– Почти сутки физического времени – не шутка, – поддержала Нина. – А вдвоем куда легче. Сможешь отдохнуть, когда он будет сидеть за пультом.
Барабаны за окном смолкли, оркестр начал бравурный \"Коронационный марш Наполеона 1804 года\".
– Слишком много рестов надо иметь для такого удовольствия, – не удержавшись, пробормотал Колин.
- Музыка господина Лезюера, - машинально напомнил Бертье, даже не ожидая вопроса от императора.
Он снова перехватил обращенный на него взгляд Юры и опустил глаза; говорить этого, конечно, не следовало: дважды за один проступок не наказывают.
– Шучу, – сказал он и взглянул на часы. – Ого! Время! – Он кивнул Юре: – Пошли! Ну, так вы здесь… осторожнее с энергией. Маяк проверьте – вдруг в шахте окажется еще чья-нибудь экспедиция, будет проходить мимо. Только если вас подберут – оставьте здесь вымпел суток на трое, на это хватит одной батарейки. Что, мол, с вами все в порядке. – Он умолк и подумал, что сказал, кажется, все. Или нет? – Да, лишнее сразу же дехронизируйте. – Он кивнул в сторону выброшенных из машины вещей. – Нечего тратить энергию на всякую рухлядь.
- Крикните им в окно, чтобы убирались подальше... Ночь была проведена неспокойно. Утром Наполеон велел звать к себе маршалов и генералов. Они срочно явились.
Теперь, кажется, сказано было уже окончательно все. И, однако, оставалось ощущение, что разговор не закончен. Все словно ждали чего-то… Тогда Колин пробормотал:
– Ну ладно. Ну все. Значит, в случае чего…
Губы всех шевельнулись одновременно, беззвучно прощаясь.
- Я, - сказал император, - сделал, кажется, все, чтобы принудить азиатов к миру. Я унизил себя до того, что дважды посылал в Петербург вежливые письма, но ответа не получил. Моя честь не позволяет мне далее сносить подобное унижение. Пусть Кутузов сладко дремлет в Тарутине, а мы сожжем остатки Москвы, после чего двинемся на... Петербург! Если Александр не пожелал заключить мир в покоях Кремля, я заставлю его расписаться в своем бессилии на берегах Невы. Но мои условия мира будут ужасны! Польскую корону я возложу на себя, а для князя Жозефа Понятовского создам Смоленское герцогство. Мы учредим на Висле конфедерацию, подобную Рейнской в Германии. Мы возродим Казанское ханство, а на Дону казачье королевство. Мы раздробим Россию на прежние удельные княжества и погрузим ее во тьму, чтобы Европа впредь брезгливо смотрела в сторону Востока... Полководцы молчали. Наполеон сказал:
Колин захлопнул за собой дверцу. По узкому проходу добрался до своего кресла в передней части машины.
– Видеть барохроны, – распорядился Колин на жаргоне хрономехаников. Надо было сразу же дать парню определенное задание. – Если давление скакнет к красной, скажи сразу. Субвремя не шутит. Не забудь, – он поднял палец, – мы везем с собой, может быть, важнейшее открытие, ради которого должны…
Он вдруг умолк и ухватился за карман: почудилось, что материалы больше не лежат там. Нет, они были на месте, пленки из силлура…
- Не узнаю вас! Или вам прискучила слава? Даву ответил, что север его не прельщает:
Сквозь прозрачный купол он улыбнулся тем, кто стоял снаружи, чуть поодаль от машины. Кивнул им и включил ротаймер.
- Уж лучше тогда повернуть всю армию к югу России, где еще есть чем поживиться солдатам и где нас пока не ждут. Я не любитель капусты, которую мы едим с русских огородов.
3
Ней добавил, что армия Кутузова в Тарутине усиливается:
Постепенного перехода не было. Просто какой-то очередной квант времени, реализуясь, продолжил мир уже без них. Для оставшихся хронокара вдруг не стало, лишь воздух колыхнулся, заполняя возникшую пустоту; для Колина и Юры не существовало больше ни поляны, ни людей. Время исчезло. Часы шли, но они ничего не отсчитывали.
Колин усмехнулся про себя: «Исторического времени нет, и никто не может сказать, в каком году мы сейчас находимся. Но физическое время – наше собственное – не обмануть, оно есть, и пройдет еще немало часов, пока мы вынырнем в эоцене.
- Иметь ее в тылу у себя - ждать удара по затылку! Не пора ли уже подумать об отправке госпиталей в Смоленск?
Там почти наверняка лежат ресты – драгоценные, оставленные Сизовым. Вот он ругался, когда вдруг увидел их в своем багажнике! Но это ничего.
А пока будем внимательнее следить за тем единственным, который только что унес нас из исторического времени».
Наполеон мановением руки отпустил маршалов и генералов.
Колин медленно, по раз навсегда установленному порядку, читал показания приборов. Иногда, когда стрелки устремлялись враздрай, слегка поворачивал лимбы на пульте. Этим внешне и ограничивалось искусство управления хронокаром, сущность же его заключалась в умении предвидеть все и совершать необходимые действия хотя бы на полсекунды раньше, чем произойдет еще один скачок плотности времени.
- А что делает Коленкур? - спросил он Бертье.
Колин покосился на барохрон, потом на Юру, не отрывавшего взгляда от прибора. Нет, можно еще жить. И усилить темп, а?
Ну нет. Усилим темп – возрастет сопротивление субвремени, странной среды, где господствуют неопределенность и вероятность. Так что потерпим. Пока лучше отдохнуть: чем ближе к современности, тем больше возни. А пока за приборами может последить Юра. Только следить, самому же не прикасаться из боязни немедленной, беспощадной и ужасной расправы.
- Герцог Винченцкий закупил множество мехов, и сейчас вся его канцелярия подбивает мехом свои мундиры, они шьют шапки из лисиц и рукавицы из волчьих шкур.
Колин так и сказал. Юра вздохнул.
Проснулся Колин сам; Юра уже занес руку, чтобы подергать его за плечо. Курсовой хронатор только что получил сигнал маяка группы эоцена. Этот этап прорыва кончался. «Мои ресты, – весело подумал Колин. – Подать их сюда!»
- Что-то слишком рано стал мерзнуть Коленкур...
Розовый туман исчез так же мгновенно, как и наступил – никому еще не удавалось уловить тот момент, в котором происходило это преобразование и хронокар вновь возникал в историческом времени. Колин выключил ретаймер и сладко потянулся.
Затем он влез в отделение ретаймера и потрогал ладонью рест. Горяч, но еще не настолько, чтобы следовало бояться всерьез. Все-таки у них колоссальный запас прочности. Затем Колин открыл дверцу и выбрался на землю третичного периода.
- Коленкур готовится покинуть Москву, дорога впереди трудная, а зима врывается в Россию нежданно...
Было раннее утро. Овальное солнце, потягиваясь, разминало лучи. Петька спал в палатке, голые пятки торчали из-под синтетика. Юра стоял рядом и глядел на пятки, во взгляде его было вдохновение. Он оглянулся в поисках прутика, но прутика не было, и Юра присел и с наслаждением пощекотал пятки мизинцем. Пятки втянулись, из дверцы в противоположном конце палатки показалась голова.
– Где у тебя ресты?
- Перестаньте, Бертье! Я должен видеть Коленкура. Коленкур (он же герцог Винченцкий) явился. В битве при Бородине у него погиб брат, и это никак не улучшало настроение дипломата. Кроме того, мстительный Наполеон выслал из Парижа мадам Канизи. Теперь император пытался прочесть в лице Коленкура скорбь от гибели брата и тревогу за судьбу любимой женщины. Но лицо опытного политика оставалось бесстрастно.
– Какие?
– Такие, – сказал Юра. – Те самые ресты. Мои. Которые тебе оставил Сизов.
– А он не оставлял, – сладко простонал Петька и закрыл глаза. – Он торопился. Я погрузил контейнеры и он отбыл. Будет через два дня с лишним. А зачем вам ресты?
- Будет лучше всего, - заговорил Наполеон, - если я отправлю в Петербург.., вас. Я знаю, что русские давно очаровали вас своей любезностью, вы неравнодушны к этой дикой стране, и ваша персона как нельзя лучше подходит для переговоров о мире. Должны же наконец русские понять, что я нахожусь внутри их сердца, что я сплю в покоях, где почивали русские цари! Или даже этого им еще мало для доказательства могущества?
Колин посмотрел на Юру взглядом, хлестким, как плеть. Мальчишка стоял с опущенной головой. Колин хотел кое-что сказать, но промолчал и только сплюнул.
– Ладно, – сказал он затем, приведя мысли в порядок. – Проверьте все батареи, как здесь с запасом энергии.
- Сир! - с достоинством поклонился Арман Коленкур. - Когда я был отозван из Петербурга в Париж, я много времени потратил на то, чтобы доказать вам непобедимость России. Вы привыкли, что любая война кончается для вас в тот момент, когда вы въезжаете на белом коне в столицу поверженного противника. Но Россия - страна особая, и с потерей Москвы русские не сочли себя побежденными...
Он присел около Петькиной палатки, пока оба парня, кряхтя, лазили вокруг оставшегося контейнера. Хорошее настроение исчезло, словно его никогда и не было. Вообще, конечно, глупо – поверить так нелепо, на скорую руку сконструированной фантазии относительно того, что Сизов найдет пакет и оставит его Петьке. Наивно, конечно. С другой стороны, пробиваться к Сизову надо было так или иначе. Так что горевать пока нечего. Вот если не удастся пробиться…
– Ну долго там? – спросил он.
- Вы отказываетесь, Коленкур, услужить мне?
– У нас готово, – чуть испуганно, как показалось Колину, проговорил Петька. Он подошел и остановился в нескольких шагах. – Слушай, парень мне все объяснил. В общем, невесело, а?
– Да, – сказал Колин.
- Если мы навязали русским эту войну, я не могу теперь навязывать им мир, который они никогда не примут.
– Но, может быть, вы его еще поймаете…
– Ветра в поле.
- В таком случае, - сказал Наполеон, - я пошлю вместо вас маршала Лористона.
– Да нет… Сизов будет брать два контейнера в миоценовой группе. Так вот, там он наверняка наткнется на ресты.
Коленкур удалился.
– Понятно, – сказал Колин. Он оживился: ну, еще один этап они, может быть, проскочат без приключений. А там, если Сизов и в самом деле полезет в багажник… – Ты правда так думаешь? – строго спросил он. – Или только утешаешь?
– Вот ей-богу, – ответил Петька.
– Тогда мы поехали. Позавтракаем в дороге.
Лористон, к удивлению императора, высказал те же соображения, что и Коленкур.
– Давайте. Поезжайте поскорее. Буду ждать вас.
– А ты не спи, – сказал в ответ Колин. – Работай. Из глубокого минуса данные есть, остановка за вами. Срок экспедиции истекает. Ну, удачной работы!
- Когда вы успели с ним сговориться? Довольно слов! - рассердился Наполеон. - Вы, сейчас отправитесь в Тарутино и вручите Кутузову мое личное послание. Пусть Кутузов обеспечит вам проезд до Петербурга... Мне нужен мир. Мир во что бы то ни стало.., любой мир! Речь идет уже не о завоеваниях - дело касается моей чести, и вы, Лористон, войдете в историю, как спаситель моей чести...
– Счастливо! – откликнулся Петька.
Снова настала розовая тьма. Теперь Колин больше не думал о сне – за рестом надо было следить, ни на миг не спуская глаз с барохронов. Указатели давления времени, которые раньше казались неподвижными, теперь плясали, отмечая флуктуации плотности. От этих явлений можно было ожидать всяческих неприятностей.
Хронометр неторопливо отсчитывал физические секунды, минуты, часы. Колин сидел; и ему казалось, что с каждым движением стрелки он все больше тяжелеет, каменеет, превращается в инертное тело, которое даже посторонняя сила не сразу сможет сдвинуть с места, пусть и при самой крайней надобности. Сказывалось расхождение между напряжением нервов (его можно было сравнить с состоянием средневекового узника, голова которого лежит на плахе, и топор занесен, но все не опускается, хотя и может обрушиться в любую минуту) и вынужденной неподвижностью мускулов всего тела, для которого сейчас не было никакой работы – никакого способа снизить нервный потенциал. Колин подумал, что руки у него, по сути дела, так же связаны, как и у только что придуманного им узника. Да, невеселое положение…
...Картина \"Мир во что бы то ни стало\" была завершена В. В. Верещагиным в 1900 году - на самом сгибе кровоточащих столетий. В этом полотне живописец лишил Наполеона героической позы. Он разоблачил в пресыщенном честолюбце совсем иные черты, которых боялись коснуться кисти Давида, Гро, Делароша или Мейссонье... Советский историк А. К. Лебедев писал, что \"Наполеон для Верещагина не полубог, а жестокий и черствый авантюрист, возглавляющий банду погромщиков и убийц, приносящий неисчислимые бедствия русскому народу...\" Культ личности Наполеона! О-о, сколько мудрейших не смогли его заметить вовремя...
– Сходи посмотри, как там рест, не очень нагрелся? – сказал Колин, хотя термометр находился у него перед глазами. Ничего, пусть парень сделает хоть несколько шагов, все-таки разомнется. Сам, и то устаешь, а новичку, наверное, и вовсе невыносимо: ведь ощущения движения нет совсем, все тот же розовый туман за бортом, и можно верить, глядя на приборы, что ты перемещаешься, – ощущать этого нельзя, к этому долго не привыкают. – Посмотри, равномерно ли греется, – сказал Колин вдогонку.
Юра вернулся через несколько минут; он был озабочен.
***
– Так я и думал, – сказал Колин. – У него одна сторона была сильнее подношена.
– Надо охлаждать, – сказал Юра.
– Система охлаждения действует.
Село Тарутино - на старой Калужской дороге - лежало в 166 верстах от Москвы; именно здесь Кутузов обратился к войскам: \"Дети мои, отсюда - ни шагу назад!\" Вскоре возник Тарутинский лагерь, куда стекались войска, свозились припасы и полушубки, а Тульский завод поставлял в Тарутино две тысячи ружей в неделю. Но подходили новые отряды ополченцев, и оружия не хватало. Здесь можно было видеть умудренного жизнью деда с рогатиной, которого окружали внуки и правнуки, вооруженные топорами и вилами. Возник военный город со множеством шалашей и землянок. \"В этом городе, - писал Федор Глинка, - есть улицы, площади и рынки. На сих последних изобилие русских краев выставляет дары свои. Здесь можно покупать арбузы, виноград и даже ананасы, тогда как французы едят одну пареную рожь и даже конское мясо...\" Сюда же, в Тарутино, казаки атамана Платова и партизаны Фигнера сгоняли пленных. Скоро их стало так много, что П. П. Коновницын (дежурный генерал при ставке Кутузова) даже бранил казаков и ополченцев:
– Еще надо. Вручную. Возьму баллончик с азотом, буду обдувать по мере надобности.
– Не лишено целесообразности, – пробормотал Колин. – Только там же не то что сесть – стоять негде. В три погибели… Долго так не простоишь.
– Простою, – сказал Юра.
- Куда их столько-то! На един прокорм сих сущих бездельников наша казна экие деньги бухает, яко в прорву какую...
– Иди. Только не злоупотребляй.
– Понятно.
Парень торопливо ушел в корму. Смотри – пригодился и в самом деле. А мысль неплоха. Свидетельствует о том, что начатки технического мышления у него есть.
Кутузов расположил свою главную квартиру в трех верстах от военного лагеря - в безвестной деревушке Леташевке. Главнокомандующий поселился в нищенской избе, по-стариковски радуясь, что печка здесь большая и не дымит. Генерал Коновницын жил по соседству - в овчарне без окон, лишь землю под собою присыпав соломкою (над овчарней была вывеска: \"Тайная канцелярия генерального штаба\"). Кутузов готовил армию к боям, терпеливо выжидая, когда Наполеон, как облопавшийся удав, выползет из Москвы с обозами награбленного добра.
Снова потекло время. «В три погибели в этой жаре, – подумал Колин. – Там каждая минута покажется часом… Если так, то, может быть, все-таки чуть ускорить темп? Сэкономить эту минуту?
Он покачал головой: хорошо бы, конечно, но нарушать ритм, в котором сейчас работает рест, нельзя. Именно это нарушение ритма может оказаться роковым. Нет, до следующей группы придется дойти в этом же ритме.
Из Петербурга прибыл в Тарутино для связи князь Петр Волконский, и Кутузов гусиным пером указал ему на лавку.
«Инстинкт самосохранения, – недовольно подумал он. – Не главное ли теперь добраться побыстрее, чтобы спасти тех, кто сейчас ожидает помощи, кто бессилен предпринять хоть что-нибудь? Не стоит ли ради такой цели и рискнуть собой?»
Нет, перебил он сам себя. Дело обстоит вовсе не так. Рискуя собой, он рискует и теми людьми. И еще одним: результатами экспедиции. Тем, что получил Арвэ с товарищами.
- Ты посиди, князь Петр, я письмо закончу.
Может быть, никто из нас и не уцелеет. Но если при этом результаты дойдут до современников, то погибнем мы не зря. А если не дойдут…
А результаты здесь. В этой машине. У него в кармане.
1946
- Кому писать изволите?
Риск был бы совершенно неоправданным.
«Терпи, парень! – подумал Колин, словно именно парень уговаривал его увеличить темп. – Терпи. Дойдем и так».
В субботу двадцать первого июня 1946 года, когда солнце вставало над Кремлем, по ступенькам набережной Москвы-реки медленно поднялся человек. Миновав собор Василия Блаженного, он вышел на Красную площадь.
- Помещице сих мест - Анне Никитишне Нарышкиной...
Этот человек был одет в потрепанное зимнее пальто и заметно приволакивал правую ногу. В любое другое время фигура прихрамывающего человека в зимнем пальто в середине лета привлекла бы внимание окружающих. Но в 1946 году по Москве ходило очень много прихрамывающих мужчин в одежде с чужого плеча. Да, собственно говоря, не только в Москве, а практически во всех европейских городах.
Они дошли. Когда время вдруг окружило их, историческое время со всеми своими камнями, жизнями и проблемами, Колин, чувствуя изнеможение, еще несколько секунд не поднимал глаз от приборов, указатели которых медленно возвращались на нулевые позиции. Дошли. Все-таки дошли… Он покосился на парня; тот, согнувшись, пробирался к двери. Да, несладко ему пришлось, очень несладко… И дышал он там всякой ерундой, тяжелый воздух в машине, надо провентилировать…
В то утро Красная площадь была заполнена людьми, как в базарный день. Женщины в цветастых платьях стояли в тени около ГУМа. Маленькие дети залезали на два стоявших на площади танка. Солдаты в белых гимнастерках выстроились в ряд и, заложив руки за спину, наблюдали за порядком. От дверей Мавзолея, как змея, вилась очередь в сто пятьдесят человек.
Было утро 23 сентября 1812 года. В избу шагнул взволнованный Коновницын, На аванпостах появились французы с белыми флагами и просят принять маркиза Лористона для свидания с вашей светлостью. Он письмо к вам имеет - от Наполеона.
Мужчина в зимнем пальто остановился посмотреть на тех, кто стоял в очереди. Среди этих людей были узбеки в длинных ватных халатах и вышитых тюбетейках, калмычки с косичками и в остроконечных шапках, десять мужиков из Грузии, и так далее, и так далее. Все они хотели отдать дань уважения человеку, который умер более двадцати лет назад.
Колин неуклюже вылез из машины, чувствуя, как затекло все тело. Столько времени без движения! Юра и Тер-Акопян подошли, лица их были серьезны.
– Он не оставил, – сказал Юра едва слышно.
«Что ж, если мы чему и научились, – с грустной улыбкой подумал человек в зимнем пальто, – так это стоять в очередях…»
Сразу же нагрянул сэр Роберт Вильсон, военный атташе Англии; извещенный о прибытии Лористона, он стал говорить Кутузову, что честь и достоинство русской армии не позволяют вести переговоры с противником:
– Это очень скверно, знаешь ли, что не изобретена связь, – сказал Тер. – Очень неудобно, знаешь ли. Вы бы мне сообщили, я забрал бы у него ресты, и вам не пришлось бы ни о чем беспокоиться.
Иностранцам в то время казалось, что Россия стала землей десяти тысяч очередей. Люди стояли на остановках трамваев, стояли перед продуктовыми магазинами, биржами труда, стояли в очередях, чтобы поступить в школу и получить квартиру. Можно сказать, что вся страна превратилась в одну большую очередь. Очередь стала одним из величайших изобретений Ленина, очередь, как и пролетариат, была вездесущей и непобедимой. Ленин первым встал в очередь, после чего все остальные за ним пристроились. Постепенно эта очередь становилась все длиннее и длиннее, пока не охватила все стороны и аспекты русской жизни. Люди знакомились в очереди, в очереди влюблялись, закаляли свое терпение, старались вести себя вежливо и становились мудрее.
– Ничего себе беспокоиться, – сказал Колин. – Речь идет о жизни людей…
- Герцог Вюртембергский, принц Ольденбургский, ближайшие родственники мудрого государя вашего, и мыслить не смеют о мире с этим корсиканским злодеем.
Если для покупки буханки хлеба надо отстоять четыре часа, какое значение имеют два часа в очереди ради того, чтобы бесплатно увидеть тело вождя пролетариата?
Тер кивнул.
Мужчина в зимнем пальто прошел всю Красную площадь и вышел на Театральную. Он внимательно посмотрел на здания Большого и Малого театров, потом на отель «Метрополь» и пришел к выводу, что его фасад с мозаиками Врубеля нисколько не изменился.
Кутузов в подобной опеке не нуждался.
– Я знаю. Но что тут поделаешь? Если бы мои вздохи могли помочь, то и в современности было бы слышно, как я вздыхаю. А так, я думаю, не стоит. Я вот что сделаю: заберу свои батареи сколько смогу и отвезу туда, вниз.
– У тебя же хроноланг для средних уровней.
Ровно за пять лет до этого дня немцы начали операцию «Барбаросса» – наступление по всем фронтам от Одессы до побережья Балтики, в котором участвовало более трех миллионов солдат.
- Милорд, обеспокойтесь заботами о чести своей армии, а русская от Вильны до Бородина достоинство воинское сберегла в святости... Избавьте меня и от подозрений своих!
– Как будто я не понимаю, – сказал Тер. – Подумаешь, мезозой – тоже средний уровень.
Гитлер рассчитывал на то, что вермахт дойдет и захватит Москву за четыре месяца. Действительно, немецкие войска захватили западную часть территории СССР и осенью 1941 года приблизились к Москве, планируя с двух сторон окружить город. Они были практически на подступах к столице и если бы продвинулись чуть дальше, то могли бы обстреливать город из тяжелой артиллерии.
– Только в случае, если мы Сизова нигде не догоним, – сказал Колин. – Ты сам увидишь, расчет времени тебе ясен.
В то время в Москве было много беженцев из других городов, и резко увеличилась преступность. Правительство готовилось к эвакуации в Куйбышев, а все мосты через Москву-реку заминировали. В Кремле день и ночь жгли секретные документы, чтобы они не попали в руки немцев.
Волконскому он велел ехать на аванпосты, требовать от Лористона письмо императора. Волконский сообразил:
Да, может статься, что нигде не догоним. Очень вероятно. Хотя это уже размышления по части некрологов. Но раз такое предчувствие, что добром эта история не кончится… На этот раз гнилой рест не выдержит. Обидно – ведь больше двух третей пути пройдено.
Днем тринадцатого октября 1941 года любой человек, стоявший там, где сейчас стоял хромой мужчина в зимнем пальто, мог увидеть следующую странную сцену – рабочие под надзором военных из НКВД выносили стулья из Большого театра и перевозили их на станцию метро «Маяковская».
Зато последняя стоит обеих первых. До сих пор было шоссе, а теперь пойдет уж такой булыжник…
- Лористона вряд ли устроит роль курьера, он обязательно пожелает вручить письмо лично вам... Не так ли?
Вечером тринадцатого октября на платформе станции метро «Маяковская» собрались члены Политбюро. На платформе поставили длинный стол, на котором были вино и еда. В девять часов члены Политбюро сели за стол. Вскоре из туннеля выехал поезд, двери вагонов открылись, и на платформе появился Сталин в форме генералиссимуса. Он занял место во главе стола. Во время ужина Сталин сообщил, что правительство остается в Москве и не уезжает в эвакуацию. Он также сказал, что Москву будут защищать до последней капли крови и седьмого ноября на Красной площади состоится военный парад.
– Ладно, – сказал Колин и хлопнул Юру по спине. – Поехали, что ли? Надо полагать, прорвемся. Все будет в порядке.
Многие москвичи вспоминают тот парад как поворотный момент войны. Руководство страны стояло на трибунах Мавзолея, а по Красной площади под звуки «Интернационала» прошли двадцать пять тысяч солдат.
Юра кивнул, но на губах его уже не было улыбки, которая обязательно появилась бы, будь это прежний Юра. Колин включил ретаймер осторожно, опасаясь, как бы с рестом не случилось чего-нибудь уже в самый момент старта. Медленно нарастил темп до обычного, а затем постарался вообще забыть, что на свете существует регулятор темпа. Больше никакой смены ритмов не будет до самого конца. Каким бы этот конец ни оказался.
- Известно, - отвечал Кутузов, - что не ради письма он и заявился... А ты, князь Петр, пошли адъютанта своего Нащокина ко мне в Леташевку с запросом, да вели ему ехать потише. Каждый день и каждый час задержки Бона-партия в Москве - к нашей выгоде и во вред и ущерб самому Бонапартию.
Москвичи указали бы, что Сталин приказал перебросить для защиты Москвы из Сибири и с Дальнего Востока семьсот тысяч солдат. Другие вспомнили бы, что из тридцати одного дня в декабре снег шел двадцать восемь дней, что помешало вылетам самолетов германских военно-воздушных сил. Средняя температура той зимой зачастую опускалась ниже минус двадцати градусов. Армия вермахта, как когда-то армия Наполеона, не была готова к таким холодам. В общем, немцы не смогли прорваться к Москве. За полгода войны советские войска потеряли миллион убитыми и миллион пленными, но Москву отстояли и в январе 1942 года оттеснили немцев от города.
Глаза привычно обегали приборные шкалы. Стрелка часов ползла медленно-медленно… Указатели барохронов порывисто качались из стороны в сторону: снаружи была уже история, и все больше в ней становилось событий… Но рест держался. И Юра тоже держался там, в ретаймерном отделении. Хоть бы оба выдержали!
Рест начал сдавать первым. Это произошло примерно еще через три часа. Раздался легкий треск, и сразу же повторился. Колин лихорадочно завертел рукоятки. Юра из ретаймерного прокричал:
Волконский все понял и ускакал...
Хромой мужчина в зимнем пальто посторонился, чтобы пропустить молодого офицера на мотоцикле с коляской. В коляске сидела девушка в цветастом платье. Офицер на мотоцикле проехал мимо «Метрополя», завернул за угол и исчез в переулке.
– Сгорели две ячейки!
В его голосе слышался страх. Колин по-прежнему скользил взглядом по приборам, одновременно прислушиваясь к обычно еле слышному гудению ретаймера. Сейчас гудение сделалось громче, хотя только тренированное ухо могло почувствовать разницу. Две ячейки – не так много. Но обольщаться мыслью о благополучном завершении путешествия было уже трудно. Конечно, осталось еще сто восемнадцать. Но недаром говорится: труднo лишь начало. Оставшиеся ячейки напрягаются сильнее, им приходится принимать на себя нагрузку выбывших. А это значит…
Кутузов всегда носил сюртук, но теперь ради свидания с маркизом решил облачиться в мундир со всеми регалиями. Однако эполеты его успели потускнеть от лесной сырости, а их бахрома даже почернела.
Раздался еще щелчок, стрелки приборов шатнулись в разные стороны. Третья ячейка. Зажужжал компенсатор, по-новому распределяя нагрузку между оставшимися. Колин услышал за спиной дыхание, потом Юра опустился в соседнее кресло. Значит, не выдержал в одиночестве.
– Газ весь, – сказал Юра. – Охлаждать больше нечем.
- Петрович! - позвал он Коновницына. - Ты, будь ласков, одолжи мне свои эполеты, они у тебя понарядней... Выйдя из избы, Кутузов сказал:
Они обменялись взглядами, ни один не произнес больше ни слова. Говорить было не о чем: не каяться же в грехах перед смертью…
Еще щелчок. Четвертая.
- Господа! Ежели возникнет беседа у вас с Лористоном или его свитою, прошу судачить больше о погоде и танцах-шманцах. А к вечеру весь лагерь пусть распалит костры пожарче, кашу варить сей день с мясом, музыкантам играть веселее, а солдатам петь песни самые игривые... Вот пока и все.
Появление Михаила и несчастный случай
Колин взглянул на часы. Еще много времени… Исторического, в котором надо подняться, и физического – тех секунд или часов, что должен выдержать рест. Каждый щелчок может оказаться громким – и последним, потому что оставшиеся ячейки способны сдать все разом. Нет, все-таки нельзя перегружать их до такой степени.
Он протянул руку к регулятору темпа, который был им недавно забыт, казалось, навсегда. Чуть убавил. Гудение стало тише. Но это, конечно, не панацея. Сбавлять темп до бесконечности нельзя; тогда они если и дойдут, то слишком поздно. И вообще, это палка о двух концах: ниже темп – больше времени в пути, дольше будет под нагрузкой рест. Нет, теперь убавлять он не станет.
Очевидец вспоминал: \"По всему лагерю открылась у нас иллюминация и шумное веселье... Мы уже совершенно были уверены, что наша берет и скоро погоним французов из России!\"
В тринадцать тридцать пополудни граф Александр Ильич Ростов сел в кресло в кабинете управляющего отелем «Метрополь» напротив человека с узкой головой и высокомерным видом.
Щелчок, щелчок, щелчок. Три щелчка. Нет, и это не помогает. Очевидно, ячейки уже вырождаются. Что ж, ясно, по крайней мере, где граница их выносливости при разумной эксплуатации. И то неплохо. Но до современности им не добраться…
Когда графу сообщили, что его хочет видеть «шахматный офицер», Ростов находился в ресторане на первом этаже. Видимо, дело, по которому его вызвал управляющий, не терпело отлагательств, поскольку пришедший за ним человек дождался, пока граф допьет чашу кофе, и проводил его до дверей кабинета. Когда граф зашел в кабинет, «шахматный офицер» сидел за столом и подписывал документы. Он взглянул на графа и махнул ручкой в сторону пустого кресла с видом человека, который очень занят, но рассмотрит дело просителя, как только освободится.
Он покосился на Юру. Парень сидел в кресле, уронив, руки, закинув голову, глаза были закрыты, он тяжело дышал. Ну вот, этого еще не хватало.
***
– Спасибо, – сказал граф в ответ на это небрежное предложение и так же небрежно кивнул.
– Что с тобой?
Юра после паузы ответил:
Пока управляющий подписывал документы, граф осмотрел обстановку кабинета, которая сильно изменилась со времен, когда главным в отеле был Иосиф Халеки. В кабинете стоял тот же стол, что и во времена Халеки, только теперь он был завален бумагами. Кроме разложенных на шесть стопок документов, на нем были степлер, стаканчик для ручек и целых два телефонных аппарата (можно было предположить, что «шахматный офицер» собирался говорить с Центральным комитетом и Политбюро одновременно). На месте темно-красного дивана, где когда-то возлежал прежний управляющий, стояли три железных шкафа для хранения документов, а вместо литографий со сценами из жизни английских аристократов появились портреты Сталина, Ленина и Маркса.
Волконский сознательно потомил Лористона на аванпостах, а Нащокин не спешил гнать коня до Леташевки и обратно... Посланец Наполеона заявился в главной квартире лишь к ночи. Солдатские костры высветили полнеба, в этом зареве было что-то жуткое и зловещее, за лесом играла музыка, солдаты плясали с местными бабами, а средь веселья бродили, как неприкаянные, пленные французы и делали вид, что приезд Лористона их уже не касается. Кутузов все продумал заранее, как отличный психолог. На длинной лавке в своей избе он рассадил генералов, меж ними поместил герцога Вюртембергского, принца Ольденбургского и сэра Вильсона. В маленьком оконце зыбко дрожали отблески бивуачных костров великой российской армии.
– Нехорошо…
«Шахматный офицер» поставил пятнадцать подписей, сложил документы в седьмую стопку на краю стола, вернул ручку в стаканчик и лишь тогда посмотрел графу в глаза.
Голос был едва слышен. Ну понятно – столько времени проторчать там, у ретаймера, дышать азотом, да еще такое нервное напряжение. Парень молодой, неопытный… Только что с ним делать?
- Прошу, маркиз, - указал Кутузов Лористону место возле стола, а сам уселся в противоположном конце. - Всех, господа, прошу удалиться, - велел он затем генералам и таким образом избавился от принца с герцогом. Но сэр Вильсон не ушел, согласный сидеть даже за печкой, и тогда Кутузов пожелал ему очень вежливо:
– Судя по всему, Александр Ильич, – сказал он после непродолжительной паузы, – вы рано встаете.
– Дать что нибудь? Погоди, я сейчас.
– Люди, у которых в жизни есть цель, чаще всего так и поступают.
«Что же ему дать? Я даже не знаю, что с ним».
- Спокойной ночи, милорд...
Уголок рта «шахматного офицера» слегка скривился.
– Нет… Колин, мне не выдержать…
– Понимаю. Люди, у которых есть цель в жизни.
– Ерунда.
В избе остались двое: Лористон и Кутузов. Очевидно, пугающее зарево костров над Тарутином надоумило маркиза завести речь о московском пожаре, и он развил свое богатое красноречие, дабы доказать невиновность французов.
Он протянул руку и выровнял только что созданную новую стопку документов.
– Не выдержу… Хоть несколько минут полежать на траве…
– Вы завтракаете в своей комнате в семь утра…
Трава. Где ее взять?
– Совершенно верно.
– Дотерпи. Не дотерпишь?
- Я уже стар и сед, - отвечал Кутузов, - меня давно знает народ, и посему от народа я извещен обо всем, что было в Москве тогда и что в Москве сей момент, пока мы здесь с вами беседуем. Если пожар Москвы еще можно хоть как-то объяснить небрежностью с огнем, то чем вы оправдаете действия своей артиллерии, которая прямой наводкой разбивала самые древние, самые прекрасные здания нашей столицы?..
– Потом в восемь утра вы читаете в фойе отеля газету.
– Нет. Дышать нечем…
«Чертов зануда! – подумал граф. – И ради этого он прервал мой обед?! Наверняка он что-то задумал. Он и раньше не умел и сейчас тем более не научился задавать прямые вопросы. К чему все это, когда у меня меньше чем через час планерка в ресторане?»
Воздух и в самом деле был никуда не годным. Да и хара… Скоро плейстоцен, последняя разрешенная станция. Там сейчас никого нет, но станция, как всегда, готова к приему хроногаторов. Кстати, дать остыть ресту, осмотреть его да и всю машину. Больше остановок не будет до самой современности: скоро уже начнется эпоха людей, в которой останавливаться запрещено, да и подготовленных площадок там, естественно, нет…
Лористон перевел речь на пленных, благо обмен пленными всегда был удобной предпосылкой для мирных переговоров.
– Да, – ответил граф, начиная терять терпение. – Утренние газеты я обычно читаю утром.
Колин невольно вздрогнул: раздались еще два щелчка. Сколько это уже в сумме?.. Юра раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Колин опередил его.
– В фойе отеля?
– Вот он, – сказал Колин. – Маяк стоянки.
- Никакого размена! - возразил резко Кутузов. - Да и где вы наберете в своем плену столько наших русских, чтобы менять на своих французов - один на одного?..
– Да, я спускаюсь вниз и читаю в фойе. Там удобно читать.
Сигнальное устройство заливалось яростным звоном.
«Шахматный офицер» откинулся на спинку кресла и чуть заметно улыбнулся.
– Включаю автоматику выхода…
– Тогда вы, возможно, знаете, что в семь сорок пять утра на четвертом этаже произошел небольшой инцидент…
Маркиз заговорил о партизанах:
Цифры исторического времени перестали мелькать на счетчиках. Розовая мгла сгущалась. Хронаторы мерно пощелкивали, голубой свет приборов играл на блестящей рукоятке регулятора темпа. Небольшая, но все же отсрочка. Пусть отлежится парень и остынет рест…
Хронокар выпрыгнул из субвремени. Вечерело. Стояла палатка, немного не такая, как в их экспедиции, но тоже современная, рядом стоял закрытый ящик с одной батареей. Это и была стоянка хронокаров в плейстоцене, последняя перед современностью, перед финишем в стартовом зале института. Об этом финише Колин подумал сейчас как о событии далеком и невероятном.
Если уж быть совсем точным, граф в то утро проснулся чуть позже семи часов. Он сделал пятнадцать приседаний и пятнадцать отжиманий, выпил кофе, съел бисквит и «фрукт дня» (в тот день это было яблоко), умылся, побрился, поцеловал Софью в лоб и вышел из спальни с намерением прочитать газеты, сидя в удобном кресле фойе. Ростов спустился по служебной лестнице и прошел по коридору до главной лестницы. Уже на лестничной клетке между пятым и четвертым этажом он услышал доносившиеся снизу крики и шум.
- Нельзя нарушать законные нормы военного права. Нам слишком тягостны варварские поступки ваших крестьян, оснащенных, словно в насмешку, первобытными топорами и вилами.
Он помог Юре выбраться из машины и улечься на траву около палатки.
Ему показалось, что пятнадцать разных голосов кричат одновременно на двадцати языках. Помимо этого, громко хлопали двери, затем послышался звук разбитой тарелки, а также звуки, напоминавшие кряканье или гоготание. Когда без четверти восемь граф оказался в коридоре четвертого этажа, то увидел необычайное зрелище.
– Полежи, – сказал он, – отдышись. Это и с другими бывает, а я пока займусь рестом.
Двери почти всех номеров были широко открыты, и все гости вывалили в коридор. Среди проживавших на четвертом этаже были: два французских журналиста, дипломат из Швейцарии, представитель Римско-католической церкви, а также вернувшийся из заграницы на родину русский оперный певец-тенор с семьей из пяти человек. Большая часть собравшихся были одеты в пижамы, все размахивали руками и громко кричали. Меж гостей бегали, хлопая крыльями, вытянув шеи и гогоча, три больших гуся.
– Будь машина полегче… – пробормотал Юра.
Ответ фельдмаршала: \"Я уверял его (Лористона), что ежели бы я и желал переменить образ мыслей в народе, то не мог бы успеть для того, что они войну сию почитают равно как бы нашествию татар, и я не в состоянии переменить их воспитание\".
– Ну мало ли что. В общем, лежи.
Женщины вели себя так, будто скоро наступит конец света. Супруга тенора пряталась за внушительным торсом своего мужа. Одна из горничных по имени Кристина стояла, прислонившись спиной к стене и закрывая грудь подносом. У ее ног лежали осколки посуды вперемешку с овсяной кашей.
Колин полез в ретаймерное отделение и, стараясь уместиться там, снова подумал, что в такой обстановке кому угодно сделалось бы не по себе. Минут пять, а может быть, и все десять он просидел, ничего не делая, просто глядя на рест – вернее, на то, что еще оставалось от него. В конце концов все зависело от точки зрения. Если исходить из общепринятых положений, то на таком ресте хронировать нельзя. Но, принимая во внимание конкретную ситуацию… все-таки осталось еще куда больше ячеек, чем сгорело. Что ж, посмотрим.
От такого ответа маркиза покоробило:
Трое подростков – детей тенора – бегали по коридору за гусями. Представитель Римско-католической церкви выговаривал тенору за плохое поведение его чад, тенор же весьма громко рекомендовал прелату Ватикана не совать нос куда не просят. Швейцарский дипломат в лучших традициях нейтралитета своей страны внимательно слушал тенора и прелата, но молчал как рыба. Кто-то из детей тенора чуть было не поймал одного из гусей, который проскочил между ног мальчика и бросился в номер, дверь которого была открыта. Из номера выскочила женщина в синем кимоно.
Он долго пристраивал дефектоскопическое устройство, захваченное из кабины. Затем, не отрывая глаз от экрана, начал медленно передвигать прибор от одной ячейки к другой. В однородной массе уцелевших ячеек виднелись светлые прожилки. Монолитность нарушена, но, может быть, это еще не вырождение?
- Наверное, все-таки есть какая-то разница между диким Чингисханом и нашим образованным императором Наполеоном?
Привлеченные шумом, с пятого этажа стали спускаться гости отеля. Впереди всех шел американский генерал, который, судя по его акценту, был уроженцем Техаса. Генерал оценил обстановку и быстро схватил одного из гусей за шею. Столь быстрая победа приободрила гостей, проживавших на четвертом этаже, которые приветствовали ее громкими криками ликования. Потом генерал занес руку над гусем с очевидным намерением свернуть птице шею, что вызвало крики возмущения и негодования у женщины в синем кимоно, слезы у дочери тенора и неодобрение со стороны швейцарского дипломата. Генерал громко выразил свое презрение к штатским белоручкам, проследовал в номер представителя Ватикана и выбросил гуся в окно.
После успешно проведенной операции по выдворению первого гуся, американский генерал вернулся в коридор, ловко поймал второго и развел руки, показывая, что он не собирается убивать птицу. В этот ответственный момент пояс на его халате развязался и упал, халат распахнулся, и на всеобщее обозрение представились застиранные генеральские трусы военного образца цвета хаки. Жена тенора упала в обморок.
Но Кутузов четко закрепил свое мнение:
- Русские никакой разницы между ними не усматривают.
Граф наблюдал за развитием событий с лестничной площадки. Когда генерал продемонстрировал всем свои трусы, граф обернулся и увидел, что рядом с ним стоит адъютант генерала, которого он часто видел в «Шаляпине». Увидев трусы генерала, адъютант встал по стойке «смирно» и взял под козырек, после чего громко произнес: «Обожаю этот отель!»
В крохотное оконце все время заглядывали с улицы офицеры, силясь по жестикуляции собеседников определить содержание их речей...
Так знал ли Ростов, что без пятнадцати восемь на четвертом этаже произошел некий «инцидент»? С таким же успехом можно было спрашивать Ноя, слышал ли он о потопе, а Адама о том, видел ли он яблоко. Конечно, граф знал об инциденте. И знал не понаслышке. Так зачем же «шахматный офицер» оторвал графа от чашки послеобеденного кофе?
- Вы не должны думать, - говорил тем временем маркиз, - что причиною моего появления служит безнадежность нашего положения. Однако я не отрицаю мирных намерений своего великого императора. Посторонние обстоятельства разорвали дружбу наших дворов после Тильзита, не пришло ли время восстановить их? Хотя бы, - заключил маркиз, - хотя бы.., перемирием...
– Я в курсе этих событий, – подтвердил Ростов. – Я наблюдал их, стоя около лестницы.
\"Вот чего захотели, чтобы убраться из Москвы, усыпив нас...\"
– Значит, вы лично видели этот кошмар?
– Да. Я лично видел весь этот цирк. Но я не понимаю, почему вы меня вызвали.
Кутузов не замедлил с ответом:
– Так уж не понимаете?
– Не понимаю. Для меня это полная загадка.
– Конечно.
- Меня на пост командующего выдвинул сам народ, и, когда он провожал меня к армии, никто не молил меня о мире, а просили едино лишь о победе над вами... Меня бы прокляло потомство, подай я даже слабый повод к примирению с врагом, и таково мнение не только официального Санкт-Петербурга, но и всего простонародья великороссийского...
«Шахматный офицер» замолчал и улыбнулся.
Потом он встал, подошел к висевшему на стене портрету Карла Маркса и чуть-чуть поправил его, словно от этого зависела победа мировой революции.
Лористон резко поднялся, и в шандале качнулось пламя свечей. А за окном все еще полыхало зарево жарких костров. Нервным жестом маркиз извлек письмо Наполеона:
Затем он снова повернулся в сторону графа.
- Его величество соизволили писать лично вам... Вот что писал Наполеон нашему полководцу:
– Описывая это событие, вы использовали слово «цирк», что предполагает в определенной степени детское к нему отношение…
\"Князь Кутузов! Я посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных предметах. Я желал бы, чтобы Ваша Светлость верила тому, что он Вам скажет, и особенно, когда выразит Вам чувство уважения и особенного внимания, которое я издавна к Вам питаю. За сим молю Бога, чтобы он сохранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом. Наполеон\".
Граф задумался.
Ну что ж! И на том спасибо. Кутузов сложил письмо.
– Вы подозреваете детей тенора?
- Чтобы передать его мне, любезный маркиз, можно было бы прибегнуть к услугам простого курьера.
– Нет. Гуси были заперты в кладовой ресторана «Боярский».
- Да?! - вспыхнул Лористон. - Но мой великий император еще велел просить мне у вас разрешения проехать в Петербург для личных бесед с вашим императором Александром...
– Вы считаете, что Эмиль может иметь к этому какое-то отношение?
Кутузов со вздохом брякнул в колоколец:
«Шахматный офицер» проигнорировал вопрос графа и снова сел за стол.
- Князя Петра сюда! Живо... - Волконский предстал, что-то наспех дожевывая. - Вот человек, облеченный большим доверием нашего императора, и он завтра же отъедет обратно в Петербург, где в точности и доложит о вашем желании...
– Отель «Метрополь», – изрек «шахматный офицер», – является местом, в котором останавливаются лучшие художники и известные политики. Поселившись в отеле, они должны быть уверены, что будут жить в полном комфорте и их будут обслуживать по самому высшему разряду. Они рассчитывают на то, что в отеле не будет инцидентов, подобных тому, который случился сегодня утром. И я найду причину этого инцидента, – закончил управляющий и взял ручку.
Время уже наступало Наполеону на пятки, и Кутузов верно расценил беспокойство маркиза, который сказал ему:
– Ну, что ж, – ответил граф, поднимаясь из кресла. – Я уверен, что лучше вас никто другой с этим вопросом не справится.
- Ради спешности дела мой император согласен пропустить князя Волконского на Петербург через... Москву! Волконский тоже был человеком ума тонкого.
– «Детское отношение»… – бормотал себе под нос граф, – инцидент…
- А мы, русские, не спешим, - усмехнулся он. - Думаю, что в объезд Москвы дорога-то моя будет вернее...
Ростов прекрасно понял, на что намекал «шахматный офицер». На то, что весь этот цирк устроила Софья.
\"Время, время!\" Лористон истерзал перчатки, комкая их нещадно. Уже не скрывая волнения, он спросил напрямик:
Граф мог бы кое-что сказать «шахматному офицеру», мог напомнить ему некоторые факты, и, если это было бы необходимо, он мог даже изложить их пятистопным ямбом. Но намеки на причастность Софьи к этому инциденту были настолько надуманными и необоснованными, что граф чувствовал, что совершенно не обязан как-либо на них отвечать.
- Какое значение может иметь наша беседа?
Бесспорно, граф знал, что Софья могла проказничать, как и любая другая тринадцатилетняя девочка. Но она не была лентяйкой. Она знала, что правильно, а что – нет. После встречи с управляющим граф вышел в фойе отеля и увидел там Софью, склонившуюся над толстым учебником. Все сотрудники отеля привыкли к тому, что, сидя в кресле, она могла часами решать уравнения с иксами и игреками, запоминать столицы стран и спрягать глаголы. Она училась шить под руководством Марины и готовить под наблюдением Эмиля. Все, кто лично знал Софью, говорили, что она усердная, трудолюбивая, скромная, застенчивая девочка и всегда хорошо себя ведет.
На колени Кутузову вскочил котенок, и он его гладил.
Поднимаясь вверх по лестнице, граф перечислял в уме положительные качества Софьи. За восемь лет она не устроила ему ни одной сцены и никогда не капризничала. Каждый день она чистила зубы и без напоминаний шла в школу. И когда надо было что-то сделать, ее не надо было долго уговаривать, потому что она делала все, что нужно, и никогда не жаловалась. Ей нравилась одна придуманная ею самой игра, которая требовала быстроты ног и сообразительности.
- А никакого! - был ответ, убийственный для Лори-стона. - Я не склонен придавать нашей беседе ни военного, ни политического характера. Все подобные разговоры мы станем вести, когда ни одного чужеземца с оружием в руках не обнаружится на нашей священной русской земле...
Вот какую игру она придумала. Допустим, что в воскресение они вдвоем сидели рядышком в кабинете Ростова и читали. В полдень граф вставал и говорил, что ему надо идти к парикмахеру. Он спускался по служебной лестнице, проходил по коридору к главной лестнице, спускался еще на пять этажей, попадал на цокольный этаж, проходил мимо магазина цветов и «Союзпечати» и входил в парикмахерский салон, в котором на скамейке у стены спокойно сидела Софья и читала книгу.
В результате граф всуе упоминал имя Господа и ронял то, что нес в руках (в этом году он три раза ронял книгу и один раз бокал с вином).
Лористон сложил руки на эфесе боевой шпаги: