Филип Джолович
Князь Владимир Вячеславович Мшинский – большой сноб. Так про него говорят. А уж если про офицера N-ского легкоглайдерного полка говорят, что он сноб, то страшно представить, что́ бы про него говорили, будь он штатским. Я имел несчастие столкнуться с высокомерием его сиятельства в самом начале своего поприща. И память об этом происшествии до сих пор я храню в том уголке души, куда люди сбрасывают всякий сор и вздор. Случилось это так.
Новизна этого дня была ознаменована лишь копией кроссворда из лондонской «Таймс» — мое притворное коленопреклонение перед матушкой Англией. Сверху единственного листа было написано: «Фину Бордеру — ваша посылка из Красного Креста. С уважением Джессика».
Окончив в Петербурге школу подпрапорщиков, я был определен в N-ский полк, расквартированный на Варуссе. Туда мне следовало отбыть после выпускного бала, устроенного для нас воспитанницами Смольного института, и недельного отпуска, проведенного мною в родительском доме, в городе Гагарине Смоленской губернии. С улыбкой беспечности прощался я с призраками моего детства, примерял перед зеркалами новенькую, с иголочки, форму N-ского полка и в Соловьиной роще давал пылкие клятвы своей кузине. Мать всплакнула и перекрестила меня; отец же, втихаря от нее, снабдил меня некоей суммой и двумя ящиками домашней нашей наливки. Денщиком мне был отряжен дворовый человек Мишка, бывший до этого моим дядькой в Петербурге. Почтовый транспорт забрал меня с Земли и, не торопясь, повлек в сторону Варуссы.
Я не знал никакой Джессики — секретари у юристов моего уровня в «Клэй и Вестминстер» не очень-то держались за свою работу в компании, но она знала меня, и это было как привет из старых добрых времен.
Добирался я на перекладных-почтовых, и чем дальше удалялся от Земли, тем медленнее протекало мое путешествие. С пылом, свойственным юности, я в дороге изобретал различные реформы и нововведения, непременно необходимые в нашей дорожной службе. Через три недели моя горячая фантазия услужливо уже предлагала мне способы изощренной расправы над смотрителями станций. Наливка была выпита, деньги подходили к концу, а новенькая форма приобрела бывалый вид, словно уже участвовала в какой-нибудь кампании.
Я включил компьютер, а Пола расположилась напротив меня и вдруг указала на мой лоб. Пола была со мной все пять лет, всю мою эмигрантскую жизнь в Нью-Йорке. Мой переводчик и мой путеводитель.
На станции недалеко от планеты К*** ожидание было особо тягостным. Смотритель взглянул на мою подорожную так, точно один вид ее вызвал у него изжогу. Транспортов не было. В буфете водились только синтетические цыплята, которых по скверной традиции всегда подавали окоченевшими. Еще был чай, пахнущий неземными мышами, и пряники, которые следовало прежде употребления как следует отбить рукоятью лучевого пистолета.
— Ты видел, что у тебя с лицом?
— О чем ты?
Для развлечения господ приезжающих на станции имелся кибер, играющий в вист, клопштос и на биллиарде. Как все киберы подобного рода, он был запрограммирован на сугубое жульничанье и носил на себе следы многочисленных случаев рукоприкладства. У него, в частности, был вырван клок волос и напрочь отбито ухо. При ходьбе он припадал на левую ногу.
— У тебя порез. Сложно сказать, где он точно. Кругом запекшаяся кровь.
В четвертый день моего пребывания на этой богом забытой станции, когда я успел уже расписать все пыльные окна вензелями его императорского величества и, каюсь, своими собственными; когда уже были истреблены почти все насекомые, составляющие основное население казенного матраца казенной кровати, передо мною мелькнул луч надежды.
Я дотронулся до лба и почувствовал засохшие струйки крови, начинавшиеся от линии волос и заканчивающиеся над бровями. Как я мог не заметить этого? Внезапно царапина начала зудеть. Возможно, это была щепка от досок, с которых стартовал Джей Джей.
— Пойду умоюсь, — сказал я.
К станции пристал малый частный транспорт весьма аккуратной и изящной конструкции. Пилот, степенный мужик в сюртуке из синего казакина, немедленно принялся забирать топливо. Помогал ему денщик, одетый в парадную форму рядового N-ского полка. При виде полковой формы сердце мое оживилось в радостном предчувствии. Я даже не удивился, что денщик в парадном, хотя обыкновенно излюбленной одеждой нижних чинов является камуфляжная пятнистая ерундистика из грубой бумазеи.
Я начал подниматься с кресла, но Пола уперлась рукой мне в грудь и буквально втолкнула меня обратно.
– Поди узнай, чей транспорт, – велел я Мишке.
— Этим займусь я, — проговорила она. — Потом ты пойдешь или в медпункт, или на совещание. Ты уже опоздал, — она театрально вздохнула. — Эй, босс, взгляни на монитор, пока я найду что-нибудь, чтобы привести тебя в порядок.
Скоро он воротился и доложил:
Я сверился с календарем. Вот и оно: «Половина десятого, Шустер Маннхайм. Наш офис, конференц-зал „Б“. Домашнее печенье и булочки на столе».
– Князя Мшинского, N-ского полка ротмистра. Они сами нынче в буфете кофий пьют.
Пола вернулась с офисной аптечкой для оказания первой медицинской помощи и, примостившись на краешке стола, начала раскладывать бинты, мази и пластыри. Обмакнув кусочек ваты в чашку с розовой жидкостью, она начала обтирать мой лоб. Я молчал. Я смотрел на ее красивое черное лицо и темные-темные глаза, немного сузившиеся от напряжения. Из нее получилась бы хорошая медсестра.
Я поспешил привести себя в порядок и бросился в буфетную со всех ног. Положение мое было щекотливым. Подпрапорщик, конечно, не может навязывать свое общество ротмистру, но тем не менее обязан отдать ему честь и доложить о своем присутствии. Однако же я не сомневался, что его сиятельство князь Мшинский проявит радушие и окажет помощь будущему однополчанину.
По прошествии какого-то времени и пяти ватных тампонов Пола отодвинулась, чтобы оценить свою работу.
Аромат крепкого кофия, распространившийся на всю буфетную, привел меня в изумление. Невозможно было даже заподозрить, что напиток такого качества мог обнаружиться на полке здешней кухни. Кофий был натуральный.
— Жить будешь, — сказала она. — Как и большинство порезов головы, все выглядит гораздо хуже, чем на самом деле. Тебе даже не надо накладывать швы, — она взяла небольшой пластырь и прилепила его примерно посередине лба. — Ну а теперь рассказывай, что же все-таки произошло.
Позже я узнал, что князь возит повсюду не только собственный кофий и прибор для его употребления. С ним в дороге находились вся необходимая ему посуда, личные съестные припасы и личный же повар-француз. Князь не признавал синтетической стряпни и кушал только домашнее.
Я попытался на автопилоте систематизировать все произошедшее: телефонный звонок, машина, скорость, дорога, авария. Я ведь не был в машине, не так ли? Нет, нет. Там был Джей Джей Карлсон. Джей Джей Карлсон — лучший банкир «Джефферсон Траст».
Когда я вошел, он сидел за столиком, накрытым скатертью с гербом Мшинских – медведем, волокущим бревно. Перед князем стояла на блюдце крошечная кофейная чашечка, такая изящная, что страшно было бы взять ее в руки. Откинувшись на спинку стула, князь Мшинский читал газету. Его усы иронически шевелились, брови были задраны на самый лоб, а лицо имело такое кислое выражение, словно он хотел сказать по поводу прочитанного: “Право, что за вздор!”
Я не знал, с чего начать, только глупо улыбался и потирал виски. У меня разболелась голова.
Мужчина он оказался крепкий, с сильными руками и ногами. Но так как князь не считал это признаком изящества и хорошей породы, то держал он себя в расслабленном, томном состоянии. Очевидно, он долгие годы учился утонченно отставлять мизинец, жеманно двигать губами и нашивал корсет. Ко всему вдобавок князь постоянно держал кверху кисти рук, чтобы к ним не приливала кровь.
Пола смотрела на меня с любопытством.
Красно-черный доломан и голубые рейтузы, пошитые у лучшего петербургского портного, были бы уместны в Летнем саду или в кондитерской Вольфа. Окружающая действительность в виде нескольких квадратных саженей буфетной и без присутствия князя смотрелась убого. Теперь же она вопияла к космосу.
— Так или иначе, — сказала она, — пока ты разбивал себе голову, на шоссе Рузвельта кое-что произошло, недалеко от Восьмидесятых улиц. Большая автокатастрофа, блокировано все шоссе. Передают, что десять человек погибли, огромное количество людей ранено. Звучит не очень оптимистично.
Дочитав юмористический рассказ, вызвавший у него короткий приступ недоумения, князь Мшинский перевернул газету и принялся знакомиться с передовицей. Взор его остановился, брови вздернулись так высоко, что слились с волосами. Князь сюсюкающим голосом сказал “тэк-с”, пошевелил носом и перевел глаза на меня.
— Откуда ты знаешь? — пробормотал я, хотя для меня это не играло никакой роли.
Я щелкнул каблуками и рапортовал о себе.
— Клара каждые десять минут просматривает новости в Интернете. Говорит, это позволяет ей ощущать себя частичкой реального мира. Я понимаю, что она имеет в виду. Иногда в Интернете возникает такое ощущение, будто эта сеть и есть весь мир.
Во взгляде ротмистра отразилось какое-то тоскливое чувство. Однако он, продолжая сюсюкать, сказал:
У Полы не будет никаких оснований предполагать, что я мог забраться так далеко, на шоссе Рузвельта. Я живу в парке Бэттери, всего десять минут пешком до нижнего вестибюля.
— Сообщали, кто погиб? — спросил я.
– Оч’нь п’иятно, оч’нь п’иятно, подп’апо’щик… э…К нам, зн’чит?
Среди искореженного металла были имена, и эти имена принадлежали конкретным людям.
У него вышло даже не “к нам”, а “к ням”. При этом он протянул мне два пальца, которые мне пришлось пожать. Страшно конфузясь, я сказал “так точно” и замер.
— Не задавай глупых вопросов, — проворчала Пола, — это произошло буквально только что. Пока не знают, сколько погибло и ранено. И еще не начали опрашивать родственников. Все это будет в вечерних новостях, — она постучала пальцем по монитору.
— Спасибо, Пола, — сказал я, — я знаю, что такое телевизор и как им пользоваться.
Он тоже попал в ситуацию затруднительную. У князя были две возможные линии поведения. Он мог сказать “п’исоединяйтесь!” – и поддержать знакомство с новоопределившимся будущим офицером. Мог сказать “вы свободны”, и я, откозыряв, удалился бы. Но князь не желал моего общества, при этом стесняясь открыто избежать последнего. Посему сесть он не предложил, но и не отпустил меня. Вместо этого князь Мшинский махнул газетой и произнес:
— Должно быть, удар по голове выбил из тебя мозги. Посмотри, куда я показываю, тупица.
– Вот-с, гоубчик, что пишут в газетах! На пе’вой же повосе. Пишут, что ’ождаемость на пванете К*** заметно вывысивась, и в этом – засвуга г-на губевнато’а. Каков пашквиль?
Своим длинным красным ногтем она показывала на встречу с «Шустером Маннхаймом».
Не зная, что и ответить, я стоял истуканом. Положение мое спас станционный смотритель. Извиваясь ужом и мелко трясясь, смотритель доложил, что заправка завершена. Князь зевнул, сложил газету в трубочку, лениво и грациозно прихлопнул ею пробегающего по стене таракана и поднялся. Денщик, явившийся тут же, словно раб лампы, мгновенно уложил скатерть и прибор в несессер. Кофий он допил, ловко закрывшись локтем.
— Что ты собираешься делать с этой встречей? Я думаю, тебе нужно вызвать доктора, выглядишь ты не очень.
– Ну-с, говубчик, п’ощайте же, – молвил князь с заметным облегчением.
Я затряс головой, как собака, только что выбравшаяся из воды:
– Не угодно ли вашему сиятельству взять попутчика до Варуссы? – намекнул смотритель, сладчайше улыбаясь. Мшинский покосился на меня с испугом, а после выразил всем лицом легкое сожаление.
— Нет, я в норме.
– Увы, у меня чегтовская теснота, – заявил он. – Господину подп’апо’щику будет неудобно.
— Ну, если ты настаиваешь, — неохотно сказала она. — Шелдон был вне себя, когда ты не появился к началу встречи, и сказал, что обойдется и без тебя. Какие бумаги тебе нужны? Какие договоры? Ты мне этого не сказал, и этого не было в расписании.
Я откозырял ему в спину, а про себя подумал: “Ну и тип!”
– Вп’очем, – повернулся князь уже от самой двери, – я довожу о вас повковому команди’у. Может быть, он п’ишлет за вами т’анспо’т.
Девяносто девять процентов моей жизни составляли «Клэй и Вестминстер» и девяносто девять процентов этой жизни были известны Поле: дела, клиенты, детали. Все недочеты. Она лучше меня представляла весь объем работы. Но она вряд ли знала о сделке с «Шустер Маннхайм», скорее всего, не больше, чем желтая пресса. А желтая пресса обычно все неправильно истолковывала. Ухищрения и уловки обеспечивали хорошее прикрытие. Процесс шел, или останавливался, или изменялся в основных деталях. Но если говорить о вчерашнем вечере, о том что происходило в половине двенадцатого, то следует отметить, что над этой сделкой работали. Она была очень важной. А я пропускал судьбоносную встречу.
Впоследствии выяснилось, что ротмистр не только не доложил обо мне, но и напрочь забыл о моем существовании. Когда нас формально представляли, он снова протянул мне два пальца и снова сказал: “Оч’нь п’иятно, подп’апо’щик… э… К нам, знач’т?”
— Нет, спасибо, мне ничего не надо. Только моя голова.
В полку князь держал себя так же даже с равными себе. У всех офицеров мнение на сей счет было одинаковым. Даже наш полковник Комаров-Лович иногда говорил, задумавшись: “Бог его знает, тяжелый человек… но хороший офицер”, – всегда прибавлял он, спохватившись.
— Ну тогда у нас проблемы, — Пола соскользнула со стола и убрала остатки набора для оказания первой медицинской помощи обратно в аптечку. Она взглянула на меня, давая мне понять, что я лгал ей.
Полковник – человек добрейшей души – однажды очень пострадал из-за ротмистра. Это случилось во время проверки. Приехавший генерал Ц*** целый месяц инспектировал отдаленные гарнизоны, чрезвычайно мучился от летней жары и был зол как черт. Перед смотром он вздумал проверить глайдеры, и тяжелая рука Провидения направила его в первую очередь именно к машине князя. Генерал вылетел из кабины с почерневшим лицом.
Шелдон Кинес вошел в кабинет. Пола шепотом пожелала мне удачи и подмигнула украдкой.
– Очки мне втираете, да? – закричал он. – Что вы мне подсунули? Это не боевая машина! В ней слишком чисто!
— Пола, ты не могла бы нас оставить на пару минут? — попросил Шелдон.
Особенно генерала возмутили сафьяновая подушечка, лежавшая на сиденье, крахмальные занавески на боковых иллюминаторах, белые лайковые перчатки на панели управления и надушенный платок из тончайшего батиста, обнаруженный в бардачке.
Пола выпалила, что ее уже нет, и вылетела из комнаты.
Полковник осмелился заметить, что этот глайдер – настоящая боевая машина, и летает на ней настоящий боевой офицер, недавно отличившийся в деле при оазисе Пай-Гай. А то, что ротмистр воюет в белых перчатках – так это уставу не противоречит. Но генерал остался при особом мнении. Тем более что прочие глайдеры офицерского состава оказались в привычном генералу состоянии. Он утвердился в мысли, что ему специально подсунули “ненастоящий” глайдер. Словом, полковнику нашему “напекло затылок”. Финалом инспекции послужил конфуз, произошедший в офицерском клубе.
— И где тебя носило?
Среди традиций уважающих себя глайдерных и легкоглайдерных полков есть одна непременная – наличие полкового любимца из числа бессловесных. N-ский полк располагает в этом качестве ручной фоссой по кличке Аста. Это рыжая с подпалинами, очень веселая, ласковая и вороватая тварь. По капризу природы она постоянно линяет, отчего мундиры офицеров довольно часто покрыты ее шерстью, каковая очень трудно счищается. Аста обожает лежать на чьих-нибудь коленях и не может жить без того, чтоб ей не чесали живот. Есть у нее еще одно обыкновение, из числа прискорбных: попадая в офицерский клуб, она непременно пачкает на ковре в курительной комнате.
Как правило, у Шелдона ровный тихий голос, словно он представитель высшего общества, но только не сейчас. Он выглядел взволнованным, а его пышные светлые волосы были взлохмачены. Шелдон бросил взгляд на мусорную корзину, увидел в ней окровавленные ватные тампоны и застыл в недоумении. Подойдя ко мне ближе, он уставился на пластырь у меня на лбу.
— Черт тебя подери, во что ты ввязался? — В его тоне проскользнули нотки, по которым я понял, что ответ очень важен для него.
За этим занятием ее и застал генерал. Инстинктивно фосса его очень боялась и избегала попадаться ему на глаза. А тут попалась – да еще в столь пикантной ситуации. Генерал лишился дара речи, а Аста, обнаружив его присутствие, повернула голову, выпучила глазки, распахнула свою узенькую пасть и истерически закричала. Прервать свое предосудительное занятие она, по понятным причинам, не могла – ей только и оставалось, что вопить. Иссякнув, фосса бежала через форточку. Генерал не сказал ни слова. Присутствовавшие при этом корнет Лимонов и полковой врач Щеткин долго потом рассказывали, как генерал Ц*** оставался несколько минут неподвижен и безмолвен, а после развел руками, сказал: “ну и ну!” – и сразу вслед за этим потребовал подавать свой транспорт.
Я рассказал ему о том, что произошло.
— Ты там был, — в ужасе прошептал он.
Полк наш был расквартирован тогда в местечке у оазиса Сой, на островке зелени и свежести, окруженном со всех сторон желто-лиловой степью. Степь в этих краях отнюдь не голодная – на ней круглый год произрастает особая сочная колючка, весьма пригодная для прокорма многочисленных стад бээков и мээков, каковых разводят местные замиренные жители. Владеет оазисом знатный человек из семьи Куш. Все мужчины этого рода носят имя Куш, а женщины, включая наложниц, называют себя Куша. Старшая дочь хозяина – красавица неописуемая. У нее темно-коричневая кожа и золотистые волосы, зубы и глаза, что является у варучан признаком высокого происхождения и образцом чистейшей прелести. Она, бесспорно, служит предметом рыцарского обожания большинства холостых офицеров, но при этом держит себя с особой благородной скромностью, свойственной слаборазвитым народам. Про нее корнет Лимонов, вздыхая, говорит: “Эх, хороша Куша, да не наша!”
— Так, значит, ты уже знаешь об аварии.
— Да уж, конечно, знаю. Весь Нью-Йорк уже знает об этом. А вот чего они не знают — так это того, что наша связь с одним из наших важнейших клиентов окажется темой для вечерних новостей. И еще они не знают, что один из наших адвокатов стал свидетелем кровавого происшествия.
Новичку в этих местах особенно интересно наблюдать взаимное проникновение культур, характерное для гарнизонной жизни на отшибе. К примеру, местная знать перенимает земную моду и привычку к мебели, переходит в православие, выписывает с Земли рояли и отправляет своих детей учиться в Московский университет и Александровский лицей. Офицеры же, напротив, обзаводятся просторными дохами, островерхими шапками из шкур, закупают и развешивают по стенам целые арсеналы местного оружия, приучаются пить дзыгу – род хмельного кумыса – и курят трубки здешнего производства.
«Что еще мог знать Шелдон?» — думал я. В это же время Шелдон проследовал мимо меня и схватился за телефон. Он набрал четырехзначный номер. В ожидании ответа у него было предостаточно времени, чтобы пять или шесть раз ударить кулаком по столу.
— Наконец-то, — сказал он, — соедините меня с мистером Мэндипом и переведите звонок в мой офис. Я буду там через пару секунд. И в следующий раз постарайтесь отвечать на звонки быстрее, — он бросил трубку. — А ты сейчас же отправляйся на совещание, скажи им, что произошло кое-что и что я скоро подойду.
Князь Мшинский прослыл снобом потому, в частности, что упорно не желал обзаводиться местным гардеробом, оружием и не пил дзыги, предпочитая французский коньяк. В офицерском клубе он бывал редко, еще реже посещал товарищей на квартирах. Раз в два месяца, согласно обычаю, он задавал обед, проходивший в чинной и манерной обстановке. После обеда следовал неизменный клопштос, в который он обыкновенно проигрывал небольшие суммы.
Он собрался уходить.
Будучи уже произведенным в корнеты, я поинтересовался у своего товарища Лимонова, отчего князя не бойкотируют при явной к нему нелюбви.
— А если они спросят, что случилось?
– Ротмистр – человек необычайной храбрости и в деле часто рискует собою, прикрывая людей, – ответил корнет Лимонов. – Его не любят, но уважают. Неизвестно, что лучше. Фоссу Асту, к примеру, любят, но не уважают. Кто бы хотел поменяться с нею местами?
Шелдон ответил, не останавливаясь:
— У тебя амнезия.
– Это вздор, будто князь – храбрец, – заявил подпоручик Миногин. – Просто он до того недалек, что даже не может вообразить, будто его убьют. Вот он и не боится. А как он воюет – это смеха достойно. Словно фехтует на спортивных рапирах. Штурвал держит двумя пальчиками. Бьет одиночными выстрелами. Пиф! Паф! Тьфу!
Вдруг он застыл на месте, сжал губы и добавил:
– Но ведь метко бьет, – возразил Лимонов. – В последнем бою – шесть сбитых вражеских глайдеров. Не шутка.
— Скажи им, что в настоящий момент мы не можем ничего объяснить, так как это может навредить клиенту. И постарайся не расстраивать их.
Этот довод, впрочем, не убедил подпоручика.
3
Были у князя Мшинского и откровенные антагонисты. Среди них особенно выделялся поручик Андрей Спицын, человек образованный широко, но поверхностно, ревнивый к службе, но не удачливый, умный, но какой-то злой. Даже доктор Щеткин, которому по званию положено быть нигилистом и циником, усмехался в усы и часто удивлялся: “Черт знает что ты говоришь, Андрюша”.
Конференц-зал «Б» располагался в центре той половины этажа, которую занимала наша компания. Никакого конференц-зала «А» не существовало, просто Шелдон Кинес не хотел, чтобы посторонние знали, сколь небольшой была компания. Конференц-зал «Б» был комнатой без окон, непроветриваемой и с белыми стенами, чтобы не допустить возможную клаустрофобию. Стены украшали несколько гравюр с видами Лондона викторианской эпохи, выбрал которые, несомненно, сам Шелдон, чтобы напоминать посетителям, что они находятся в офисах британской юридической компании.
Однажды я оказался свидетелем довольно неприятной сцены. В курительной велся разговор, переходивший уже на высокие тона.
Четыре человека с кислыми физиономиями — трое мужчин и женщина — посмотрели на меня. Они составляли команду с одной стороны ярко-оранжевого изгиба тисового стола в зале заседаний совета директоров. Поднос с кофе и печеньем стоял нетронутым перед ними.
– Это е’унда, – раздраженно морщась, говорил князь. – Каждому известно, что п’авильно п’оизносить “п’ог’аммное обеспече́ние”. Только нижние чины и к’епостные п’ог’аммисты гово’ят “обеспе́чение”.
Что это были за люди? У меня перед глазами стояла картина: посреди обломков машин бродят зомби. Я чувствовал запах бензина и охлаждающей жидкости.
– А я утверждаю, что носителями языковой культуры являются дикторы телевидения и актеры, – толковал Спицын, двигая желваками. – И если диктор мадемуазель Цветкова говорит “обеспе́чение”, значит, такова языковая норма.
На одном из лиц появилась улыбка. Только эта улыбка и втащила меня в зал. Юристы из «Шустер Маннхайм». Мне необходимо принимать это в расчет.
– Те’евидение и культу’а – две вещи несовместные, – отвечал ему Мшинский. – Вы, гоубчик, те’евизо’-то поменьше смот’ите. А там и гово’ить научитесь.
Я сел.
Одиноко расположившись напротив шустеровского трибунала, я извинился за опоздание, попытался шуткой разрядить ситуацию, сказав, что мы находимся в милости наших клиентов и наша жизнь без них была бы намного легче. Теперь уже никто не улыбался.
– “Говоить” я умею не хуже всякого.
— Шелдон сказал, что ты застрял в пробке.
– А вот и хуже!
Эллис Уолш: удачливый, никаких человеческих пороков. Ему больше сорока. Чем-то похож на Джей Джея Карлсона, но у Джей Джея все было глубже — он острее воспринимал человеческие недостатки.
– Но театр-то, театр вы же не будете отвергать! – кипятился Спицын. – Что же, по-вашему, театр уже не храм искусства?
У меня глаза остекленели от кипы бумаг, аккуратно сложенных на столе. В углу комнаты стояли четыре пока еще закрытых контейнера, которые были наполнены примерно тем же самым.
– Х’ам-то он х’ам, но искусства ли? Кошма’но тепе’ича иг’ают. Воют, исте’икуют…
— Итак, на чем мы остановились? — спросил я.
– Людям нравится.
Уолш ударил молотком по своему Монблану.
– Кото’ым? Тем, чтэ в людской сидят? Хэ.
— Разве Шелдон не ввел вас в курс дела?
– Да что вы говорите такое!
— Нет, — ответил я.
– А вы чтэ гово’ите?
Шелдон разговаривал сейчас с Чарльзом Мэндипом, главой нашей фирмы, и ничуть не волновался, что я завяз здесь по уши. Он объяснил бы, что послал меня сюда с целью отшлифовать умение своего ученика работать под обстрелом.
— Мы почти закончили с платиновыми банковскими счетами, — сказал Уолш.
Вокруг спорщиков сгущались тучи табачного дыма, и один раз мне померещилась даже острая молния, блеснувшая меж ними. Полковник Комаров-Лович, предупрежденный кем-то из офицеров, явился рассеять грозу.
– Невероятно! – напустился он на них. – Двое взрослых мужчин, боевые офицеры, однополчане, ссорятся – и из-за чего? Из-за пустой вещи, из-за фука какого-то. Немедленно помиритесь, а то оставлю за обедом без сладкого.
Я тихо простонал про себя. Мы уже потратили тридцать часов на просматривание всех документов компании в поисках клиентов, которым мы выставляли счета на сумму более миллиона долларов. Это были платиновые счета, именно те, на которых слой сплетен был особенно толстым. Эти клиенты могли попросить скидку, и им бы ее дали. Мы должны были брать их в расчет и опекать до тех пор, пока сами бы не закрылись. Распознать их было несложно — в списках я выделил их синим цветом. Сложнее было опросить партнеров по бизнесу, компаньонов и даже практикантов, чтобы выяснить капитал клиента и постараться предугадать, принесет ли этот клиент еще миллион долларов в следующем году. Еще надо было предсказать, какой деятельностью он будет заниматься: слияниям с иностранными компаниями или их приобретением, выпуском акций, судебными тяжбами, сменой офисов или сокращением штата. Не имело никакого значения то, что это высматривание будущего в хрустальном шаре, по сути, было бессмысленным: клиенты непредсказуемы, а иногда вообще действуют иррационально.
Князь Мшинский повел плечами и кисло улыбнулся. А поручик Спицын очень нехорошо прищурился, словно хотел сказать: “Нужен более серьезный повод для ссоры? Хорошо же”.
Люди из «Шустер Маннхайм» тоже гадали на кофейной гуще. Это была уже пятая подобная встреча, и все эти встречи были или невыносимо скучными, или полными истеричных споров.
Весь вечер он внимательно следил за ротмистром и ловил каждое его слово, собираясь придраться не на шутку. Но Мшинский оказался умнее и не раскрыл рта, а только кисло улыбался с таким видом, будто держал на языке что-то неприятное.
Но эти встречи были действительно необходимы: «Шустер Маннхайм» и «Клэй и Вестминстер» в принципе согласились на слияние, и каждому надо было знать до мельчайших подробностей, что будет привнесено партнером в новое соединение.
Второй раз они сцепились, обсуждая способ приготовления сибирских пельменей. И снова полковник замирил их, угостив пельменями по собственному рецепту. В третий раз, на квартире у штаб-ротмистра Алтынаева, поручик Спицын раскритиковал портсигар, лежащий на столе.
Компания, компания… Внезапно мне пришло на ум, что мой друг, Джей Джей Карлсон, никогда не приглашал меня на вечеринки, ни разу ни на одну вечеринку. Я знал, что он устраивал вечеринки. Он рассказывал мне о них, ничуть не смущаясь тем фактом, что я никогда не был в числе приглашенных. Джей Джей еще хвастался сливками манхэттенского общества, которых он мог приглашать из года в год на свой день рождения. А какие у него бывали салюты! Это было похоже на операцию «Буря в пустыне».
– Вероятно, Алтынаеву попросту подбросили эту пошлятину, – сказал он, указывая на портсигар пальцем. – Подбросили с целью дискредитировать художественный вкус штаб-ротмистра. Внешне эта вещь имитирует старинную работу мастеров с планеты Мю-IV, но цена ей рубль в базарный день. Подобной пакостью забрасывают шпаков-туристов в тамошнем космопорту.
Вдруг у меня перед глазами возникла картинка: будто меня вызвали на телевидение, чтобы рассказать об аварии, так как я был очевидцем.
Штаб-ротмистру Алтынаеву сделалось неловко, и он попробовал перевести разговор на другую тему. Но князь, сидевший в молчании на оттоманке, неожиданно сказал:
— Там не было никакого огня.
– Этэт по’тсигал я пода’ил Алтынаеву, и купвен он не на Мю-IV, а на Земве, в го’оде Самавканде, в Ту’кестане. Я не виню по’учика в его ошибке. Он не быв в Ту’кестане, зато, ве’оятно, хо’ошо изучив бвошиные ’ынки на Мю-IV.
Должно быть, я произнес это вслух, потому что шустеровский трибунал с удивлением воззрился на меня, словно я сошел с ума.
Спицын побелел и хрустнул костяшками пальцев.
Там не было никакого огня: машины въезжали одна в другую, а машина Джей Джея была среди них. В кино все взлетело бы на воздух в искрометном шаре ярко-оранжевого пламени, нанося окружающим увечья. Но там не было никакого огня! Интересно, расстроило бы это Джей Джея? Никаких салютов. Бог ты мой!
– Я не был в Самарканде, но зато был в Чимкенте и хорошо знаю стиль туркестанских кустарей. Этот портсигар – с Мю-IV, сомнений быть не может.
Уолш кашлянул.
Поручик Сенютович легонько пихнул его локтем в бок и жестом посоветовал замолчать. Но Спицына понесло:
— Извините, — сказал я, придя в себя. Пусть догадываются, что за мысли у меня в голове. Я не мог рассказать им об этом.
– Некоторые из нас занимаются тем, что корчат из себя великосветских особ, – продолжал он, – некоторые настолько высокомерны, что поддерживают свое дутое реноме при помощи грошовых подарков и загадочного молчания! Некоторые…
Уолш пальцем провел по списку клиентов, его кольцо из Гарварда заблестело, поймав луч света от одной из ламп в потолке.
– “Некото’ые” значит – я? – уточнил князь ледяным голосом.
— «Сарацен Секьюритиз», — уныло произнес он, — одна из ваших компаний. Мы никогда на них не работали. Вы уверены, что заработали больше миллиона на них?
– Да, вы!
«Сарацен Секьюритиз» была хорошей компанией. Ею занимался Эрни Монкс.
– Тэк-с…
«Сарацен Секьюритиз» проводила множество операций в целом ряде наших офисов: в Лондоне, Париже, Франкфурте и Стамбуле. Сложные дела, некоторые из них можно было назвать даже безнадежными. Компания, за которой надо приглядывать, но которую нельзя терять. Эрни, конечно же, не хотел потерять «Сарацен Секьюритиз».
– Брось, что ты прицепился к нему? – сказал Спицыну Сенютович. – Ты смешон.
— Сводка показывает, что мы получили около двух миллионов долларов с них за прошлый год, — сказал я.
– Господа! – мучаясь скандалом, произнес хозяин квартиры.
— Да, но платят ли они по счетам? — спросил Уолш.
– Ненавижу его! – воскликнул Спицын. – Может быть, я и смешон, но он – противен. Неестественен. Он гадок, как насекомое.
Я не стал утруждать себя ответом.
– Довольно! – Алтынаев хлопнул ладонью по столу. – Предлагаю вам обоим удалиться и выяснить отношения. Если князю нужен будет секундант, то я к его услугам.
Пока я наспех просматривал кучу бумаг, которую Шелдон оставил на моем крае стола, стали появляться знакомые дела.
– Благода’ю, – просюсюкал князь, слегка поклонился и вышел. Следом за ним вышли и Спицын с Сенютовичем. Сенютович скоро вернулся. Он взъерошил волосы на лбу и трагически произнес:
— «Сарацен Секьюритиз» — турецкая компания, — сказал я и добавил: — Работает преимущественно за пределами Лондона. Она не проводит никаких операций в Штатах и не имеет никаких целей здесь, возможно, поэтому вы ничего не слышали о ней.
– Вот комиссия!
— Есть ли потенциальные конфликты? — спросил Уолш. Это был важный вопрос. Был ли клиент «Шустер Маннхайм» также клиентом «Клэй и Вестминстер»? Возникала большая проблема, если это было именно так. В результате слияния компания могла потерять обоих клиентов. Но «Клэй и Вестминстер» не часто занимались судебными тяжбами, поэтому это не представляло проблемы на данный момент.
– Что, стреляются? – спросил Щеткин.
— Маловероятно, — ответил я.
– Завтра, в пять утра. С шести шагов. Я – секундант Спицына, но, господа, провалиться мне на месте, если я знаю, в чем дело.
Один из помощников Уолша положил перед ним какую-то бумагу. Уолш нахмурился и отодвинул ее.
– Может быть, князь когда-то обидел поручика? – предположил я.
— Щекотливо, — сказал Уолш. Я попытался взглянуть на документ, но стол был слишком широким. Помощник Уолша победоносно убрал эту бумагу.
Все с сомнением покачали головами.
— Что такого щекотливого, хотел бы я знать?
Уолш колебался:
– Так бывает, – сказал ротмистр Кайгородов. – Живешь-живешь, и вдруг делает тебе кто-нибудь пакость, явную и совершенно бессмысленную. Или вдруг скажет что-нибудь такое, что ахнешь только. Спрашиваешь: за что, мил-человек? А он: “Да я тебя ненавижу” – и все… Почему? По какой причине? А он сам не знает.
— Там есть потенциальный конфликт.
Полковой врач Щеткин закурил из оклеветанного портсигара и резонерски изрек:
Когда я спросил о конфликте, Уолш ответил, что он был не уверен в том, что мне следует это знать.
– Человек – животное завистливое. В этом его отличие от обезьяны или, скажем, от курицы. Зависть, по-моему, есть не что иное, как мутированное беспокойство по поводу естественного отбора. Особь одного вида завидует другой особи того же вида, опасаясь, что природа выберет ту, другую особь.
— Между нами китайская стена, — раздраженно заметил я. — Просто расскажите мне об этом. Вы же знаете, что я не могу никому ничего рассказать, только советникам.