Мавры эмира Лериды хоть несли огромные потери, но все же держали строй. Ибо знали, что разброд или, пуще того, бегство означает верную смерть, а потому сражались упорно и стояли неколебимо, как скала.

Улучив мгновение в этом отчаянном кровопролитии боя, который требовал напряжения всех сил и казался нескончаемым, Руй Диас сумел оглянуться по сторонам и убедиться, что шеренги противника все еще густы, а бреши немедленно заполняются подходящими из тыла подкреплениями. Он знал, что, как и всякие воины, эти мавры способны выносить ужас боя лишь до определенного предела, но предел этот все никак не наступал. Командиры с мечами в руках наводили порядок, сплачивали ряды.

Он глотнул раскаленного воздуха пополам с пылью так жадно, что ободрал себе гортань. Огромным усилием воли вернув себе хладнокровие, заставил разум возобладать над остервенением резни.

Вторая атака захлебнулась.

Руй Диас вновь стал полководцем, а не обезумевшим, хищным и одиноким зверем. Он дернул повод, поворачивая коня, крикнул: «Отходим» – и стал искать глазами племянника, чтобы тот протрубил в рог сигнал к отступлению, но, так и не найдя, окровавленным мечом показал Диего Бермудесу, который под защитой нескольких бойцов из Вивара высоко держал красно-зеленое знамя, место, где надо будет перестроиться.

– Отходим! Отходим!

Этот клич достиг слуха сражающихся. И вот они пронеслись мимо – пронеслись стремительно, пришпоривая коней, чтобы не отстать от товарищей и поскорее выйти из боя. Израненные, оборванные, залитые своей и чужой кровью, с блуждающими взглядами из-под шлемов, они едва держались в седле, а рядом, перепрыгивая через тела, скакали лошади без всадников.

– Отходим!

Руй Диас хотел помочь отставшим. Рубя до ломоты в руке ряды мавров, он пришел на выручку раненому кастильцу: лицо у того было разбито камнем из пращи, а из крупа его коня торчала стрела. Он обеими руками цеплялся за луку седла, чтобы не свалиться. Но вот справился, дал шпоры и поскакал следом за своими, в беспорядке возвращавшимися под знамя.

Что-то прожужжало в воздухе, а потом зазвенело.

Арбалетная стрела пробила его щит.

Руй Диас ощутил, как в левое плечо впивается железо – стрела пронизала кольца кольчуги, рассекла стеганый поддоспешник, – но в горячке боя не почувствовал боли. Лишь толчок и – внезапно ослабела рука. Вонзил шпоры, пригнулся к шее взмыленного Бавьеки и попытался избавиться от щита, который трясся от скачки и бередил рану. Ему удалось наконец высвободить руку из ремней и бросить щит. Вот теперь, когда вместе с ним он вырвал и обломок стрелы, стало по-настоящему больно. Меж тем он поравнялся с тем самым всадником, которого недавно прикрыл: тот все-таки свалился с седла, запутался ногой в стремени, и разогнавшийся на галопе конь тащил его по земле.

Легкая конница и пехота Сарагосы бились достойно, сдерживали противника, давая тяжелой кавалерии время и возможность перестроиться. Тех, кто еще в силах был сражаться, осталось не больше сотни, как убедился Руй Диас, когда подъехал к ним. Почти все были ранены или ушиблены камнями, но одни еще оставались в седле, другие, которым досталось сильней, уже спешились, а иные даже со стонами повалились на землю. Бесцельно бродили взмыленные лошади, а измученные воины озирались по сторонам в поисках товарищей или желая понять, кого же они недосчитались.

При виде Руя Диаса, ехавшего к ним медленной рысью, многие ликующе закричали, радуясь, что он жив. Педро Бермудес с развевающимся знаменем поспешил к нему навстречу. Шлем сбит, закрывавшая кольчугу туника разодрана, перчатки выпачканы кровью, белая куфия стала бурой. Покрасневшие глаза – на лице, как коркой покрытом засохшей пылью и потом.

– Слава Богу, Сиди… Он охранил тебя.

Теперь знаменщик совсем не заикался – битва, как всегда, сделала его речь гладкой и текучей. Руй Диас посмотрел по сторонам, ища своего племянника Фелеса Гормаса.

– Где твой двоюродный брат?

Знаменщик безразлично пожал плечами. День только начался и не оставлял места для скорби и жалости – даже к близким.

– Уже нигде. Я видел, как он упал с коня.

Руй Диас подумал о своей сестре, которая в Виваре ждет сына, а тот не вернется никогда. Поглядел туда, где еще недавно кипела схватка, и подумал, что после этого дня многие матери, жены и дети будут ждать напрасно.

– Ты весь в крови, дядюшка…

– Я ведь просил не называть меня так… Арбалетная стрела пробила и щит, и кольчугу.

– Сильно ранило?

– Да нет, не думаю… – Он прикоснулся к плечу, пощупал пальцем отверстие в кольчуге. – Хотя наконечник застрял внутри. Я его чувствую.

– Стало быть, неглубоко вошел.

– Да.

Они спешились неуклюже, с трудом, болезненно покряхтывая, неуверенно с отвычки ступая по земле. Примеру командира последовали все, кто еще оставался в седле. Держа коней в поводу, присели или повалились на траву. Бермудес подошел осмотреть его рану.

– Твоя правда, острие осталось внутри. Н-надо б-бы, – знаменщик опять стал заикаться, – его извлечь.

– Потом, – мотнул головой Руй Диас.

И снова посмотрел по сторонам. Десятки усталых, грязных лиц выжидательно повернулись к нему: бойцы знали, что он держит в руках судьбу каждого из них. Впрочем, непохоже было, что они подавлены и растеряны. Пока, по крайней мере. Сохранили оружие и коней, сберегли знамя и начальника. Остались живы и могут снова убивать. Для такого рода схваток атаковать, откатываться, перестраиваться – в порядке вещей. Нечто присущее их ремеслу.

– Пересчитал людей?

– По-по-теряли больше трети убитыми и ранеными… Боеспособных осталось человек восемьдесят.

– Немало. У дона Пелайо[20] было меньше.

Знаменщик улыбнулся. То есть скривил лицо в усталой гримасе, одинаково пригодной и для добрых, и для дурных вестей.

– Д-да, – ответил он. – Могло быть хуже.

Руй Диас показал вдаль, где стояло воинство Лериды.

– Соединимся с теми, кто остался у Ордоньеса, – сказал он, еле превозмогая усталость. – А потом надо будет вернуться туда.

– Ясно, Сиди.

Он повернулся к своим людям из числа расположившихся поблизости, уставился на них, не говоря ни слова. Они слушали его разговор с Бермудесом, изредка переглядывались угрюмо, кивали, принимая как должное, что их в очередной раз попросили поставить жизнь на кон.

– Все, кто в силах, – по коням, – подвел он итог.

И с помощью Бермудеса взобрался в седло. Раненое плечо разболелось. Вдруг напомнило о себе раненное когда-то колено. Он огляделся по сторонам, разобрал поводья. Стар становлюсь, мелькнуло в голове, скоро стану совсем рухлядью, и не по годам мне будет все это.

– Как там Минайя?

– Вон он, – ответил один из всадников и вытянул руку, показывая куда-то вдаль.



Это была третья атака.

Руй Диас подумал, что даже у сурового, закаленного бойца, сделавшего войну ремеслом, заноет душа при этом зрелище. Ибо одно дело – вонзив шпоры, скакать на врага в окружении людей, с которыми сроднился в остервенении боя, и совсем другое – издали наблюдать, сложа руки, за их торжеством или разгромом.

Славный мой Минайя, сказал он про себя.

Вон он, его помощник – Минайя Альвар Фаньес. Скачет, осененный своим желтым флагом, во главе еще полутора сотен всадников, сомкнутым строем несущихся на врага. Земля дрожала от этой скачки.

– По-помоги им Бог, – сказал Бермудес.

Все смотрели в ту сторону: даже раненые и вконец обессиленные воины приподнимались, чтобы лучше видеть. Иные даже кричали какие-то ободряющие слова, как будто люди Минайи могли их услышать.

– М-может, на этот раз сумеют прорваться…

– Может.

Эскадрон Минайи, как единое существо – плотно сбитое и сверкающее на солнце, – прикрывшись щитами и выставив копья, летел вперед. И оставлял за собой густую тучу пыли, в которой мелькали фигуры мавров-пехотинцев, готовых устремиться в прорыв, как только эта отчаянная атака увенчается успехом.

– Вперед, – приказал Руй Диас.

И рысью направился туда, где вился флаг Диего Ордоньеса, вокруг которого строились уцелевшие в первой атаке бойцы. По пути люди Руя Диаса оглядывались на Минайю, уже завязавшего бой. Положение явно изменилось теперь: в тылу противника видны были быстро перемещающиеся знамена. А это значило, что сопротивление эмира Лериды слабеет и бреши заполняются подкреплениями. Заметив это, сарагосцы придвинулись вплотную к месту схватки, чтобы помочь своей кавалерии и начать рукопашную.

– С-сумеют, – настаивал Бермудес.

Руй Диас ничего не ответил. Он искал глазами орла, но того уже не было в поднебесье. Это могло быть добрым знаком или дурным, но времени размышлять уже не оставалось. Они подъехали к бойцам Ордоньеса, который выстроил эти шестьдесят или семьдесят человек в три шеренги: все были верхом и готовы к бою. Ордоньес двинулся навстречу:

– Рад видеть тебя живым, Сиди.

– А я – тебя.

Ордоньес являл собой зрелище, способное смутить не только врага, но и друга: весь в пыли и запекшейся крови, без шлема и верхом на чужом коне, из чего Руй Диас сделал вывод, что его жеребца убили или покалечили в атаке. Рука, державшая меч, была в запекшейся крови – чужой, но и собственная бурой коростой покрывала шею и плечо: она пролилась из раны, которая тянулась от шеи к виску и проступала сейчас под наспех и неумело наложенной повязкой. На лысом лбу виднелись глубокие следы от кольчужного капюшона.

– Что с тобой?

– С этими сволочами уха лишился… – мрачно проворчал Ордоньес. Струйки пота прочертили борозды по грязному лицу. – Хорошо, что у меня их два.

Они взглянули туда, где шел бой. Пехота обоих эмиратов сошлась в рукопашной, флаг Минайи по-прежнему развевался в самой гуще, а сам он вроде бы не собирался отступать. Либо он побеждал, либо его обложили со всех сторон. Чтобы лучше видеть, Руй Диас привстал на стременах. В поле зрения попал теперь и зеленый флаг Якуба, бившийся на ветру левее. Не дожидаясь новых приказов, раис ввел в бой подкрепление.

– Эта тварь мавританская дело свое знает, – пробурчал Ордоньес, смотревший туда же.

Миг пришел, сказал себе Руй Диас. Или мне так кажется. Но если промедлить – упустишь его навсегда. Доверяясь наитию, он решил, что настала пора сыграть в чет-нечет. Победа или разгром. Бог или дьявол.

Однако сомнения не покидали его. И это плохо. В бою важно не что именно ты делаешь, а как – с отвагой и решительностью.

Он снова взглянул на своих всадников. Они уже примкнули к отряду Ордоньеса, выстроились в боевой порядок рядом с его людьми. Полторы сотни людей и лошадей, готовых вновь ринуться в битву. Одни делали по глотку из фляг, другие оправляли доспехи, третьи оглаживали лошадей, беспокойно мотавших головами.

– Справятся, – сказал Ордоньес, угадав, о чем думает командир.

Лица, обрамленные железом, не выражали никаких чувств. Всадники смотрели на своих начальников в ожидании приказа и в готовности сражаться и умирать, принимая все, что бы ни ожидало впереди – разгром или победа. За это они и получали по тридцать динаров жалованья в месяц. Чтобы снискать себе хлеб насущный, они без разговоров принимали ту неверную судьбу, которую, как кости из стаканчика, выбросит перед ними рука случая.

– Посыльный, – сказал Бермудес, сощурившись.

В самом деле – к ним галопом скакал одинокий всадник, оставляя позади себя стремительный и отвесный столб пыли.

– Кажется, это Галин Барбуэс, – сказал Ордоньес.

Да, это был он. Нещадно вонзая шпоры в уже окровавленные бока своего коня, а потом осадив его так резко, что тот присел на задние ноги и проскользил по земле несколько шагов, Галин, едва переводя дыхание, доложил обстановку. Якуб аль-Хатиб велел передать, что пехота эмира Лериды дрогнула и разравнивает ряды, а тяжелая конница графа Барселонского, до сей поры стоявшая в стороне и участия в сражении не принимавшая, двинулась союзникам на помощь.

– Если ударит по нашей пехоте – сомнет… Раис просит, чтобы мы всеми силами предприняли встречную атаку. А он вышлет, сколько сможет, своих легкоконных вам в помощь.

– Нет времени ждать их.

– Они уже выступили. Скоро прибудут.

Руй Диас поглядел налево, потом направо, прикидывая расстояние и время. Черт возьми, слишком скоро все закрутилось. Чересчур скоро.

– Где нам ждать франков?

Барбуэс, резко дернув повод, развернул коня. Сощурил глаза под кожаным шлемом, показал куда-то вдаль:

– На нашем правом крыле.

– А как там Минайя?

– Держится, похоже. То отступит на несколько шагов, то опять отобьет их… Не бросает мавров-пехотинцев, а те – его. По всему видать, вцепился крепко.

– Хорошо. Передай, пусть держится, сколько сможет, не прогибается… Мы скоро подоспеем.

– Будет исполнено.

Галин галопом пустился в обратный путь. Руй Диас взглянул на Ордоньеса, а потом – на Бермудеса:

– Выше знамя, чтобы видели все, кто сейчас в бою.

Бермудес, приподнявшись в седле, выполнил приказ. Руй Диас шевельнул поводьями, поворачивая коня налево, и коснулся его гривы. Потом обернулся к своим бойцам:

– Стройся клином.

В подобных обстоятельствах это был самый действенный способ атаки, хоть и не давал возможности отступить. Перестроиться будет можно только за неприятельским строем и только если прорвешь его. А нет – не взыщи.

– Поехали поищем твое ухо, – сказал он Ордоньесу, показывая на линию неприятельской обороны. – Бог даст, найдем.

Бургосец раскатился своим обычным свирепым смехом, провел ладонью по лицу, стирая пыль и пот, застилавшие глаза.

– А не найду свое – отрежу чье-нибудь еще. Все равно помирать.

– Погоди, поживем еще. Надо жить.

– И убивать.

Подошли долгожданные мавры. Было их человек тридцать, все как на подбор – закаленные и опытные вояки: смуглые, с остроконечными бородками, в стальных шлемах, окрученных чалмами. Почти все – со щитами, копьями, мечами и в кольчугах. Очень спокойно они молча встали в ряды кастильских всадников, а те потеснились, давая им место. Те и другие, подумал Руй Диас, вспомнив слова Якуба, люди хорошего рода. Способные спокойно идти отсюда – и в вечность.

Он вытащил меч и положил его на правое плечо. Кто считает, что проиграл битву, тот на верном пути к поражению.

– Я – Сид Кампеадор, а вы – мои воины. Пусть при звуках нашего имени рыдают в Лериде и Барселоне вдовы и сироты.

Ему ответили лязг вылетевших из ножен клинков и хор голосов, обрушивших на противника вал проклятий и брани.

– Сантьяго, Сарагоса и Кастилья, – загремело над строем. – Иалла бисмала!

Затем они пришпорили коней и двинулись навстречу кавалерии франков.

Часть четвертая. Меч

I

Он преклонил колени на каменистом берегу ручья, с наслаждением погрузил в него голову и застыл, чувствуя, как холодная вода смывает с лица пыль, пот, кровь.

Кровь была двух видов: своя, из рассеченной ударом брови, и чужая – тех, кого он убил. В крови по локоть была у него и правая рука, орудовавшая мечом. И левое плечо, куда при первой атаке попала аркебузная стрела.

Подержав голову под водой, Руй Диас стал медленно пить и пил, пока не утолил жажду. Потом подобрал с земли шлем и с трудом, опираясь на меч, поднялся. Капли воды стекали по волосам и бороде, по кольчуге с откинутым за спину капюшоном, по разодранной и грязной тунике.

Бавьека, волоча поводья, щипал травку.

Руй Диас подошел к нему, сунул меч в ножны, висящие у седла, и пристроил на луку помятый шлем. Погладил коня по шее, где была довольно глубокая и, видимо, болезненная рубленая рана, откуда медленно сочилась кровь, пачкая грудь и левую ногу. Хозяин взял щепотку земли почище, растер ее с травой и приложил эту смесь к ране, чтобы унять кровь. Потом, пощупав свое плечо, убедился, что железный наконечник стрелы остается в ране, хоть и не очень глубоко. Крови почти не было, но рана болела и жгла огнем.

Повсюду, на сколько хватал глаз, – по обоим берегам реки и даже в воде – лежали люди и кони: их было не меньше трех десятков, потому что здесь, на этой поляне, примыкавшей к сосновой рощице, бой шел особенно жестокий. Мавры и христиане – живые и мертвые – лежали вперемешку. Одни раненые стонали, другие умирали молча. Среди них, воровато пригибаясь, бродили два или три мародера – они добивали раненых, отрезая им головы, и забирали все, что у тех было при себе ценного. Не брезговали они обшаривать и своих – мертвых и умирающих, – если поблизости не оказывалось их друзей. Клонящееся к западу солнце освещало уже не меньше полудюжины раздетых догола трупов.

Ничто так не напоминает поражение, подумал Руй Диас, как победа.

Несколько всадников медленно приближались к нему по склону ближнего холма, внимательно оглядывая поле недавней битвы. Они вели в поводу коней и везли узлы с добычей, доставшейся от убитых. Руй Диас безотчетным движением взялся за рукоять меча, но тотчас узнал Минайю. Тот ехал в сопровождении еще нескольких уроженцев Вивара и явно искал его. Лица у всех были грязные и очень усталые. Один из них пришпорил коня, направив его на мародеров, обдиравших очередной труп. Негодяи стремительно бросились наутек и, разбрызгивая воду ручья, спрятались в сосняке. Тогда всадник спешился и забрал их добычу себе.

Минайя был очень счастлив увидеть командира:

– Слава богу. А мы тебя ищем повсюду…

Руй Диас показал на долину у реки, на живых и мертвых:

– В конце боя я оказался тут. Но – в лучшем виде, чем многие из них.

Минайя кивнул. У каждого было что рассказать о последнем бое, и позже из их свидетельств сложится общая история – о тех, кто явился на зов, и о тех, кто не появится больше никогда. Навсегда были потеряны многие славные бойцы.

И у самого Руя Диаса имелась своя история. Когда четвертой атакой прорвали наконец оборону мавров и после того, как рассеяли тяжелую конницу франков, началось преследование, и сражение рассыпалось на множество отдельных стычек. Вместе с другими он оказался посреди ручья, куда загнали отряд франков, попытавшихся уйти через сосновую рощу, а когда не вышло, дорого продавших свои жизни. Все они отчаянно дрались сперва верхом, а потом пешими и пали один за другим. Руй Диас убил последнего – видного франкского рыцаря – после того, как предложил ему сдаться, а он гневно отверг это предложение. Сейчас он лежал у самой воды, голый и белый, как червяк, одним из первых став добычей мародеров.

– Это наш день, – сказал Минайя.

– Похоже на то.

Двое всадников спешились и помогли Рую Диасу забраться в седло. Минайя придвинулся вплотную, осматривая рассеченную бровь и раненое плечо:

– Больше ничего?

– Насколько я знаю…

– Дешево отделался.

Руй Диас обвел рукой берег, заваленный трупами:

– Не скажи.

Человек шесть выбрались из реки и присоединились к ним. Они вели своих и чужих коней, нагруженных оружием и доспехами павших.

– Что там происходит, не знаешь?

Минайя снял шлем и откинул кольчужный наголовник. Стал потягиваться, разминая затекшие от долгого сидения в седле ноги и спину. Провел ладонью по усталому лицу, покрытому шрамами и оспинами.

– Бой продолжается. – Он стянул с головы и куфию, вытер ею взмокшие щеки и лоб. – Наши преследуют мавров из Лериды, рубят всех, кто под руку попадется… Говорят, эмир сумел уйти, и для этого многим его людям пришлось пожертвовать жизнью.

Руй Диас как будто не слышал его. Он был погружен в воспоминания о том, что было совсем недавно: картины сражения представали в памяти так живо и ярко, будто повторялись наяву. Тяжкий топот копыт, звон и лязг железа, крики людей, которые убивали и умирали. Жара, пот, пересохшее горло, ломота в руке, уставшей подниматься и разить.

– Ты слышишь меня, Сиди? Я говорю, что эмиру Лериды удалось сбежать.

Руй Диас кивнул, словно возвращаясь из дальней дали. Только сейчас, отойдя от горячки боя, смог он выстроить всю последовательность событий и принятых им решений – плодов опыта и наития. Решений, которые привели его сюда, а могли бы – по прихоти судьбы или ошибки в расчетах, – могли бы превратить его в одного из тех, кто валялся сейчас нагишом на берегах этой речонки.

Он снова взглянул на поле битвы, над которым наконец-то рассеялась пыль. И постепенно понимая, почему все сложилось так, а не иначе.

Теперь и только теперь он со всей определенностью понял, почему победил.

Чехов Антон Павлович

Они начали с того, что ударили по тяжелой кавалерии франков, наступавшей на правое крыло, – Руй Диас, Ордоньес, Бермудес со знаменем и еще сто восемьдесят всадников – христиан и мавров, – которые перестроились и сначала шагом, потом рысью и наконец галопом двинулись на врага. А Руй Диас знал по опыту эту особенность подобных столкновений: за миг до лобовой сшибки двух масс конницы та, у которой меньше решимости или веры в победу, дрогнет и повернет вспять. Это отчасти напоминает старинную игру в гляделки: кто моргнет – тот и проиграл. Здесь все зависит от решимости воинов и от хладнокровия военачальников.

И то и се (письма и телеграммы)

Старо как мир. И как война.

Антон Чехов

Так все было и на этот раз.

И то и се (письма и телеграммы)

За тридцать шагов до удара франки стали придерживать коней.

Телеграмма

Для этого не было решительно никакой причины, однако они это сделали. Ни опытностью, ни отвагой они не уступали бойцам Руя Диаса – а может быть, все же уступали? Может быть, им не хватало дерзости. Так или иначе, таинственные силы, управляющие сердцами, будто вселили вдруг неуверенность в командиров франков, и они натянули поводья, и этого оказалось достаточно, чтобы все их войско повернуло вспять. Тогда атакующие пришпорили коней и начали преследование, разя в спину: убили они немногих, а смятение вселили во всех, так что франки, утратив слаженность и власть над собой, рассеялись по всему полю сражения, а потом и вовсе оставили его.

Целую неделю пью за здоровье Сары. Восхитительно! Стоя умирает. Далеко нашим до парижан. В кресле сидишь, как в раю. Маньке поклон. Петров.

– Ох и бестия же оказался этот твой племянничек, – сказал Минайя.

x x x

Руй Диас глядел на него, удивленно моргая. Получилось так, словно помощник прочел его мысли.

Телеграмма

Ибо в эту самую минуту он как раз думал о Бермудесе. Когда после атаки все перестраивались вокруг знаменщика, высоко держащего знамя, он указал вдруг на вражеские ряды – там, на расстоянии всего лишь одного полета стрелы, пехота, видя, как бежит тяжелая кавалерия, дрогнула и расстроила ряды, где открылись никем уже не заполняемые бреши. Пешие мавры Якуба дрались доблестно, но сил у них явно не хватало. И Руй Диас, оценив положение, оглядел своих кавалеристов, чтобы понять, в состоянии ли они предпринять новую атаку. Сражение проиграно, вспомнилось ему, лишь когда ты сам это признаешь. А он этого делать совсем не собирался. И тут заика-знаменщик вновь перестал заикаться и совершил то, что совершил. Вернее, то, что выкрикнул и сделал.

– Вот она, Сиди! – воскликнул он. – Вот она, победа!

Поручику Егорову. Иди возьми у меня билет. Больше не пойду. Чепуха. Ничего особенного. Пропали только деньги.

И с этими словами, всадив до самых каблуков шпоры в бока своему коню, погнал его на вражеский строй, врезался в него, топча живых и мертвых, размахивая мечом в этой одиночной и самоубийственной атаке.

x x x

Тогда и Руй Диас почувствовал его.

От доктора медицины Клопзона к доктору медицины Ферфлюхтершвейн

Этот миг.

Товарищ! Вчера я видел С. Б. Грудь паралитическая, плоская. Костный и мышечный скелеты развиты неудовлетворительно. Шея до того длинна и худа, что видны не только venae jugulares {1}, но даже и arteriae carotides {2}. Musculi sterno-cleido-mastoidei {3} едва заметны. Сидя во втором ряду, я слышал анемические шумы в ее венах. Кашля нет. На сцене ее кутали, что дало мне повод заключить, что у нее лихорадка. Констатирую anaemia {4} и atrophia musculorum {5}. Замечательно. Слезные железы у нее отвечают на волевые стимулы. Слезы капали из ее глаз, и на ее носу замечалась гиперемия, когда ей, согласно театральным законам, нужно было плакать.

Эту мимолетную кратчайшую частицу времени, которая определяет жизнь и исход битвы.

x x x

Потом он перестал думать, пришпорил коня, спеша на помощь своему знаменщику, и сто восемьдесят всадников рванулись за ним через ряды своих пехотинцев, а те при их приближении расступались с восторженными криками.

От Нади N. к Кате X.

Милая Катя! Вчера я была в театре и видела там Сару Бирнар. Ах Катечка сколько у нее брилиянтов! Я всю ночь проплакала от мысли, что у меня никогда не будит столько брилиянтов. О платьи ее передам на словах... Как бы я желала быть Сарой Бирнар. На сцене пили настоящее шинпанское! очень странно Катя я говорю отлично по французски но ничего не поняла что говорили на сцене актеры говорили как то иначе. Я сидела... в галерке мой урод не мог достать другого билета. Урод! жалею что я в понедельник была холодна с С. тот бы достал в партер. С. за поцелуй готов на все. На зло уроду завтра же у нас будет С. достанет билет тебе и мне.

II

Твоя Н.

Усталые лошади шли шагом, и отряд двигался медленно. Вот оставили позади сосновый лесок и реку. На другом берегу расстилалась равнина, где произошло недавнее сражение. Повсюду – на сколько глаза хватало – валялись трупы людей и лошадей, лежало брошенное оружие, ползали раненые, взывая о помощи к тем, кто еще оставался на ногах. Звенели полчища мух, и, как на скотобойне, пахло требухой, навозом, кровью. Кучки мародеров бродили по полю в поисках поживы или ловили бесхозяйных лошадей. Ударами копья или камнями добивали врагов, подававших признаки жизни.

x x x

Невысоко над полем, сбившись в черные стаи, кружили вороны и нетерпеливо ждали, когда можно будет приступить к пиршеству.

От редактора к сотруднику

Вскоре Руй Диас увидел Якуба аль-Хатиба и его людей. Раис – такой же грязный и окровавленный, как и все, – стоял на коленях перед раненым мавром. При виде кастильцев он поднялся:

Иван Михайлович! Ведь это свинство! Шляетесь каждый вечер в театр с редакционным билетом и в то же время не несете ни одной строчки. Что же вы ждете? Сегодня Сара Бернар злоба дня, сегодня про нее и писать нужно. Поспешите, ради бога!

– Сердечно рад видеть тебя живым, Сиди… Всевышний оказался милостив к нам с тобой.

Ответ: Я не знаю, что вам писать. Хвалить? Подождем, пока что другие напишут. Время не уйдет.

Ваш X.

Он положил руку на луку седла. В усталой улыбке раздвинул потрескавшиеся, покрытые коркой губы. Под глазами лежали глубокие темные круги. Руй Диас взглянул на раненого: это был Али Ташфин, тот самый, что ходил в Монсон на переговоры о сдаче. Отважный и знающий свое дело, он был заместитель Якуба и один из самых близких ему людей.

Буду сегодня в редакции. Приготовьте денег. Если вам жалко билета, то пришлите за ним.

– Тяжело ранили? – спросил кастилец.

x x x

– Его сшибли с лошади, и он сломал себе шею. Ничего не чувствует… Просит, чтоб мы добили.

Письмо г-жи N. к тому же сотруднику

– А ты?

Вы душка, Иван Михайлыч! Спасибо за билет. На Сару насмотрелась и приказываю вам ее похвалить. Спросите в редакции, можно ли и моей сестре сходить сегодня в театр с редакционными билетами?! Премного обяжете.

Мавр вздохнул.

Примите и проч.

– Пока не знаю, – сказал он с новым горьким вздохом. – Он мой друг.

Ваша N.

Руй Диас кивнул. Каждый должен нести свое бремя, а сегодня досталось всем.

Ответ. Можно... за плату, разумеется. Плата невелика: позволение явиться к вам в субботу.

– А что там франки?

x x x

Якуб показал куда-то на восток:

К редактору от жены

– Отступили в беспорядке в сторону Балагера. Мы преследуем.

Если ты не пришлешь мне сегодня билета на Сару Бернар, то не приходи домой. Для тебя, значит, твои сотрудники лучше, чем жена. Чтоб я была сегодня в театре!

– Нельзя дать им перестроиться в боевой порядок. Никакому противнику нельзя, а уж этому – особенно.

x x x

От редактора к жене

– Не перестроятся, не успеют, – успокоил его мавр. – Мы убиваем, сколько можем. Они знают, что пощады не будет никому, кроме тех, кто способен будет уплатить выкуп, да и это сомнительно. И потому удирают, как зайцы, желая только спастись. Уходят, боя не принимая, хвала Всевышнему.

– Известно ли что-нибудь о графе Барселонском?

Матушка! Хоть ты не лезь! У меня и без тебя ходором ходит голова с этой Сарой!

– Нет. Никаких сведений о нем. В последний раз я видел его знамя, когда мы распушили его резерв и он начал отступать.

x x x

– Наверняка сумеет уйти.

Из записной книжки капельдинера

Минайя удовлетворенно поглядел по сторонам:

Нонче впустил четверых. Читирнадцать руб.

– Мы постарались на славу… Экую бойню устроили, а?

Нонче впустил пятерых. Пятнацать р.

Якуб скривил губы, что можно было расценить и как намек на улыбку.

Нонче впустил трех и одну мадам. Пятнацать руб.

– Да уж… – Он показал на разбросанные по равнине тела. – Но и нам досталось.

x x x

– Это так, хоть и поменьше, – согласился Минайя. – Случается, что Господь глянет приветливо… А в этот раз на нашей стороне было их целых два – ваш и наш.

...Хорошо, что я не пошел в театр и продал свой билет. Говорят, что Сара Бернард играла на французском языке. Все одно - ничего не понял бы...

Якуб взглянул на него неодобрительно:

Майор Ковалев.

– Не кощунствуй, христианин.

x x x

– Прости.

Митя! Сделай милость, попроси как-нибудь помягче свою жену, чтобы она, сидя с нами в ложе, потише восхищалась платьями Сары Бернар. В прошлый спектакль она до того громко шептала, что я не слышал, о чем говорилось на сцене. Попроси ее, но помягче. Премного обяжешь.

Появился всадник на лошади, шедшей усталой рысью: это был Галин Барбуэс, который во время сражения носился из конца в конец с приказами, а потом еще принял участие в преследовании бегущего противника. Он был весь в пыли, а лошадь еле шла, поводя окровавленными боками. На груди у Галина висела толстая золотая цепь.

Твой У.

– Взяли Беренгера Рамона! – сказал он, подъехав.

x x x

– Что? – изумился Руй Диас. – Повтори!

– Мы взяли его, Сид! Схватили, когда он с несколькими своими пытался спастись бегством. Кое-кто был ранен, и это их задерживало. Надо думать, граф не хотел бросать их.

– Где это произошло?

От слависта X. к сыну

Беглецы вброд перешли Ногеру, рассказал Барбуэс. Но наша конница была уже на другом берегу, так что труда не составило преградить им путь. Франки – числом чуть более дюжины – отбивались отчаянно, но в воде много не навоюешь. Кое-кого из раненых, сброшенных с коня, тяжелые доспехи утянули на дно.

Сын мой!.. Я открыл свои глаза и увидел знамение разврата... Тысячи людей, русских, православных, толкующих о соединении с народом, толпами шли к театру и клали свое золото к ногам еврейки... Либералы, консерваторы...

x x x

– И наконец они сдались. Попросили пощады. И мы, увидев, что это люди достойные, не стали их убивать. – Он показал на золотую цепь. – Вот! Сам граф подарил ее мне в благодарность за то, что оставили его в живых.

– Ты уверен, что это был сам Беренгер Рамон?

Душенька! Ты мне лягушку хоть сахаром обсыпь, так я ее все равно есть не стану...

Собакевич.

Усталое лицо расплылось в широкой улыбке.

1 яремные вены (лат.).

– Не сомневайся, Сиди. Я сам приставил ему меч к горлу и обезоружил.

2 сонные артерии (лат.).

3 Мышцы грудно-ключично-сосковые (лат.).



4 малокровие (лат.).

Когда Руй Диас пришел туда, где собрали пленных, солнце, уже спускаясь за горизонт, удлинило тени и окрасило в лиловато-розовые тона сосны и дубовую поросль, вившуюся по окрестным холмам. Граф Барселонский сидел на земле под старым каменным дубом, возле развалин древнего визиготского монастыря, от которого остались только стены да арка над входом. Все прочее обратилось в груду замшелых, покрытых кустарником плит, по которым сновали ящерицы.

5 истощение мыщц (лат.}.

О произведении: Даты написания:

1881 г.

Беренгера и восьмерых его рыцарей, выживших после переправы вброд, стерегло человек тридцать мавров и христиан, и в числе последних были Ордоньес и Педро Бермудес, которому посчастливилось отделаться сломанной ногой и слегка разбитой головой и при этом вырваться из вражеских рядов, не опустив знамени. Пленники были полумертвые от усталости, выпачканы грязью и унижены. Ру́ки никому не связывали, но оружие отобрали и сняли доспехи со всех, кроме графа, у которого под красно-белой полосатой туникой виднелась кираса, отделанная серебряными пластинами.

Руй Диас спешился и поздоровался с Беренгером, но тот словно и не услышал его. Понуро опустив непокрытую голову, он смотрел в землю под своими сапогами, веточкой что-то чертил по ней и был так погружен в это занятие – то ли в самом деле, то ли притворно, – что появления Руя Диаса не заметил. Казалось, что к его тридцати годам в одночасье прибавилось еще двадцать.

Руй Диас молча уселся в нескольких шагах от него на большой камень. Рядом стали Минайя и Галин Барбуэс, а потом к ним присоединился и Диего Ордоньес. Бургосец сменил свою обычную хмурую свирепость на удовлетворенную улыбку, – впрочем, свирепость осталась при нем. Благо она больше соответствовала его облику – кольчуга, покрытая пылью и запекшейся кровью, от крови же розоватая повязка, охватывающая шею и поднимающаяся к виску, и два десятка отсеченных ушей, нанизанных на шнурок и гирляндой висевших на поясе рядом с мечом и кинжалом. Он с лихвой расквитался за свое собственное, потерянное в бою.

– У мавров тут сыскался лекарь, по-ихнему – тебиб, – сказал Ордоньес. – Так что сейчас избавим тебя от этой железки в плече.

– Дельная мысль.

– Говорит, что может дать тебе четверть драхмы опию – тогда дело легче пойдет.

– Потом. Пока хочу сохранить ясность мысли.

– Дело твое.

Он оставил Руя Диаса сидеть, как тот сидел, пока расстегивали и снимали с него пояс с мечом и кинжалом, стаскивали через голову подбородник, тяжелую кольчугу и поддоспешник. Оставшись голым по пояс – торс был весь в рубцах и отметинах, – Руй Диас покорно взял в рот протянутый ему кусочек деревяшки, чтобы вытерпеть предстоящее, и, мысленно читая «Верую» десять раз подряд, крепко стискивал его зубами, стараясь сохранять бесстрастие и не стонать. Минайя и Ордоньес с двух сторон держали его, а лекарь – иудей с морщинистым лицом и ловкими руками – молча и сноровисто извлек железный наконечник из раны, промыл ее уксусом, залил растопленным салом, чтобы прижечь, и туго перевязал. Потом занялся рассеченной бровью.

– Слушается рука-то? – осведомился Ордоньес.

Руй Диас попробовал пошевелить рукой. Почувствовал, что пальцы онемели, но почти не утеряли прежней силы. Кулак сжимался и разжимался.

– Слушается.

– А болит сильно?

– Терпимо.

Ордоньес протянул ему бурдюк с вином:

– Глотни-ка. В замену потерянной крови.

– Спасибо.

– Повезло тебе: рана чистая. Связки не порваны, сустав не задет.