Юрий. Иди, и хранит тебя Господь от предела.

– Ваше святейшество, осмелюсь спросить. – Отец Юрий говорил громко, так, чтобы слышно было всем, находящемся в зале храма. – Зачем создан предел? Неужто Господь наш отгораживает нас от прочего мира?

– Не отгораживает, Юрий. – Наместник так же повысил голос, говорил теперь для всех. – Не отгораживает, а ограждает. Спасает от мира, в котором правит диавол. Разрешено выйти за предел. Господь разрешает покинуть владения Свои и попасть в мир Сатаны. Но не дозволено возвращаться, получив отметину диавола, в чертоги Господни.

Наместник поднялся и воздел руку к небу, а вернее – к высокому потолку храма:

– Пришедшим из-за предела да даруется очищение, – голос наместника гремел подобно громовым раскатам. – Ушедшим за предел да не будет возврата. Господь дарует пришедшим к Нему Свою благодать, но не прощает предательства.

5

Эл проснулась, распахнула глаза и сладко потянулась. Настроение было сносным. Ей снились пальмы, море и бунгало. И он, тот мужчина, которого когда-то знала, потом пыталась забыть, а теперь вот вспоминала все чаще с какой-то ностальгической нежностью. Стремилась к нему.

– С добрым утром, – поприветствовал Вячеслав.

– Почему утром? – не поняла она. – Я что, сутки проспала?

– Нет, это я образно.

– Понятно.

Эл попыталась подавить зевок, но не вышло, потому зевнула, широко распахнув ротик. Вспомнилась старая грубая шутка: когда мужчина зевает, он показывает свою невоспитанность, а когда зевает женщина, она демонстрирует свои возможности.

– А что остальные?

– Анри весь в себе, Жанна тоже молчит. Вообще сомневаюсь, что она умеет разговаривать.

– Было бы о чем с вами говорить, – небрежно фыркнула Жанна с заднего сиденья. – Вот с французом бы я, может, и поговорила. О французской поэзии. Только он не расположен к беседе.

– Было бы, о чем беседовать, – встрепенулся Анри. – Из всей французской поэзии мне больше всего нравится Маяковский. Вот, например: «Я люблю смотреть, как умирают дети. Вы прибоя смеха мглистый вал заметили за тоски хоботом» Или: «жопа белая метр на метр, как витрина ларька продовольственного. И если б был у меня х…» [1]

– Хорош уже, – перебил его Слава.

– Ну вот, – хмыкнул Анри. – Только начинаешь стихи читать, как тебе рот затыкают. Дядька, ты не прав. И вообще, не знаю, кто тут как, а француз хочет жрать. Эй, сопровождение, скажи, как гид иностранцу, есть тут где-то населенный пункт с забегаловкой типа «быстро схавал невесть что и пошел, пока не обдристался».

– Там за лесом бывшая военная часть. В ней байкерня теперь тусуется, – отозвалась Жанна. – В бывшей части бывший чипок. В нем помимо наркоты и бухла, кажется, можно и съесть что-то. Если через лес проехать сможем, то через полчаса поедим.

– Дорога через лес есть? – спросил Слава.

– Есть, но плохая. Можно сказать, что и нету вовсе. Съезд на грунтовку через пару километров.

– Ты ее знаешь? Ездила по ней?

– И ездила, и ходила, но это было давно.

– Хорошо.

Слава притормозил, остановил машину у обочины и повернулся к Жанне.

– Садись за руль, до этой «бывшей части» повезешь нас ты.

6

Дорога, что петляла через лес, могла быть названа так лишь с очень большой натяжкой. Скорее, это была колея, местами размоченная дождем до грязных хлюпких луж. Впрочем, лужи хоть и с грязным чавканьем, но проезжались без запинок.

Жанна и впрямь хорошо знала эти места. И неплохо водила машину, что Слава не постеснялся отметить вслух.

– Если бы кто-то лет двадцать назад сказал мне, что я вообще когда-нибудь буду водить машину, я бы, наверное, посмеялась, – улыбнулась она, но рулила дальше с чувством собственного достоинства, весьма довольная похвалой.

Военная часть появилась минут через двадцать. Деревья стали редеть, грунтовка уперлась в раздробленный асфальт. А уже асфальтовая дорожка привела к старым металлическим воротам.

Одна воротина, погнутая и ржавая, висела наперекосяк, закрывая половину дороги. На этой створке отчего-то была изображена такая же облезлая, как и сами ворота, красная пятиконечная звезда. Вторая створка проржавела окончательно и валялась рядом под старыми серебристыми елками.

– Это и есть то место?

– Да. – Жанна остановила машину чуть в стороне. – Вылезайте, дальше пешком. Местные жители если что-то с мотором на колесах и воспринимают, то никак не «фольксваген». Въедем на машине, а не на байке, могут камнями закидать. Или еще чего похуже.

– А если пешком? – поежился Анри. – Не закидают?

– Не, тот, кто пешком, в их понимании материал неохваченный, а тот, кто на машине, – материал испорченный. Разницу ощущаешь?

Француз кивнул. Слава захлопнул дверцу машины:

– Ну, что дальше?

– Дальше за мной, туда, – Жанна махнула рукой в сторону ржавых воротин. – Только постарайтесь вести себя корректно. И не ляпните чего лишнего.

– А то что? – усмехнулась Эл. – Изнасилуют?

– Тебя, может, и изнасилуют, – вполне серьезно ответила Жанна, окинув девушку оценивающим взглядом. – А так… Тут одного привязали к двум мотоциклам, за ноги привязали и разорвали.

– Как? – наигранно испугался француз.

– Пополам, – ответила Жанна мрачно. – Впрочем, если хочешь узнать как, можешь отпустить пару шуток в адрес чьего-нибудь мотоцикла. Остальным наука будет.

– Что значит «остальным»?

– А то и значит, что тебе уже будет все равно. Мертвым знания ни к чему.

Анри хотел ответить на это еще что-то, но Слава поспешил закончить перебранку:

– Хорош ля-ля разводить. Пошли уже.

Автоматчица молча кивнула и потопала вперед, за ней двинулся Слава, следом Эл и сутенер. Француз как-то странно поеживался и озирался. Видимо, представил себе, что происходит с сутенерским достоинством, если оно становится центральной точкой натяжения между двумя металлическими вместилищами большого количества лошадиных сил.

За воротами оказался пустырь. Здесь все поросло травой, там и тут громоздились кучи разнообразного мусора.

– А где же байкеры? Забросили это место и подались на новые хлеба? – поинтересовался Вячеслав, оглядевшись.

– Нет, просто мы зашли со стороны помойки. Основной подъезд там, – Жанна махнула рукой в сторону. – Там же и жизнь кипит.

– Так чего бы нам не заехать оттуда?

– Хочешь остаться без машины? – вопросом на вопрос ответила та.

Дальше шли молча. Жанна только иногда останавливалась и указывала направление. Вскоре появились бараки, а за ними стали тут и там возникать патлатые тетки и бородатые мужики в кожаных куртках и большом количестве понавешенного на них бряцающего железа.

Бывший чипок оказался совсем уж на задворках. На дверях его красовалась надпись: «ВИШНЕВЫЙ СЭД». Чуть ниже мелко было приписано: «Сиди, пей, кушай, папу-маму слушай». В слове «Сиди» первая «И» была кем-то переправлена на «Э».

– У забегаловки хозяин, видать, сменился опять, – нахмурилась Жанна.

– Почему? – встрепенулся Слава.

– Потому что раньше это называлось «Jerry Crazy Bike». И хозяйка у него была такая мелкая блондинистая тетка с шилом в заднице. Ладно, пошли. Даже если хозяева и поменялись, поить и кормить здесь вряд ли перестали.

Жанна распахнула дверь, шагнула вперед. Остальные втиснулись следом. Вошедшая предпоследней Эл окинула взглядом зал и вдруг взвизгнула, словно пятнадцатилетняя соплюшка:

– Сэдик! Солнце! Сто лет тебя не видела!

Сэдик, вальяжный полный мужик в косухе с ухоженными, собранными в толстый хвост длинными седыми волосами, улыбаясь во всю морду вышел из-за стойки.

Нора Робертс

7

Ангел Габриеля

Сэд оказался новым хозяином заведения. Отсюда и название «ВИШНЕВЫЙ СЭД».

– Вишневый, потому что самым большим спросом пользуется моя вишневая настойка. Это такой эксклюзив, скажу я вам, – объяснил радушный хозяин.

Эл он знал давно и, видимо, более чем хорошо, потому что от платы отказался, велел располагаться и вскоре вернулся с кучей разнообразных напитков и закусок.

Говорил Сэд много, шумно и с удовольствием. Причем все речи его выглядели давно отработанными, обдуманными и обкатанными. Будто бы он долго собирался с мыслями, формировал свое мнение на каждый вопрос, потом долго готовил речь и, уже успев ее отработать перед слушателями, теперь работал на публику. Эдакий театр одного актера.

Глава 1

– Мне свобода эта анархическая даром не нужна была, – говорил Сэд. – Я свободен с тех пор, как первый байк себе собрал. Знаешь, когда было? Тебя еще на свете не было. Человек, который хочет свободы, найдет ее для себя лично при любом режиме. Если, конечно, не станет против этого режима переть. А объявление свободы для всех и ото всего – это, судари мои, бардак. Воля вольная. Тут тебе и «Гуляй рванина», и «Бей жидов и комиссаров», и «Всех убью, один останусь», и «За нами хоть потоп».

Проклятый снег! Гейб напряженно щурил глаза и проклинал все на свете, вынужденный включить вторую передачу понизить скорость джипа до пятидесяти миль в час.

– И это, по-твоему не свобода? – заинтересовался Анри.

– Нет, и никогда ею не была. Это разруха. Помните, что Преображенский у Булгакова говорил?

Сквозь неистово мотающиеся по ветровому стеклу «дворники» Гейб видел лишь сплошную белую стену. Настоящая зимняя страна чудес!

Эл не поняла о ком речь, зато ее спутники, что постарше, видимо, поняли. Анри хмыкнул, Вячеслав сохранил внешнее спокойствие. А Жанна так просто вылупилась на седого байкера:

Снег падал огромными хлопьями, с глухим стуком, словно кто-то кулаками бил по корпусу машины.

– ЧТО??? Ты еще и про Булгакова знаешь? Откуда?

«Нет, не буду пережидать этот ураган», — подумал он, медленно заворачивая за поворот. За шесть месяцев он очень хорошо изучил эту узкую, извилистую дорогу и мог вести машину почти на ощупь, но новичку рисковать в такую погоду он бы не посоветовал. Даже сейчас плечи и затылок у него были напряжены до предела. Весной снега Колорадо так же коварны, как и в разгар зимы, и снегопады могут продолжаться часами, а то и сутками. Похоже, этот снегопад был сюрпризом для всех: и для постоянных жителей, и для туристов, и даже для национальной метеорологической службы.

– От верблюда, – усмехнулся Сэд. – У меня, между прочим, в свое время два высших образования было.

Тут уже не выдержал Слава и заливисто присвистнул.

Ему оставалось ехать всего пять миль. Потом можно будет разгрузить джип, растопить камин и насладиться апрельской бурей, сидя в своей уютной хижине, попивая горячий кофе и ледяное пиво.

– Вот тебе и «фьюить», – усмехнулся байкер. – При президенте еще дело было. Тоже тогда никто не верил, заходит эдакое волосатое в коже и похваляется двумя вышками. А у народа почему-то хаер и косуха с серьезным человеком не ассоциируются.

Джип, как танк, с трудом поднялся на небольшую горку, и Гейб обрадовался, узнавая привычные места. Пусть из-за неожиданного снегопада путь в двадцать миль из города до дома и занял в три раза больше обычного времени, но в конечном счете он уже почти у пели.

– Да уж, – поддакнула Жанна.

Дворники работали вовсю, расчищая ветровое стекло.

– Это от комплексов и зажатости, – заявил Сэд. – Вгоняют люди себя в рамки, сами ограничивают свою свободу. Потому когда появляется человек свободный от рамок, предрассудков и комплексов, они не воспринимают его серьезно. Вообще, солидный и серьезный человек – это тот, кто оградил себя наибольшим количеством разнообразных рамок. Всякие дурацкие правила, воспитание, этикет. Пиджак носить так, галстук вязать эдак, носки белые не надевать под костюм. А наденешь не дай бог что-то не так – и все, признак дурного тона. Кому, на хер, нужен этот тон? По всем правилам повязанный галстук, может, и добавляет солидности, но не прибавит мозгов.

Секунды белого прозрения сменялись секундами белой слепоты. При таких темпах к ночи может намести до двух футов снега. Гейб утешал себя, что успеет добраться до дома задолго до этого, хотя воздух в джипе уже накалился от его ругательств. Если бы вчера он, заработавшись, не потерял счет времени, то успел бы запастись продуктами и сейчас плевал бы на непогоду.

Сэд опрокинул стакан с виски и смачно крякнул.

– Это раньше, – задумчиво произнесла Жанна. – Сейчас солиднее выглядит тот, у кого пушка увесистее.

Дорога делала крутой поворот, и Гейб вел машину осторожно. Вообще-то он не любил медленную езду, но зимой на горных дорогах вел себя как образцовый водитель.

– Ты не права, – поправил ее Слава категорично.

Ограждение, установленное вдоль поворота, было достаточно крепким, но под ним торчали безжалостные скалы. Гейб не волновался, что совершит ошибку и не впишется в поворот, ведь джип был крепок как скала, его беспокоила мысль о тех, которые тоже пробирались по этому ущелью на север или на юг. На таком повороте, да при такой видимости долго ли не справиться с управлением, перевернуться набок и перегородить дорогу.

– Поясни? – встрепенулась автоматчица.

Ему нестерпимо хотелось закурить, но он крепко сжимал руль обеими руками. Эта роскошь подождет. Еще три мили.

– Не буду. Просто ты не права и все.

– Спокойно, тетенька, – одернул Анри взвившуюся было Жанну. – Вы оба не правы. И дядька-байкер не прав.

Напряжение в плечах начало проходить. Более чем за двадцать минут в пути он не встретил ни одной машины и; похоже, не встретит. Все здравомыслящие люди предусмотрительно отсиживаются дома. Он уже начинал чувствовать близость дома. Хорошо. Радио орало о заблокированных дорогах и отмененных работах. Гейба всегда поражало, что люди планируют на определенный день так много встреч, обедов, концертов и репетиций.

– Почему это?

Но такова природа человека, размышлял он, планировать совместные поездки, пусть даже только для того, чтобы продать партию пирожков и печенья. Гейб предпочитал одиночество. По крайней мере, пока.

Вопрос прозвучал дружным хором, что слегка разрядило обстановку, заставило спорщиков улыбнуться.

Иначе он не купил бы этот домик и не жил бы в нем последние шесть месяцев.

– Извольте по порядку, – отозвался француз легко. – Вот ты, тетька, скажи, у твоей сумасшедшей ба… То есть у этой… Юлии Владимировны… Так у нее оружие при себе когда-то было?

Одиночество давало ему свободу мыслить, работать, жить в покое.

– Она берет другими вещами, – с большей горячностью, чем требовалось, заговорила Жанна. – И оружие за нее держат другие.

И он пользовался всеми этими преимуществами.

– Во-от, – улыбнулся Анри. – Значит, в своем утверждении насчет того, что бал правит крупнокалиберное оружие, ты не права. Теперь ты, дядька, – француз ткнул пальцем в байкера. – Любая тусовка по интересам, ставящая себя вне рамок и даже поставленная обществом вне рамок, все равно попадает в рамки. Если конкретный отдельно взятый коридор назвать «нет коридора», то фактически коридор там все равно будет. Раз уж ты такой начитанный, вспомни Одиссея с циклопом. Если он назвался «Никто», это не значит, что на самом деле его не было.

Увидев или, скорее, почувствовав, как дорога пошла на подъем, он облегченно вздохнул. Это последний подъем перед поворотом к дому.

– То есть, иначе говоря, – задумчиво произнес байкер, – ты хочешь сказать, что самое неформатное движение попадает под наиболее ужесточенный формат?

Осталась всего миля. Его напряженное, сосредоточенное лицо расслабилось. Оно не было особенно красивым. Слишком худое, слишком заостренные черты, его нельзя было даже назвать особенно приятным. К тому же нос остался чуть скошенным на сторону после бурной ссоры с младшим братом в детстве. Но Гейб не таил на него зла.

– Умница, – разулыбился француз. – Хошь поцелую?

Он забыл надеть шапку, и длинные белокурые, не причесанные, а лишь наскоро приглаженные пятерней волосы ниспадали на воротник парки. Темно-зеленые глаза щурились, ослепленные снегом.

– Девок целуй, – весело отозвался байкер.

Пока шины свистели по заснеженному асфальту, он взглянул на одометр, отметил, что до поворота к дому осталось четверть мили, и снова принялся глядеть на дорогу. Именно тогда он увидел встречную машину, явно потерявшую управление и идущую прямо на него.

– Ну, а ты, беспредельщик, – подытожил Анри, – просто не прав, и все. Объяснять не буду.

Гейб даже не успел выругаться. Он резко повернул руль вправо, в то время как встречная машина, казалось, пыталась справиться с заносом.

Славе объяснять было и не нужно, намек он понял прекрасно. Зато Жанна посмотрела на француза благодарно.

Сэд заржал и поднялся из-за стола:

Джип плавно пронесся по снегу, засыпавшему обочину, опасно повернулся и резко затормозил. Гейб пережил несколько неприятных мгновений, думая, что сейчас перевернется, как черепаха. Затем ему ничего не оставалось, как только сидеть, смотреть и надеяться, что другому водителю повезет так же.

– Веселые вы ребята, и пить с вами одно удовольствие. Пойду-ка я еще выпивки принесу.

Встречная машина преградила ему путь.

Прошло всего несколько секунд, но Гейб успел подумать, каким сильным был бы удар, если бы эта машина врезалась в него. Наконец водителю удалось выровнять машину. Когда между ними оставался только фут, она резко затормозила, развернулась во избежание столкновения и беспомощно заскользила к ограждению.

8

Гейб включил запасные тормоза и вылетел из джипа, когда машина налетела на металл.

Как только Сэд ушел, за столом воцарилось молчание.

– Объясни для бедной проституточке, – нарушила тишину Эл, – в чем же он все-таки не прав?

Он бы упал лицом, но ботинки удержали его, пока он несся по дороге. Прогремел удар… еще удар… правая сторона капота выпятилась вперед, а складной верх над пассажирским сиденьем сжался, как меха аккордеона. Гейб поморщился, представив себе, что произошло бы, если бы автомобиль ударился об ограждение стороной водителя.

– Во-первых, – демонстративно загнул палец сутенер. – В своей категоричности. Максимализм простителен сопливому юнцу, но не взрослому мужику. Во-вторых…

Пробиваясь сквозь снег, он сумел подобраться к покалеченной машине. Перед его взором предстала фигура, скорчившаяся над рулем, и он дернул дверцу. Она не открылась. У него душа ушла в пятки. Он принялся стучать в окно.

Второй палец француза сложился, прижимаясь к ладони.

Фигура пошевелилась — это была женщина с густой копной светло-пшеничных волос, рассыпавшихся по плечам темного пальто.

– И во-первых, и во-вторых, и во всех остальных, – перебила его Жанна. – Он не прав в том, что до сих пор держит нас в неведении относительно цели нашей поездки.

Он увидел, как она подняла голову и сняла лыжную шапочку. Потом повернулась к окну и уставилась на него.

– Я уже говорил, – отозвался Слава. – Я ищу президента. Кроме того, я никому не навязывался. Так что претензии не принимаются.

Женщина была белой как мрамор. Даже губы у нее побелели.

– Да я не в претензии, – смутилась Жанна. – Я просто интересуюсь. На хрена тебе бывший?

Слава на мгновение задумался, потом заговорил тихо, но горячо и уверенно:

Радужные оболочки больших темных глаз почти почернели от шока. И она была красива, потрясающе, головокружительно красива! Глазом художника он отметил намек на ромбовидное лицо, выдающиеся скулы, полную нижнюю губу. Но он отбросил эти мысли и снова застучал по стеклу.

– Ты видишь, что происходит?

Жанна завертела головой по сторонам, и Вячеслав тут же поправился:

Она заморгала и замотала головой, словно пытаясь немного встряхнуться. Когда состояние шока прошло, он увидел ясные голубые глаза, полные тревоги. Она быстрым движением опустила стекло.

– Не в кабаке, а вообще. Последние пятнадцать лет. Ты помнишь, что было прежде? И я помню. И я не понимаю, как и этот байкер-философ, я не понимаю, зачем нужно было все это устраивать.

— Вы ранены? — спросила она прежде, чем он успел что-либо сказать. — Я вас ударила?

– Что еще? – задумчиво поинтересовалась Жанна.

— Нет, вы врезались в ограждение.

– Еще? Еще я не понимаю, как при всей этой разрухе что-то может существовать, функционировать и развиваться. Взять хоть твою Юлю Владимировну. Откуда электричество? Откуда производство? Откуда, наконец, какой-то прогресс, если все мертво?

— Слава богу! — Она на минутку откинулась на сиденье. Губы у нее были сухими, как пыль. А сердце, хотя она уже овладела собой, бешено колотилось. — Я начала скользить, спускаясь с горки. Я думала… я надеялась… что мне, может быть, удастся как-то справиться с ситуацией. А потом увидела вас и поняла, что столкновения не избежать.

Анри сидел и слушал все это с мрачной миной, периодически прикладывался к фляжке с водкой, которая стояла на столе нетронутой. Водку, кроме француза, отчего-то никто пить не стал. Зато сам сутенер хлестал прямо из горла без всякого стеснения.

– Еще, – потребовала Жанна.

— Так и было бы, если бы вы не свернули к ограждению. — Он снова глянул на перед ее машины. Ущерб мог быть и хуже, значительно хуже, если бы она ехала хоть немного быстрее… Впрочем, что толку размышлять? Он снова повернулся к ней и принялся искать на ее лице следы контузии.

– Еще мне интересно знать, – распалился Слава, – что происходит за границей бывшей России. Там то же самое? Или нет? И почему никто оттуда не суется сюда? И можно ли отсюда попасть туда? Еще мне любопытно было бы знать, когда все это кончится. И кто положит этому конец.

— Вы в порядке?

Слава выдохся и замолчал. Эл сидела притихшая, словно мышь. Француз снова приложился к фляге, громко глотнул пару раз.

— Да. Думаю, да. — Она снова открыла глаза и попыталась улыбнуться ему. — Простите! Я, наверное, вас не на шутку напугала?

– Все? – спокойно спросила Жанна.

— По меньшей мере. — Но страх уже прошел. — Какого черта вы здесь делаете?

– Для начала достаточно.

Подавляя желание выругаться, она отстегнула ремень безопасности, сделала несколько долгих, глубоких вдохов и успокоилась.

– Не надо так агрессивно. Послушай теперь меня, только спокойно. В свое время я тоже рвалась к бывшему. Не с вопросами, а с желанием его прикончить.

— Я, наверное, не туда повернула из-за этого снегопада. Я хотела попасть в Лоунсом-Ридж и устроиться там на ночлег. Это ближайший город, и я боялась переезжать через перевал. — Она посмотрела на ограждение и содрогнулась. — Вот и все. Ума не приложу, что теперь делать с машиной? Как ее вытащить?

Эл вздрогнула, но никто не обратил на проститутку внимания.

— Не сегодня.

– У меня были причины убить его. По счастью, я вовремя встретила Юлию Владимировну. Мы говорили. Сперва у меня пропала ярость и возникли вопросы. Позднее она убедила меня в том, что ответы на эти вопросы меня не обрадуют и лучше мне жить в неведении, тем более что можно жить спокойно и счастливо в одном из мирков, возникших на останках бывшего государства.

Гейб, нахмурившись, засунул руки в карманы. Снегопад все продолжается, на дороге никого, и вряд ли кто-то появится. Если он развернется и уедет на своем джипе, оставив ее на произвол судьбы, она до смерти замерзнет прежде, чем подоспеют спасатели или снегоуборщики. Как бы ему ни хотелось снять с себя ответственность, он не может оставить женщину одну на дороге в такую метель.

– Меня она не убедила, – оборвал Вячеслав.

— Самое лучшее, что я могу сделать, — это взять вас с собой. — В его голосе не было ни радушия, ни дружелюбия. Да она ничего подобного и не ожидала. Он сердит и раздражен из-за того, что в него чуть не врезались и доставили ему серьезные неприятности, и это вполне естественно.

– Что ж, – задумчиво протянула Жанна. – Тогда я знаю, зачем она отправила меня с тобой. Я знаю, где искать президента.

— Простите.

Слава подскочил, словно ему на колени чашку только вскипевшего чая опрокинули.

Он пожал плечами, поняв, что нагрубил.

– Где?

— На вершине холма поворот к моему дому. Вам придется оставить вашу машину и поехать на моем джипе.

– Сядь и успокойся, – посоветовала Жанна. – Мы не одни.

— Я буду вам очень признательна. — Мотор был выключен, окно открыто, и ее начал пробирать холод. — Прошу прощения за то, что стану вам обузой, мистер…

К столику направлялся довольный Сэд с очередным подносом.

— Брэдли. Гейб Брэдли.

9

Француз все-таки нажрался. Впрочем, Слава тоже был далеко не трезв, однако выволокший его из-за стола сутенер едва держался на ногах.

— А я Лора. — Она повернулась, чтобы выбраться из машины. — У меня в машине чемодан, и если бы вы мне помогли…

– Слушай, дядька, – пьяно покачиваясь, начал Анри, когда они вышли на улицу. – Слушай. Я только тебе скажу. У меня ничего и никого не осталось. Я все потерял. Я всю жизнь теряю, дядька. Это больно, дядька, очень больно. Вся моя жизнь – это боль. Я все, что мог, растерял, все, что любил, все, чем жил, дядьк. Ты меня понимаешь? Нету у меня ничего и никого. Нету. Вот только ты, эта шлюшка, да язва с автоматом – и больше никого. Ты мне поверь, дяденька, поверь, пожалуйста. Никого. Вся моя жизнь – это вы. Вот не станет вас и жизни во мне не останется. Я за вами куда хошь пойду. Я за вас… Веришь?

Гейб взял ключи и зашагал к багажнику. «Эх, — думал он, — если бы я выехал всего на час раньше, то сейчас уже был бы дома и один!»

– Верю, – отозвался Слава.

Чемодан был небольшим и далеко не новым. Леди с одним только именем путешествует налегке, подумал он, извлекая чемодан из машины. Что толку сердиться и раздражаться на нее? Если бы ей не удалось так удачно затормозить, она обязательно столкнулась бы с ним, и тогда им обоим сейчас, вероятно, понадобился бы врач, а не чашка кофе и сухие башмаки.

– Тс-с-с, ты сейчас, дядьк, молчи. Не надо ничего говорить. Я сам все скажу. Я вас полюбил почти, потому что любить мне больше некого и нечего, а вы люди хорошие, хоть и проститутки-беспер… бесп… беспредельщики. Я весь в вас, дядька. Весь. И если вас нет для меня, то больше и меня нету. Где Анри? А? Нету! Был француз, да весь вышел. Так ты пообещай мне, дядьк. Пообещай, что не предашь меня. Я тебе и так верю, потому что без веры даже беспредельщик жить не может. Но только ты пообещай для душевного покоя.

Решив быть вежливым, Гейб повернулся и предложил ей пройти в джип. Она стояла и смотрела на него, а снег падал на ее непокрытую голову. Именно тогда он увидел, что она беременна, да еще на очень позднем сроке.

Вячеслав посмотрел на сутенера серьезно. Странно, почему самые искренние признания, самые глубокие душевные излияния со стороны выглядят фарсом, клоунадой, напыщенно-пафасным идиотизмом?

— О господи! — вырвалось у него.

Он молча достал пистолет и без сожаления протянул французу:

– Никогда, – сказал тихо. – Пользуйся пушкой, но один патрон держи про запас. Если нарушу слово, он мой. Так вот возьмешь и пристрелишь. Договорились?

— Мне действительно очень жаль, что я доставляю вам столько хлопот, — начала Лора. — И я хочу заранее поблагодарить вас за то, что вы согласились приютить меня. Если вы позволите мне позвонить из вашего дома и вызвать эвакуатор, может быть, тогда удастся все быстро привести в порядок.

Анри молча смотрел на пистолет, даже протрезвел, казалось. Потом осторожно протянул руку. Оружие было тяжелым и холодным. Как бремя клятвы, подумалось ему. Он взвесил пистолет на руке, потом бережно спрятал. Вместе с пистолетом пришло ощущение того, что приобрел что-то. Не в материальном, но в моральном плане.

Он не слышал ни слова из того, что она говорила. Ни одного. Все его внимание было приковано к вздувшемуся животу под темным пальто.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? Вы не сказали мне, что вы… Вам нужен доктор?

Француз поглядел на Вячеслава, тот стоял до тошноты серьезный. Анри не сдержался и рассмеялся в голос, легко и жизнерадостно.

— Со мной все в порядке. — На этот раз она улыбнулась во весь рот. — Правда. Ребенок не пострадал. Вероятно, он немного испугался, судя по тому, как он брыкается, но мы едва почувствовали удар. Машина ведь не протаранила заграждение, а застряла в нем.

– Эх ты, дядька, – ткнул Славу в плечо кулаком. – А еще беспредельщик.

— Вы могли… — Что? — подумал он. — Обо что-нибудь удариться.

10

— Со мной все в порядке, — повторила она. — Я была пристегнута ремнем, а снег, хотя из-за него все и случилось, смягчил удар. — Заметив, что он до сих пор не верит ей, она повернулась к нему покрытым снегом лицом. Он видел, что ее пальцы в тонких кожаных перчатках, отороченных шелком, онемели от холода. — Обещаю вам, что не стану рожать посреди дороги… если вы не собираетесь задерживаться здесь на несколько недель!

Она была в порядке… он надеялся. А от ее улыбки он почувствовал себя идиотом. Решив поверить ей на слово, он протянул руку.

Хозяин не спал. Стоило только закрыть глаза, как его захлестывала страшная живая тьма. Она была непроглядной, но в ней, он точно знал это, кто-то склизко шевелился. Кто-то огромный, страшный, необъятный и непостижимый. Эта тьма пугала хуже, чем в детстве. От нее накатывал такой леденящий ужас, что он тут же открывал глаза.

— Позвольте мне помочь вам.

Слова, простые слова пронзили ее до самого сердца.

Ему было холодно. Била дрожь. И от ледяной, словно ужас, стужи в жаркую летнюю ночь не спасали ни теплое одеяло, ни потрескивающий березовыми поленьями камин.

Сколько бы раз она их ни слышала, всегда рассчитывала только на себя.

Он повернулся. Рядом подремывал араб. Впрочем, под взглядом хозяина он тут же проснулся.

Гейб не знал, как обращаться с беременными женщинами. Может быть, они хрупкие? Хотя, если учесть, через что им предстоит пройти, все как раз наоборот. Но сейчас, столкнувшись с одной из них, он боялся, что она развалится от одного прикосновения.

Аннотация

– Мамед, – позвал бывший президент.

Помня о скользкой дороге, Лора крепко держала его за руку, когда они направились к джипу.

— Как здесь красиво, — сказала она, когда они подошли к машине. — Правда, должна признаться, я предпочитаю смотреть на снег из теплого помещения. — Она глянула на высокую ступеньку под дверцей джипа. — Наверное, вам придется меня немного поддержать. Я не так проворна, как прежде.

– Да, хозяин.

Габриела – настоящая, а не сказочная принцесса. Ее отец – монарх небольшого прекрасного княжества Кордина, в котором кипят нешуточные страсти и зреют гнусные интриги. Жертвой их и становится Габриела. Чудом спасшаяся от похитителей, она теряет память, и, чтобы оградить дочь от повторного нападения, князь Арманд приглашает во дворец в качестве телохранителя близкого друга семьи Рива Макги. Верный чувству долга, Рив соглашается на эту роль, не ведая, что уготовила ему судьба…

Гейб положил в машину ее чемодан, раздумывая, как бы половчее схватить ее.

Что-то бормоча себе под нос, он засунул одну руку ей под локоть, а другую под бедро. Вопреки его ожиданиям Лора скользнула на сиденье почти без затруднения.

– Скажи мне, ты выслушаешь еще одну мою исповедь?

Посвящается Марианне Уилман,
— Спасибо.

– Я готов, хозяин. Я весь – одни сплошные уши. Вы хотели рассказать еще о семье?

Он что-то проворчал, захлопнул дверцу и сел за руль. Немного поманеврировав, они с минимумом усилий выехали на дорогу.

потому что она любит и понимает сказки.
– Нет.

Надежный джип начал подниматься в гору. Они ехали довольно медленно, и Лора разжала руки, которые, наконец, перестали дрожать.



– Тогда о чем?

— Я не знала, что здесь кто-то живет. Если бы знала, то уже давно попросилась бы к кому-нибудь на ночлег. Вот уж не думала, что в апреле бывают такие снежные бури.

– Не знаю. – Хозяин поежился. – Мне холодно и страшно, Мамед. Мне темно, холодно и страшно.

Королевский роман

— У нас они случаются и позже. — Пока что он молчал. Он уважал чужую частную жизнь так же ревностно, как и свою. Но обстоятельства были необычными. — Вы пустились в дорогу одна?

– Для человека, которому достало воли так нагнуть страну и так попрактиковать Камасутру, ты что-то слишком слаб, хозяин.



— Да.

– Я всегда был слаб, дорогой мой. Мной всегда играли. Сперва свои, которые поставили меня на этот пост. Потом чужие, которые подтолкнули меня к реализации этой анархистской идеи. Я задаюсь вопросом, Мамед. Кто виноват в том, что произошло? Кто? Те, первые? Или эти, вторые?

Пролог

— А не рискованно ли это в вашем положении?

– Вы хотите честный ответ, или тот, который будет приятен? – ровным тоном спросил араб.

Она не знала, почему бежит. Одно было абсолютно ясно – останавливаться нельзя. Если перестанет бежать – пропала. В этой безумной гонке были только начало и конец.

— Я планировала через пару дней быть в Денвере. — Она коснулась рукой живота. — Мне осталось еще шесть недель. — Лора глубоко вздохнула. Доверяться ему рискованно, но у нее не было иного выбора. — Вы живете один, мистер Брэдли?

– Честный, Мамед, только честный.

Надо успеть убежать как можно дальше. Инстинкт гнал ее прочь, дальше от преследователей, чтобы расстояние между ними росло – расстояние между ней и… темместом, откуда она начала бег.

— Да.

– Тогда виноват ты, хозяин.

Она промокла до нитки, потому что дождь лил не переставая, но больше не вздрагивала ни от ударов грома, ни от ослепительных вспышек молний. Она больше не боялась темноты и грозы. Но тем не менее страх липкой лапой сжимал сердце и гнал ее дальше, хотя все клеточки усталого тела просили пощады, умоляли свернуть с дороги, найти теплое сухое место и затаиться там.

Бывший президент приподнялся на локте и тут же рухнул обратно. Глаза его тупо немигающе смотрели в потолок.

Пока он поворачивал на узкую, заснеженную дорожку, она попыталась получше рассмотреть его. Во всяком случае, она надеялась, что под белым снегом скрыта дорожка.

Она не знала, где находится, не знала, откуда бежит. Не помнила этих мест, где росли высокие прямые деревья, стволы которых с одной стороны были оголены ветром. Шум грохочущего поблизости моря тоже не вызывал в памяти ничего, как и запах мокрых травы и цветов, которые ломались под ее ногами.