– Что ж, Шэй Борн не первый, кто разворошил осиное гнездо, – заметил Кинг. – Несколько лет назад в штате Флорида нашли лежащего на улице футбольного квотербека, объявившего себя Богом. А один парень из Виргинии хотел, чтобы ему поменяли водительские права, указав в них, что он житель Царства Небесного. Что, по-вашему, есть такого в Шэе Борне, что заставляет людей относиться к нему всерьез?

– Насколько я понимаю, – отозвался Флетчер, – Борн не провозглашает себя мессией, Мэри Поппинс или Капитаном Америкой. Его окрестили Христом поддерживающие его люди, и тут нет игры слов. По иронии это весьма похоже на то, что мы видим в Библии: Иисус не ходил повсюду, провозглашая себя Богом.

– «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня», – процитировал Джастус. – Евангелие от Иоанна, глава четырнадцать, стих шесть.

– В Евангелиях также сказано, что Иисус являлся разным людям в разных обличьях, – добавил Флетчер. – Апостол Иаков говорит о том, что видел стоящего на берегу Иисуса в обличье ребенка. Он рассказывает об этом Иоанну, который считает его полоумным, потому что на берегу стоит не ребенок, а красивый юноша. Они идут туда разобраться, и один видит лысого старика, а другой – юношу с бородой.

Преподобный Джастус нахмурился:

– Евангелие от Иоанна я знаю вдоль и поперек, и там такого нет.

– Я и не говорил, что это из Евангелия от Иоанна, – улыбнулся Флетчер. – Я сказал, что из некоего Евангелия – гностического, под названием «Деяния Иоанна».

– В Библии нет «Деяний Иоанна», – раздраженно произнес Джастус. – Он все выдумывает.

– Его преподобие прав – в Библии этого нет. Есть еще десятки подобных сочинений, которые были исключены еще ранней Христианской церковью, поскольку считались ересью.

– Это потому, что Библия – Слово Божье, – изрек Джастус.

– Фактически Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна не были даже написаны апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. Они были написаны на греческом образованными авторами – в отличие от учеников Иисуса, рыбаков, – неграмотных, как и девяносто процентов населения. Евангелие от Марка базируется на проповедях апостола Петра. Автором Евангелия от Матфея был, возможно, иудейский христианин из Антиохии, в Сирии. Евангелие от Луки было, предположительно, написано врачом. И автор Евангелия от Иоанна никогда не упоминает своего имени, но это было последнее из четырех синоптических Евангелий, написанных около сотого года нашей эры. Если автором был апостол Иоанн, он был бы весьма старым.

– Пустая болтовня, – изрек преподобный Джастус. – Оппонент использует риторику, для того чтобы отвлечь нас от главной правды.

– И в чем она? – спросил Кинг.

– Вы действительно верите в то, что если бы Господь вновь удостоил нас своим земным присутствием – а это, по моему скромному мнению, большое «если», – то Он воплотился бы в теле преступника, осужденного за двойное убийство?

У меня закипела вода, я отсоединил спиральку и, не дослушав ответа Флетчера, выключил телевизор. Зачем Богу воплощаться в любом из нас?

А если все наоборот… Если это мы воплотились в Боге?

Майкл

По пути к дому родителей Мэгги я упивался разными степенями своей вины. Я подвел отца Уолтера и церковь Святой Екатерины. Я выставил себя на телевидении в дурацком свете. И хотя я принялся рассказывать Мэгги о связывающей нас с Шэем истории, о чем он не знал, – я струсил. Опять.

– Вот в чем дело, – сказала Мэгги, отвлекая меня от моих мыслей, когда мы въехали на подъездную дорожку. – Мои родители немного разволнуются, увидев вас в моей машине.

Я окинул взглядом уединенное лесистое место:

– Здесь не хватает компании?

– Скорее, не хватает парней.

– Не хочется разрушать ваши иллюзии, но я не очень гожусь для бойфренда.

– Угу, спасибо, – рассмеялась Мэгги, – но хотелось бы думать, что даже я не столь безнадежна. Просто у моей матери есть радар или типа того – она чует Y-хромосомы за несколько миль.

Мэгги словно наколдовала – из дома вышла женщина. Миниатюрная блондинка с аккуратно подстриженными волосами и жемчугом на шее. Либо она только что вернулась с работы, либо куда-то собиралась. Моя мать, например, в пятницу вечером была бы одета в одну из фланелевых рубашек отца с закатанными рукавами и, как она их называла, домашние мешковатые джинсы. Эта женщина, прищурившись, рассматривала меня через лобовое стекло.

– Мэгги! – воскликнула она. – Ты не говорила нам, что приведешь на ужин друга.

То, как она произнесла слово «друг», заставило меня посочувствовать Мэгги.

– Джоэль! – повернувшись, крикнула она. – Мэгги привезла гостя.

Я вышел из машины и поправил воротничок:

– Здравствуйте. Я отец Майкл.

Мать Мэгги поднесла руку к горлу:

– О Господи!

– Почти, но не совсем, – откликнулся я.

В этот момент из входной двери поспешно вышел отец Мэгги, заправляя на ходу в брюки белую рубашку.

– Мэгс, – сказал он, от души обнимая ее, и я заметил, что он в кипе, потом он повернулся ко мне, протягивая руку: – Раввин Блум.

– Могли бы сказать, что ваш отец – раввин, – шепнул я Мэгги.

– Вы не спрашивали. – Она взяла отца под руку и представила ему меня: – Папа, это отец Майкл. Он еретик.

– Пожалуйста, скажи, что ты с ним не встречаешься, – пробормотала миссис Блум.

– Ма, он священник. Конечно нет, – рассмеялась Мэгги, когда они направились к дому. – Но готова поспорить, тот уличный актер, который пригласил меня на свидание, теперь кажется тебе более подходящим.

Мы, два служителя Бога, на миг в смущении остановились на подъездной дорожке, и раввин Блум повел меня в дом, в свой кабинет.

– Итак, – начал он, – где же ваш приход?

– В Конкорде, – ответил я, – церковь Святой Екатерины.

– А как вы познакомились с моей дочерью?

– Я духовный наставник Шэя Борна.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Должно быть, это нервирует?

– Да, – сказал я, – во многих смыслах.

– Так все-таки да или нет?

– Пожертвует ли он свое сердце? Полагаю, это зависит от вашей дочери.

– Нет-нет, – покачал головой раввин. – Если Мэгги это нужно, она по крупинке сдвинет гору. Я имел в виду, Иисус он или нет?

Я заморгал:

– Никак не ожидал услышать подобный вопрос от раввина.

– В конце концов, Иисус был иудеем. Взгляните на факты: Он жил у себя дома, занимался делом отца, считал свою мать девственницей, а мать считала Его Богом.

Раввин Блум улыбнулся, вызвав мою ответную улыбку.

– Ну, Шэй не проповедует деяния Иисуса.

– И вы знаете это наверняка? – рассмеялся раввин.

– Я знаю, о чем говорится в Священном Писании.

– Никогда не понимал людей – иудеев или христиан, – воспринимающих Библию как непреложные факты. Слово «Евангелие» означает «благая весть». Это способ видоизменить историю, адаптировать ее для аудитории, к которой вы обращаетесь.

– Не сказал бы, что Шэй Борн появился, чтобы адаптировать историю Христа для современного поколения, – откликнулся я.

– В таком случае непонятно, почему столько народу ломится в его балаган. Похоже, для них менее важно то, кто он такой, чем то, каким они хотят его видеть. – Раввин Блум принялся рыться на книжных полках; достав запыленный том, он пролистал его и нашел нужную страницу. – «Иисус сказал ученикам Своим: Уподобьте Меня, скажите Мне, на кого Я похож. Симон Петр сказал Ему: Ты похож на ангела справедливого. Матфей сказал Ему: Ты похож на философа мудрого. Фома сказал Ему: Господи, мои уста никак не примут сказать, на кого Ты похож. Иисус сказал: Я не твой господин, ибо ты выпил, ты напился из источника кипящего, который я измерил»[14]. – Раввин захлопнул книгу, а я попытался осмыслить услышанное. – История всегда пишется победителями, – сказал раввин Блум. – Это был один из неудачников.

Он протянул мне книгу как раз в тот момент, когда Мэгги просунула голову в комнату:

– Папа, ты не пытаешься сбыть с рук очередной выпуск «Лучших еврейских шуток „Тук-тук“»?

– Ты не поверишь, но у отца Майкла уже есть подписанный экземпляр. Ужин готов?

– Однозначно.

– Слава Богу, а то я уже подумывал, не кремировала ли мама тилапию.

Мэгги вернулась на кухню, а раввин Блум обратился ко мне:

– Что ж, вопреки тому, как вас представила Мэгги, вы не кажетесь мне еретиком.

– Это долгая история.

– Думаю, вы знаете, что слово «ересь» происходит от греческого слова, означающего «выбор», – он пожал плечами, – это удивительно. Но вдруг идеи, всегда считавшиеся кощунственными, вовсе не кощунственны – просто это идеи, с которыми мы прежде не сталкивались? Или идеи, с которыми нам не позволяли сталкиваться?

У меня было ощущение, что книга, переданная мне раввином, жжется.

– Проголодались? – спросил Блум.

– Ужасно, – признался я, направляясь за ним следом.

Джун

Когда я носила под сердцем Клэр, врачи сказали, что у меня диабет беременных. Честно говоря, до сих пор не верю, что это правда, – за час до взятия анализа я водила Элизабет в «Макдоналдс», где допила за ней лимонад «Хай-си», полстакана которого достаточно, чтобы вызвать у человека диабетическую кому. Тем не менее, когда акушер-гинеколог сообщила мне результат, я делала то, что было велено: придерживалась строгой диеты, от которой постоянно испытывала голод, дважды в неделю сдавала анализ крови и при каждом визите в больницу, затаив дыхание, смотрела, как врач проверяет внутриутробное развитие ребенка.

Светлая сторона? Мне делали многочисленные УЗИ. Помимо обязательного для всех будущих мам УЗИ на двадцатой неделе, я продолжала получать обновленные портреты моей крошечной дочери. Мы с Куртом настолько привыкли наблюдать по ним за процессом роста плода, что Курт перестал ходить вместе со мной к гинекологу каждую неделю. Он обычно присматривал за Элизабет, пока я ездила на прием, где в кабинете врач водила по моему животу зондом, а на экране высвечивалась ступня, локоть или контур носа ребенка. На восьмом месяце беременности изображение не было таким, как на снимке в двадцать недель: видны были волосы, большие пальчики, контур щеки. На мониторе малышка выглядела такой реальной, что временами я забывала, что она все еще внутри меня.

– Осталось недолго, – сказала врач в тот последний день, мягкой мочалкой стирая гель с моего живота.

– Легко вам говорить, – отозвалась я. – Вам не надо бегать на восьмом месяце за семилетней озорницей.

– Это мы уже проходили, – улыбнулась она, протягивая мне распечатку с изображением личика ребенка.

Взглянув на него, я затаила дыхание – настолько этот новый младенец был похож на Курта и совершенно не похож на меня или Элизабет. У ребенка были широко расставленные глаза, ямочки на щеках, как у Курта, заостренный подбородок. Я положила снимок в сумку, чтобы потом показать мужу, и поехала домой.

Улица, перекрестная с моей, была вся забита машинами. Я подумала, что дело в ремонте: в округе заново асфальтировали дороги. Автомобили выстроились в очередь и еле ползли, люди в них слушали радио. Минут через пять я начала волноваться. В тот день Курт был на дежурстве и рано пошел на ланч, чтобы я могла съездить на обследование, оставив Элизабет с ним. Если бы я не попала вскоре домой, он опоздал бы на службу.

– Слава богу, – сказала я, когда поток машин начал медленно двигаться.

Но, подъехав ближе, я увидела знаки объезда, установленные в конце моего квартала, и стоящие поперек улицы полицейские автомобили. У меня упало сердце. Так бывает, когда видишь мчащуюся в сторону твоего дома пожарную машину.

Движение регулировал офицер Роджер, немного мне знакомый.

Я опустила стекло:

– Я здесь живу, мой муж Курт Ни…

Не успела я договорить, как у него окаменело лицо, и я поняла: что-то случилось. Я видела то же выражение на лице Курта, когда он сказал мне, что мой первый муж погиб в автокатастрофе.

Я отстегнула ремень безопасности и неуклюже выбралась из машины.

– Где она? – прокричала я, не заглушив двигателя. – Где Элизабет?

– Джун, – сказал Роджер, крепко обняв меня одной рукой, – пойдем со мной.

Он повел меня к дому, и я наконец увидела то, что невозможно было разглядеть от перекрестка: праздничное мелькание огней патрульных машин, открытые кареты «скорой помощи». Дверь в мой дом была распахнута. Какой-то офицер держал на руках нашу собаку. Увидев меня, Дадли бешено залаял.

– Элизабет! – истошно закричала я и, оттолкнув Роджера, насколько позволяли силы, побежала вперед. – Элизабет!

Передо мной кто-то вырос словно из-под земли, и у меня перехватило дух. Это был шеф полиции Ирвин.

– Джун, – тихо произнес он, – сюда.

Я набросилась на него – царапалась, лягалась, умоляла. Наверное, думала, что тогда не услышу то, что он собирался мне сказать.

– Элизабет? – прошептала я.

– В нее стреляли, Джун.

Я ждала, когда он скажет: «С ней все будет хорошо», но он не сказал. Позже я вспомню, что он плакал.

– Пустите меня! – рыдала я.

– Есть кое-что еще, – добавил Ирвин, и я увидела, как двое парамедиков везут Курта на носилках. У него было белое обескровленное лицо, а самодельная повязка на животе вся пропитана кровью.

Я взяла Курта за руку, и он повернул ко мне голову, глядя на меня остекленевшими глазами.

– Я сожалею, – выдавил он из себя. – Очень сожалею.

– Что случилось? – в исступлении вскрикнула я. – О чем сожалеешь? Что с ней?

– Мэм, – сказал парамедик, – нам надо отвезти его в больницу.

Другой парамедик отстранил меня, и я смотрела, как они увозят Курта.

Ирвин направился со мной ко второй «скорой», произнося по пути слова, казавшиеся мне твердыми и прямоугольными, как кирпичи. Эти слова складывались в предложения, из которых воздвигалась стена между привычной для меня жизнью и той, что мне придется теперь вести. «Курт сделал заявление… он застал плотника, который пытался изнасиловать Элизабет… началась борьба… прозвучали выстрелы… Элизабет попалась на пути».

«Элизабет, – говорила я, когда она ходила за мной по пятам на нашей тесной кухне, а я готовила ужин, – не путайся под ногами».

«Элизабет, мы с папой пытаемся поговорить».

«Элизабет, не сейчас».

Никогда.

Мое тело стало ватным, в голове шумело, когда Ирвин подводил меня к «скорой».

– Это мать, – сказал он парамедику, вышедшему вперед.

На носилках внутри салона лежало маленькое тело, укрытое толстым серым одеялом. Дрожа, я отодвинула его край – и у меня подкосились колени; если бы не Ирвин, я бы упала.

У Элизабет был вид спящего ребенка. Руки вытянуты вдоль тела, щеки румяные.

Они ошиблись, вот и все.

Я склонилась над носилками, притронулась к ее лицу. Кожа была еще теплой.

– Элизабет, – прошептала я, как обычно делала, чтобы разбудить ее в школу. – Элизабет, пора вставать.

Но она не пошевелилась, она меня не слышала. Я припала к ней, сгребла в охапку. Кровь у нее на груди была такой яркой. Я пыталась прижать дочь еще крепче, но не могла – мешал ребенок внутри меня.

– Не умирай, – шептала я. – Пожалуйста, не умирай.

– Джун, – сказал Ирвин, дотрагиваясь до моего плеча, – если хочешь, можешь поехать с ними, но надо отправляться.

Я не понимала этой спешки: зачем было сразу везти ее в больницу, но позже я узнала, что только врач может констатировать смерть, какой бы очевидной она ни была.

Парамедики осторожно привязали Элизабет ремнями к носилкам и предложили мне сесть рядом.

– Постойте… она не любит, когда челка лезет в глаза, – пробормотала я и, вынув из своей прически невидимку, заколола ею волосы Элизабет; потом на миг задержала руку на лбу дочери, благословляя.

Во время бесконечного пути в больницу я опустила взгляд на свой живот под испачканной кровью блузкой… тест Роршаха, пятно потери. Но я не единственная, кто был отмечен и навсегда изменился в тот день. Месяц спустя родив Клэр, я ничуть не удивилась, увидев, что она нисколько не похожа на отца, как это было на снимках УЗИ. Она оказалась точной копией сестры, с которой никогда не встретится.

Мэгги

Мы с Оливером наслаждались вином «Йеллоу Тэйл» и сериалом «Анатомия страсти», когда раздался звонок в дверь. Меня это встревожило по нескольким причинам.

1. Был вечер пятницы, и никто не мог заглянуть ко мне в это время.

2. Люди, звонящие в дверь в десять часов вечера, либо оказались в машине с разряженной батареей, либо это серийные убийцы, либо то и другое.

3. Я была в пижаме.

4. В пижаме с дыркой на штанах, через которую видны были трусы.

Я посмотрела на кролика.

– Давай не будем открывать? – предложила я, но Оливер спрыгнул с моих коленей и принялся обнюхивать пол у двери.

– Мэгги? – услышала я. – Я знаю, ты дома.

– Папа?

Я спустилась с дивана и открыла дверь:

– Разве ты не на службе?

Он снял пальто и повесил его на старинную вешалку, которую подарила мне как-то на день рождения мама и которую я терпеть не могла. Но всякий раз, приходя ко мне, мама искала ее глазами и говорила: «Ах, Мэгги, я так рада, что ты ее сохранила!»

– Я был на основной части. Мама общается с Кэрол. Вероятно, я вернусь домой раньше ее.

Кэрол была кантором, чей голос заставлял думать о летнем сне – крепком, спокойном и расслабляющем. В свободное от пения время Кэрол коллекционировала наперстки. Она ездила на конференции по обмену наперстков в отдаленные места, вплоть до Сиэтла. В ее доме одна стена была полностью занята выставочными полками с крошечными ячейками. Мама говорила, что у Кэрол более пяти тысяч наперстков. У меня нет ничего в количестве пяти тысяч, ну, может быть, только дневные калории.

Папа вошел в гостиную и бросил взгляд на телевизор:

– Хотелось бы, чтобы эта худышка рассталась с Макдрими.

– Ты смотришь «Анатомию страсти»?

– Мама смотрит. Я впитываю путем осмоса.

Он уселся на диван, пока я размышляла над тем, что действительно имею что-то общее с мамой.

– Мне понравился твой друг – священник, – сказал отец.

– Он не мой друг. Мы вместе работаем.

– Тем не менее он может мне нравиться?

– Что-то подсказывает мне, – пожала я плечами, – что ты проделал весь этот путь не для того, чтобы сказать, какой потрясающий отец Майкл.

– Ну, отчасти. Как это вышло, что ты пригласила его на ужин?

– А что? – ощетинилась я. – Мама пожаловалась?

– Перестань наконец приплетать всюду маму, – вздохнув, произнес отец. – Я просто спрашиваю.

– У него был трудный день. Нелегко ему поддерживать Шэя.

Отец внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А твои дела как?

– Ты посоветовал мне спросить Шэя, чего он хочет, – сказала я. – Он не хочет, чтобы ему сохранили жизнь. Он хочет, чтобы его смерть что-то значила.

Отец кивнул:

– Многие евреи считают, что нельзя жертвовать органы, поскольку это нарушает еврейский закон, запрещающий калечить тело после смерти и предписывающий как можно скорее похоронить его. Однако предпочтение оказывается тому, что называется «пикуах нефеш» – спасение жизни. Или, другими словами, еврею предписывается нарушить закон, если это спасает чью-то жизнь.

– Значит, нормально совершить убийство, чтобы спасти другого человека? – спросила я.

– Ну, Бог не глупец. Он устанавливает рамки. Но если на свете существует кармическое пикуах нефеш…

– Смешивать метафоры, тем более религии…

– …тогда тот факт, что нельзя отменить казнь, по крайней мере уравновешивается тем, что спасаешь жизнь другого человека.

– Но какой ценой, папа? Нормально убивать преступника, человека, не нужного обществу, чтобы девочка могла жить? А если в сердце нуждается не девочка? А какой-то другой преступник? Или если бы не Шэй должен был умереть и стать донором органа? Если бы это была я?

– Боже упаси! – проронил отец.

– Это просто игра словами.

– Это моральные законы. Ты поступаешь хорошо.

– Поступая плохо.

Отец покачал головой:

– В пикуах нефеш есть что-то еще… освобождающее от умысла. Ты не чувствуешь угрызений совести из-за нарушения закона, поскольку с этической точки зрения обязан это сделать.

– Тут ты ошибаешься, – возразила я. – Я все же испытываю угрызения совести. Мы говорим не об отмене поста на Йом-Кипур из-за недомогания. Мы говорим о смерти человека.

– И о спасении твоей жизни.

– Жизни Клэр, – произнесла я, глядя ему в глаза.

– Убить сразу двух зайцев, – сказал отец. – Может быть, в твоем случае, Мэгги, это не буквально. Но этот судебный процесс – он подогрел тебя. Он развернул перед тобой какие-то горизонты.

Отец осмотрелся кругом: жилище одиночки, миска попкорна на столе, кроличья клетка.

Пожалуй, в моей жизни был момент, когда я хотела провернуть комплексную сделку – хупа, муж, дети, свой дом, – но время шло, и я перестала надеяться. А теперь я привыкла жить одна, оставлять полкастрюльки супа на завтрашний обед, менять наволочки только на одной стороне кровати. Мне было вполне комфортно одной, и другой человек мог показаться мне лишним и ненужным.

Оказалось, притворяться требует гораздо меньше усилий, чем надеяться.

Одна из причин, почему я люблю своих родителей – и ненавижу их, – состоит в том, что они по-прежнему считают, что у меня есть шанс получить все это. Они лишь хотят, чтобы я была счастлива, не понимая, как я могу быть счастлива сама по себе. А это означает, если уметь читать между строк, что они тоже считают меня неполноценной, как и я сама.

Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами.

– Пап, я устала. Тебе пора.

– Мэгги…

Он потянулся ко мне, но я увернулась:

– Спокойной ночи.

Я нажала кнопку на пульте управления, и экран телевизора погас. Из-за моего письменного стола выполз Оливер, и я сгребла его в охапку. Может, поэтому я и предпочитаю проводить досуг с кроликом – он не дает непрошеных советов.

– Ты забыл одну маленькую деталь, – сказала я. – Пикуах нефеш неприменим к атеисту.

Отец помедлил, снимая пальто с самой уродливой вешалки на свете, и, перебросив его через руку, подошел ко мне:

– Знаю, что для раввина это звучит странно, но для меня никогда не имело значения, во что ты веришь, Мэгс, пока ты веришь в себя в той же степени, как и я. – Он положил ладонь на спину Оливера, и наши пальцы соприкоснулись, но я не взглянула на него. – И это не игра словами, – добавил он.

– Папа…

Он поднял руку, призывая меня к молчанию, и открыл дверь.

– Скажу твоей маме, чтобы она подарила тебе на день рождения новую пижаму, – выходя, произнес он. – У этой дырка на попе.

Майкл

В 1945 году два брата вели раскопки в скалах недалеко от Наг-Хаммади в Египте. Один из них – Мохаммед Али – наткнулся заступом на что-то твердое и извлек из земли большой глиняный кувшин, закрытый красным блюдом. Опасаясь, что внутри окажется джинн, Мохаммед Али не хотел открывать кувшин. Однако любопытство и желание найти золото пересилили: он разбил сосуд и обнаружил в нем лишь тринадцать папирусов, завернутых в шкуру газели.

Часть находки послужила топливом. Но некоторые папирусы нашли дорогу к богословам, и те датировали их примерно 140 годом, через лет тридцать после написания Нового Завета. Расшифровав текст, они прочли названия Евангелий, не входящих в Библию. Там было много высказываний из Нового Завета и других источников. В одних Иисус говорил загадками, в других были опущены непорочное зачатие и воскресение. Впоследствии эти рукописи стали известны как Гностические Евангелия, и даже в наше время Церковь уделяет им мало внимания.

В семинарии мы узнали кое-что о Гностических Евангелиях, а именно то, что они еретические. И замечу: когда священник вручает вам текст, говоря, что в него не следует верить, это отражается на том, как вы читаете его. Может быть, я бегло просматривал этот текст, приберегая тщательный анализ для Библии. Может быть, говорил преподавателю данного курса, что выполнил домашнее задание, хотя на самом деле и не брался за него. Как бы то ни было, в тот вечер, открыв книгу Джоэля Блума, я подумал, что никогда прежде не видел этого текста. Я намеревался прочесть лишь предисловие ученого Иэна Флетчера, составившего трактат, но поймал себя на том, что буквально проглатываю страницы, словно это последний роман Стивена Кинга, а не собрание древних Евангелий.

Книга посвящалась Евангелию от Фомы. Известные мне из Библии высказывания о Фоме определенно не были лестными. Он не верит, что Лазарь воскреснет из мертвых. Когда Иисус велит ученикам следовать за Ним, Фома замечает, что они не знают, куда идти. А когда Иисус воскресает после распятия, Фома не присутствует при этом – и не хочет поверить в произошедшее, пока не прикоснется к ранам Христа собственными руками. Он олицетворение неверия, и ему мы обязаны крылатым выражением «Фома неверующий».

Тем не менее в книге раввина Блума эта страница начиналась так:

Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома, близнец.

Близнец? С каких пор у Иисуса был близнец?

Остальная часть Евангелия не являлась изложением жизни Иисуса, как Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, но была собранием речей Иисуса, и все они начинались со слов: «Иисус сказал». Некоторые стихи были аналогичны библейским. Другие казались совершенно незнакомыми и звучали скорее как головоломка, чем любое Священное Писание.

Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас.

Прочитав этот стих дважды, я потер глаза. Что-то подсказывало мне, что я уже слышал эти слова раньше.

И тогда я понял где.

Их произнес Шэй при первой встрече со мной, когда объяснял, почему хочет пожертвовать свое сердце Клэр Нилон.

Я продолжал внимательно читать, вновь и вновь слыша голос Шэя.

Те, которые мертвы, не живы, и те, которые живы, не умрут.

Мы пришли от света.

Разруби дерево, я – там; подними камень, и ты найдешь меня там[15].

Когда я впервые попал на американские горки, то чувствовал себя так же: будто земля уходит у меня из-под ног, будто подступает тошнота, будто мне надо за что-то ухватиться.

Если вы спросите у десяти человек на улице, слышали ли они о Гностических Евангелиях, девять посмотрят на вас как на сумасшедшего. По сути дела, большинство людей в наше время не смогут процитировать даже Десять заповедей. Религиозное обучение Шэя Борна было скудным и отрывочным. Единственное чтиво, которое я видел у него в руках, был иллюстрированный журнал с девицами в купальниках. Он еле-еле писал, с трудом договаривал фразу до конца. Его формальное обучение закончилось получением аттестата о среднем образовании в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

Но тогда каким образом Шэй Борн запомнил строчки из Евангелия от Фомы? Где в своей жизни Борн мог на него натолкнуться?

Единственный ответ, который приходит на ум, – этого не было.

Все это могло быть совпадением.

Я мог неточно помнить его слова.

Или, возможно, я ошибаюсь на его счет.

За последние три недели я то и дело проталкивался через толпу, собравшуюся перед тюрьмой. Я выключал телевизор, когда очередной мудрец высказывал предположение, что Шэй может быть мессией. В конце концов, мне ли не знать – я священник, я давал обет, я знаю, что существует только один Бог. Его послание записано в Библии. Помимо всего прочего, Шэй не говорил словами Иисуса из четырех канонических Евангелий.

Но было и пятое. Евангелие, не вошедшее в Библию, но столь же древнее. Евангелие, поддерживающее верования какой-то части людей при зарождении христианства. Евангелие, которое цитировал Шэй Борн.

Может быть, зачинатели Церкви поняли его неправильно?

А вдруг настоящими были отвергнутые и развенчанные Евангелия, а те, что были отобраны для Нового Завета, являются их приукрашенными версиями? Произносил ли Иисус слова, приведенные в Евангелии от Фомы?

Если так, то это означало бы, что выводы, сделанные в отношении Шэя Борна, могут быть недалеки от истины.

И это объясняет, почему мессия может вернуться под маской убийцы – посмотреть, поймем ли мы правильно на этот раз.

Я встал с кресла, прижимая к себе книгу, и начал молиться.

«Отец Небесный, – про себя произнес я, – помоги мне разобраться».

Я вздрогнул от телефонного звонка и взглянул на часы. Кто стал бы звонить мне в три часа ночи?

– Отец Майкл? Говорит надзиратель Смайт из тюрьмы. Извините, что беспокою в такой час, но у Шэя Борна случился очередной припадок. Мы подумали, вы захотите узнать.

– Шэй в порядке?

– Он в лазарете, – ответил Смайт. – Спрашивал про вас.



В этот час люди, разбившие лагерь перед зданием тюрьмы, спали в своих палатках под громадными прожекторами, искусственный свет которых заливал тюремный фасад.

Меня впустили в приемную, где ждал Смайт.

– Что случилось?

– Никто не знает, – ответил офицер. – Нас снова предупредил Дефрен. Камера наблюдения ничего не показала.

Мы вошли в лазарет. В дальнем сумрачном углу на кровати полулежал Шэй, рядом с ним сидела медсестра. Одной рукой он держал стакан, из которого пил сок через соломинку, другая была пристегнута наручником к раме кровати. Из-под его больничной сорочки шли провода.

– Как он? – шепнул я.

– Будет жить, – ответила медсестра, но потом, осознав свою ошибку, мучительно покраснела. – Мы подключили его к кардиомонитору. Пока все нормально.

Я сел на стул рядом с Шэем, вопросительно глядя на нее и Смайта:

– Оставите нас на минуту для разговора?

– На большее можно и не рассчитывать, – сказала медсестра. – Мы только что дали ему успокоительное.

Они перешли в противоположный конец комнаты, и я наклонился к Шэю:

– Как ты?

– Вы не поверите, если я расскажу.

– Ну, попробуй, – отозвался я.

Он огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто.

– Я смотрел документальный фильм о том, как делают шоколадную карамель. Начал уставать и встал, чтобы выключить телик. Но не успел нажать на кнопку, как свет из телевизора шарахнул по мне, словно электрическим разрядом. Я прямо почувствовал, как в крови у меня движутся эти штуки, как их там – корпус…

– Корпускулы.

– Ага, точно, они самые. Терпеть не могу это слово. Вы когда-нибудь смотрели «Звездный путь», где инопланетяне высасывают из всего соль? Я всегда считал, что их следует называть корпускулами. Вы произнесли это слово, и сразу сделалось кисло во рту, будто ешь лимон…

– Шэй, ты говорил о свете.

– Ах да… Мне показалось, я начинаю кипеть изнутри и глаза превращаются в студень. Я пытался закричать, но челюсти у меня были сомкнуты. Потом я проснулся здесь, чувствуя, что меня досуха высосали. Корпускулы.

– Медсестра сказала, это был припадок. Ты помнишь что-то еще?

– Помню, о чем я думал, – ответил Шэй. – Вот что я почувствую.

– В смысле?

– Когда буду умирать.

Я глубоко вдохнул:

– Как-то ты рассказывал, что уснул в машине, когда был маленьким. И кто-то отнес тебя домой и положил в постель, а проснувшись утром, ты автоматически знал, что снова оказался дома. Вот что, я думаю, чувствуешь, когда умираешь.

– Это было бы хорошо, – произнес Шэй глубоким, нетвердым голосом. – Приятно будет узнать, какой он, дом.

В мозгу у меня вдруг всплыла фраза, прочитанная час назад: «Царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его»[16].

Хотя я и знал, что время сейчас неподходящее, что я пришел сюда ради Шэя, я все же придвинулся ближе и прошептал ему в самое ухо:

– Где ты нашел Евангелие от Фомы?

Шэй тупо уставился на меня.

– Какого Фомы? – спросил он, и веки его сомкнулись.



Пока я ехал из тюрьмы, в моей голове звучал голос отца Уолтера: «Он вас надул». Упомянув Евангелие от Фомы, я не уловил в глазах Шэя ни малейшего проблеска узнавания. К тому же он был под влиянием успокоительного и вряд ли смог бы продолжать вводить меня в заблуждение.

Так ли чувствовали себя иудеи, встретившие Иисуса и признавшие в Нем нечто большее, чем просто одаренного раввина? Мне не с чем было сравнивать. Я вырос в католичестве, стал священником. Я не могу припомнить такого случая, чтобы я не верил в то, что Иисус был мессией.

Правда, я знал одного человека, который мог бы.

У раввина Блума не было синагоги, поскольку она сгорела, но он снимал офис неподалеку от школы, где проходила служба. Я подождал его перед запертой дверью, и он появился около восьми часов утра.

– Ух ты! – воскликнул он, увидев перед собой взъерошенного каноника с красными глазами, сжимающего мотоциклетный шлем и томик с текстами из Наг-Хаммади. – Я мог бы одолжить книгу больше чем на одну ночь.

– Почему евреи не верят в то, что Иисус был мессией?

Он отпер дверь офиса.

– Для ответа мне придется выпить по крайней мере полторы чашки кофе, – сказал Блум. – Входите.

Предложив мне сесть, он принялся готовить кофе. Его офис был очень похож на кабинет отца Уолтера в церкви Святой Екатерины – притягательный, уютный. Место, в котором хочется посидеть и поговорить. Правда, бросалось в глаза и отличие. Комнатные растения раввина Блума были живыми. У отца Уолтера они были искусственными, купленными на пожертвования прихожан, после того как у него погибли все живые цветы, начиная от фикуса и кончая африканской фиалкой.

– Я только что из тюрьмы. У Шэя Борна случился очередной припадок, – сообщил я.

– Вы видели Мэгги?

– Нет пока. – Я взглянул на него. – Вы не ответили на мой вопрос.

– Я еще не выпил кофе.