Объяснение нашлось сегодня утром, когда при очередном посещении туалета девушка обнаружила на нижней юбке следы крови. Всё сразу стало понятно: обычные женские дела, дня через два-три само пройдет. Но вернувшись обратно в \"присутствие\", она неожиданно напоролась на жадный взгляд Влада, полыхнувший багрово-красным светом. В голове сверкнуло страшное подозрение…
— Так-так, Влад, подойди поближе… Ну-ка покажи зубки, дорогой! Ага, так вот значит, откуда у нас слух такой острый, движения такие быстрые, повадки такие мягкие… Повадки-повадочки, мягкие такие, мяконькие… — Энцилия пребывала почти что в умилении. Она в первый раз встречала настоящего вампира; те полудохлые одурманенные создания из университетского вивария, на которых тренировалось не одно поколение студентов, были совершенно не в счет. — Ну, так из кого же посасывает кровь по ночам мой ближайший друг и сподвижник? Невинные младенцы у нас ныне в ходу, али старушки немощные?
— Да я разве что? — смущенно оправдывался Влад. — Мне и самому это в тягость, а что с собственной природой поделаешь? Так, раз в пару дней курицу живую на базаре куплю, и хватит. Но ты, Энси… Ты же знаешь, что просто свела меня с ума! Да, да и еще раз да: я горю желанием и умираю от страсти. Довольна?! Ну а в такие дни, как сейчас — просто невыносимо.
Барон-вампир опустил свой взгляд, направив его туда, откуда сегодня особенно пахло свежей кровью. Извращенно-похотливое желание, которое исходило от Зборовского, обдало волшебницу жаркой волной… и именно в этот момент ее магических слух уловил едва различимый отклик откуда-то сбоку. Как раз оттуда, где на яшмовом столике стоял невысокий стеклянный сосуд, в котором покоилось кольцо Юрая!
— Барон, стоп! Пауза три минуты, — резко произнесла леди д\'Эрве, подкрепляя свои слова твердым жестом ладони и магическим посылом, притормаживающим время. А после этого свернула внешние реакции и вошла в транс (снаружи это выглядело так, словно ее окутала дымка тумана, а тело стало как бы полупрозрачным).
\"Сконцентрировались… Начали! Попробуем разобраться в структуре возмущений. Начинаем с того, что Юрай со товарищи использовали плотское соитие в своих ритуалах… И магическое кольцо теперь отзывается на призыв плоти… Подпитывается от него энергией… А энергию-то из него как раз и разрядили начисто после суда… Ну что же, выглядит многообещающе. Три, два, один, выход!\"
Энцилия снова вернулась в реальность, но не сворачивая потоков стихий и поддерживая режим пульсаций — в полной магической силе, от которой барону стало не по себе.
— Влад, внимание! Стоишь на месте где стоял, не двигаясь.
Плавным движением волшебница сместилась к яшмовому столику, к кольцу Юрая. Зборовский стоял теперь в пяти шагах и мог наблюдать ее целиком, во всей красе.
— Ты меня хочешь? — вкрадчивым чувственным голосом спросила Энцилия.
— Еще как! — от кольца начало исходить магическое свечение, незаметное для непосвященных, но различаемое любым чародеем.
— А теперь? — Она неторопливо расшнуровала лиф, высвободив и открыв взору барона свои тяжелые мягкие груди.
— Спрашиваешь! — хриплым напряженным голосом ответил тот. В кольце завибрировали пульсации.
— Ну а теперь? — юбки леди д\'Эрве одна за одной упали на пол, и взгляд вампира упал на тонкую струйку крови, которая предательски стекала по ее бедру.
— Ы-ы-ы-ы-ы! — нечленораздельно простонал тот, кто еще пять минут назад был бароном Зборовским, но сейчас походил на него лишь очень отдаленно. От того, чтобы броситься на волшебницу, его удерживало только поставленное ею мощное сдерживающее заклятье. Кольцо же Юрая полностью ожило, по его ободу закружились в хитром переплетении пять разноцветных потоков — точно таких же, как на собственном кольце Энцилии, которое та носила не снимая на указательном пальце правой руки.
Резким движением пальцев леди д\'Эрве обрушила на Зборовского волну трезвительного холода, и он вернулся в почти нормальное состояние; по крайней мере, был уже способен к здравому рассуждению.
— Вы ведь помните, барон, что наш Юрай вместе со своими злополучными товарищами практиковал магию особого рода, напрямую завязанную на любострастие? Так вот, мне только что открылось, что пробудить его кольцо все-таки возможно! Но одним-единственным способом: оно реагирует на плотское вожделение…
Энцилия выдержала паузу и, наконец, многообещающе улыбнулась.
— Боюсь, Влад, что мне не остается иного выхода, кроме как в определенной мере уступить вашим желаниям. Исключительно в интересах короны и страны.
И она сняла заградительный щит.
Стремительным кошачьим движением Владисвет оказался на коленях у ее ног, а Энси слегка развинула бедра, открывая доступ его языку к истокам живительной влаги. Барон обхватил ее ноги руками и начал методично вылизывать лоно, бедра, колени, и снова вверх… Он был предельно осторожен, и прикосновения его клыков оставляли на ногах волшебницы только едва заметные бороздки-царапины, ни разу не перешедшие в открытую рану. Поначалу Энцилия слегка подстраховывалась, контролируя движения обезумевшего влюбленного вампира, но постепенно доверилась ему и целиком отдалась на волю своих ощущений. Возбуждение нарастало все сильнее, все острее, и наконец женщина взорвалась приступом яростного удовольствия.
Чуть придя в себя, Энси потянула долизывающего последние красные капельки Зборовского вверх, и они оказались лицом к лицу. Барон был выше ростом, поэтому ей пришлось приподнять голову вверх, чтобы сдержанным тоном произнести:
— Я думаю, Влад, что теперь мне следует принять меры к тому, чтобы не нарушилось равновесие. — И она, в свою очередь, опустилась вниз, снимая с него обтягивающие рейтузы и высвобождая напрягшееся мужское естество. Почему-то стоять на коленях показалось ей неудобным. Вместо этого она устроилась на четвереньках, выгнув спину, и приняла член барона себе в рот, на полную глубину (…еще одно мимолетное колдовское усилие, позволяющее ему разместиться поудобнее…). Вот они уже нащупали общий ритм, и спустя некоторое время мужчина напрягся, задрожал и выплеснулся тягучим белым фейерверком.
— Какое же это невыразимое наслаждение, — осознала в этот миг Энцилия, — чувствовать в себе одновременно два мужских члена, один из которых заполняет твой рот, а другой входит в тебя сзади!
Что-о-о? Стоп. Еще раз стоп. Резкий вдох, потом выдох. Какой такой второй мужчина? Откуда? Это что, разнузданные бабские фантазии? Сумасшествие? Навеяный морок? Заклинание шло за заклинанием, все мыслимые видения и наведенные галлюцинации у волшебницы должны были под их действием давно исчезнуть, но воспоминание о мужских руках на ее бедрах и о фаллосе в глубине ее лона проходить никак не желало.
И тогда юная леди д\'Эрве поднялась с четверенек и, наскоро протерев ладонью рот, глубоким тихим голосом сказала:
— Он здесь, Влад! Юрай — здесь, в Энграме. И где-то совсем рядом, не далее чем на расстоянии в двадцать — двадцать пять лиг. Я его почувствовала. В тот самый момент, когда… Ну, в общем — тогда.
7. Проходная пешка
Им несказано повезло: Юрай-Охальник оказался жив, и он был где-то совсем рядом. Но за всякое везение приходится платить Равновесию, и уже к следующиму вечеру Энцилия ощущала себя не лучше, чем портовая проститутка после восемнадцатого клиента. В студенческую пору она не имела ничего против любовных утех с мужчинами, но сейчас… Первые сутки они с Владом просто не вылезали из постели, перепробовав все мыслимые позы и варианты, включая столь непотребные, что даже самые распоследние шлюхи упоминали о них сквозь зубы, вполголоса и намеками. Но совершенно безнадежно: мистический образ Юрая больше себя никак не обозначал.
— Ну почему же ты сразу не определила точно то место, где он находится? — в сотый раз сокрушался Зборовский, чтобы в сотый раз получить один и тот же ехидный ответ:
— Потому что для этого, дорогой, требовалось произнести заклинание локации. А мой рот, если ты не забыл, в это время был \"ну очень\" занят совершенно другим делом!
Так что на следующий день они перешли к игре в \"холодно-горячо\". Леди д\'Эрве подвесила магическое кольцо Юрая на длинной цепочке себе на шею, и сладкая парочка отправилась по трактирам и тавернам Вильдора. Программа была на удивление однообразной: зайти в кабак, выпить по рюмке, спросить у хозяина комнату на час и предаться все тому же опостылевшему соитию, прислушиваясь к отклику заколдованного серебра в тесной ложбинке между ее грудями. Тело юной волшебницы, несмотря на притирания и заклинания, ныло и саднило во всех местах сразу — и в первую очередь в самых нежных местах; а барон вообще держался исключительно на возбуждающих эликсирах, любезно выписанных все той же Клариссой из неприкосновенного запаса Обсерватории. Но все-таки они постепенно двигались в нужном направлении, пока не оказались на третий день поисков в дальнем предместье Вильдора под дурацким названием Медвежий Угол. Войдя ближе к вечеру в корчму \"У бурого медведя\", Энцилия моментально почувствовала отклик узнавания хозяина, исходивший от кольца Юрая.
— Заказывай \"Гхурпшнаджани\"! — скомандовала она Зборовскому, как только они уселись за стол. — А если его нет, тогда просто самое дорогое, что здесь подают.
Барон понял ее с полуслова. Окинув помещение острым вампирским взглядом, он сразу же выделил хмурого мужика средних лет, вихрастого и с неровной щетиной, который медленно цедил пиво за дальним столом.
— Скажи-ка, милейший, — осведомился он у хозяина, принимая две кружки фирменного напитка под названием \"Медвежья кровь\", — а что это за хлопчик там сидит в углу, кучерявый такой?
— А, ну дык это Юрась, знахарь местный. Отшельником его еще кличут, вашбродь. Угрюм маленько. Но ежели лекарство от хвори какой состряпать, или там зелье приворотное, так это он завсегда.
— Зелье, говоришь? Ну это нам в самый раз, потому как после твоей \"Медвежьей крови\", голубчик, мне назавтра зелье от похмелья очень даже понадобится. А далеко ли тут у него лавка?
Получив ответ, Зборовский щедро расплатился, и они с Энцилией с легким чувством двинулись обратно в замок. О том, что оба — после того, как Юрай найдется — на месяц принимают обет воздержания, они торжественно поклялись друг другу еще вчера. А подходить к бывшему магу или заговаривать с ним указания Ренне категорически воспрещали.
…
Когда длинноволосый дворянин с благородной дамой вошли в трактир, где Юрай допивал свое пиво, сердце алхимика сразу же сжалось от нехорошего предчувствия. Его прежней жизни пришел конец — это было понятно сразу. Подняв ладонь, он подозвал Славка и попросил стакан хлебной водки. Едва отхлебнув, спросил:
— Тот самый барон?
— Он самый, холера ясная! Ну что, тикать будешь?
Юраю и действительно хотелось сбежать на другой край света. Приди барон один, знахарь вполне мог бы так и поступить: сняться с места, и поминай как звали. Если бы не дама. Увидев ее, Юрай прежде всего испытал острый приступ физического желания до ломоты в костях. От нее пахло похотью, как от мартовской кошки, причем похотью утонченной и изысканной. К ней влекло. Но был еще какой-то запах сверх того, что-то совсем другое, едва уловимое, забытое с незапамятных времен… Внезапно пришедшая догадка настолько ошарашила его, что он с размаха опустошил свой стакан водки одним глотком. Это была волшебница! \"Точно, профессиональная волшебница. Трансформантка, и причем сильная. В защитном слое — \"огненный шар\", \"вязкий щит\" и регенерация. В атаке не особенно хороша, зато мощно обороняется. Слабый аналитик, но эмпатия на самом высоком уровне. Сопряжена со стихией воды, вторая специализация — эфирный поток…\". Все нужные слова приходили на ум сами собой, высыпаясь из дальних закоулков памяти, как горох из прохудившегося мешка.
— Боги, ну за что же мне такое! — взмолился он чуть не вслух. — Пятнадцать лет назад всё это знание и умение единым разом вычеркнули из моей жизни, лишь по какому-то недоразумению забыв при этом вычеркнуть из нее меня самого. Так почему же эта долбаная память никак не даст мне покоя, снова и снова настигая в разных местах и в разных обличьях?
— Славко, друг, неси еще водки! Сегодня я буду пить, и много!
Впрочем, уже на третьем стакане его вывернуло наизнанку, так что трактирщик вместе с Настёной с трудом доволокли приятеля до дома и уложили на кровать как был, не раздевая. Потом со спокойной совестью разошлись по домам: \"Проспится — протрезвеет.\"
Но увы, не судьба была Юраю выспаться в эту ночь. С первыми лучами рассвета в селение въехал десяток гвардейцев великокняжеской конной стражи во главе с ротмистром. Крепкий удар подкованым сапогом снес дверь Юраевой избы с петель, а пара солдатских кулаков мигом протрезвили алхимика, содрав ему до крови кожу на скулах. \"Клац!\" — защелкнулись кандалы на руках. Картина Рейпена \"Приплыли\".
…Сон, который приснился в эту ночь Тациане, был продолжением предыдущего. Она снова шла по лесу, только теперь уже ведя с собой за руку маленькую Иду. И мужчина, показавшийся им навстречу, был все тем же мальчишкой из первого сна, с теми же завораживающими глазами, но сейчас он стал заметно старше, его волосы потемнели и завились, а во взгляде появилась сдержанность и утомленность. Он поравнялся с ними, небрежно скользнул взглядом по двум фигурам — взрослой женщины и маленькой девочки — и уже шагнул было дальше своей дорогой, когда Тациана остановилась и повернулась к нему:
— Подожди, милый человек, ты же обещал показать мне путь к счастью!
— К счастью? А где оно, счастье-то? Никогда его тебе не найти, хорошая. Ты запомни накрепко: единственное, что тебе подвластно — это не упустить свой случай, когда счастье само тебя разыщет.
И мужчина засмеялся странным скрипучим смехом…
В этот момент Тациана проснулась. Было раннее утро, но скрип продолжался и наяву. Вскочив с кровати и подойдя к окну, княгиня увидела совершенно немыслимое зрелище: во внутренний дворик дворца въезжала телега. Раздолбанная и скрипучая крестьянская телега — и это при том, что подъезд ко крыльцу великокняжеских покоев дозволялся и не всякой золоченой карете с баронским гербом! Сопровождавший телегу офицер спешился, небрежно кинув поводья слуге, и быстрым шагом прошел в покои мужа. А мужик, сидевший на телеге под присмотром двух солдат, пока что растерянно озирался вокруг. Его лицо было избито до крови, а руки скованы кандалами, но когда он поднял глаза и Тациана поймала его взгляд, ее пронзила острая душевная боль: это был тот самый мужчина из ее сна. Те же темно-карие глаза, те же вихры, то же лицо.
Спустя некоторое время давешний офицер вернулся на улицу, махнул рукой, и кареглазого незнакомца поволокли к боковой двери, ведущей в подвал — стало быть, в личную тюрьму Его Высочества для особо важных государственных преступников. Посланная чуть позже за уточнениями служанка подтвердила Тациане, что так оно и есть.
День во дворце двигался своим чередом. Княгиня неторопливо подождала, пока прислужницы расчешут ей волосы, сделают массаж и маску на лице, а потом помогут одеться и накроют завтрак. Навестила дочку и поиграла с ней полчаса в куклы и кубики. Затем продиктовала несколько писем, выпила чашку кофию, одновременно слушая наигрыши арфистки… Но все эти часы лицо утреннего незнакомца стояло у нее перед глазами, не отпуская. И чуть после полудня она в непарадном, но подчеркнуто элегантном платье подошла к кабинету в \"мужской\" половине дворца, где, как пояснил ей старший камердинер, сейчас находился ее муж.
— Доброе утро, дорогая! Могу я осведомиться, что привело к нам нашу дражайшую супругу в столь неурочный час? — спросил Ренне, поднмая голову от бумаг.
— Неодолимые слабости женской натуры, Сир. Слабости женской натуры, имя которым — сострадание и милосердие. Сегодня рано утром я наблюдала во дворе странную картину… И странного человека…
— Вот как… И что же?
— Мне почему-то сталь жаль этого несчастного, и я хотела бы попросить вас о справедливом рассмотрении его дела. А также о снисхождении к нему, если он действительно окажется преступником.
— Даже так? Ну что же, могу вас обрадовать, дорогая. Он получит от нас и справедливость, и снисхождение — причем в размерах, которые превзойдут самые смелые ожидания. Не далее как завтра ваш протеже обретет не только свободу, но также богатство и власть. Не исключаю даже, что он станет третьим или четвертым лицом в Энграме по степени своего могущества. Но случится это только завтра, а сегодняшнюю ночь ему суждено провести в сыром подвале, на каменном полу.
— Будет ли мне дозволено, в таком случае, сегодня хотя бы несколько облегчить его страдания?
— О да, вполне. Разумеется, в пределах, не наносящих ущерба чести Вашего Высочества.
— Еще раз благодарю вас, мой супруг и повелитель, — произнесла Тациана предписанную этикетом ритуальную фразу и склонилась в поклоне, прежде чем покинуть кабинет.
Можно предположить, что у великого князя и его супруги были несколько разные представления о чести, ибо когда спустя два часа Тациана подошла к решетчатой железной двери каземата, держа в руках небольшую плетеную корзинку с мазями и притираниями, ее волосы были распущены, а одеяние — ровная простая рубаха из небеленого полотна длиною до пола — более пристало крестьянской девке, нежели коронованой особе. И дежурный камер-юнкер, отпирая тюремный засов, уже предвкушал, как он будет рассказывать друзьям за пивом, в каком небывалом виде довелось ему сегодня лицезреть Ее Высочество. Но Тациане это было безразлично: ею двигал вещий сон. Сон, и еще робкая, едва ощутимая надежда, в сути которой она боялась признаться даже самой себе.
…..
Юрай лежал плашмя на охапке соломы, небрежно брошенной на каменный пол его тюрьмы. Истерзанная спина надсадно болела и сочилась сукровицей, но еще страшнее была необъяснимость всего того. что с ним произошло. Скажите, что же это такое — во имя двух богов — происходит в мире, где его, Юрая, не нажившего за себе за восемь лет в Медвежьем Углу ни одного мало-мальского врага, в одно прекрасное утро без малейших объяснений вытаскивают из собственной кровати, разбивая в кровь лицо, и закованным в кандалы протаскивают через весь город? Где ему, знахарю и алхимику, единственно лишь облегчающему мирские страдания и врачующему болезни, сдирают плетьми кожу со спины, прежде чем швырнуть на холодные камни в подвале княжеского замка? И почему, за что? Но на все его мольбы и вопросы у тюремщиков и палачей был один ответ: \"Высочайшая воля\".
За спиной снова заскрежетал засов. Один раз стражник уже заходил, принес оловянную миску с баландой. У Юрая не было сил есть, и нетронутая миска до сих пор стояла в углу его камеры. Узник вообще не имел никакого желания шевелиться, но последовал пинок сапогом, и грубоватый голос произнес:
— Подымайся, приятель — к тебе гости!
С трудом приподняв лицо, Юрай различил за спиной стражника женскую фигуру в сероватом одеянии. Потом тюремщик посторонился и вышел, оставив их с женщиной наедине.
— Прошу, не вставай! — она присела на корточки и начала смывать с его лица запекшуюся кровь, осторожно размачивая темно-красную корку прикосновениями мокрой тряпицы. Потом, подсушив лицо сухим полотенцем, стала обрабатывать ссадины какой-то мазью. В первый момент мазь пощипывала, но потом сразу же приходило облегчение. Юрай сам был знахарем, по запаху и консистенции он сразу определил: средство было очень действенным и очень дорогим. И потом, ее пальцы! Пальцы незнакомки были тонкими и чувствительными, а прикосновения — мягкими, аккуратными, уверенными и очень точными. О да, это была целительница высокого класса. К тому же незадачливого алхимика никак не оставляло ощущение, что женщина все время изучает его — прикосновением рук, осторожными касаниями, своим безотрывным взглядом…
Теперь у него тоже была возможность разглядеть ее повнимательнее. Его незнакомка была светловолосой и голубоглазой, с тонкими чертами лица и чуть островатым носом. В какой-то момент она улыбнулась, и он поразился, насколько это была добрая улыбка, насколько белы ее зубы…
— А теперь повернись! — Ее голос оказался одновременно нежным и печальным, чем-то напоминая звон колокольчиков.
Юрай послушно повернулся и почувствовал прикосновения ее пальцев, втирающих мазь в израненную спину. Боль сразу притихла, отпустила. Поняв, что незнакомка уже закончила свои процедуры, он одним рывком вскочил на ноги.
— Кто ты, госпожа? У тебя одежда простолюдинки и кожа богатой дамы, руки целительницы и взгляд матери. Тебя прислали из города, или ты служишь здесь, во дворце? Умоляю, ответь: кто ты и зачем облегчаешь те страдания, на которые облек меня необъяснимый каприз Его Высочества?
Ее взгляд был бесстрастным, почти омертвелым.
— Кто я? Несчастнейшая из смертных. Плохая жена, безутешная мать и, наверное, просто женщина.
Потом по ее лицу пробежала неуловимая тень, и оно преобразилось до неузнаваемости, в единое мгновение став резким и надменным.
— Но ты поинтересовался, служу ли я во дворце. Вынуждена тебя разочаровать — не служу. Напротив, в этом дворце служат мне. Ты, незнакомец, стоишь перед Тацианой, великой герцогиней Энграмской. Так что тебе соизволяется считать все произошедшее еще одним необъяснимым капризом, на сей раз — Ее Высочества.
С этими словами она развернулась и вышла. Вослед громко лязгнул задвигаемый стражником засов камеры.
8. Флеш-рояль
Похоже, что всемогущие боги решили раскачать маятник судьбы Юрая-Отшельника до предела. Прошедшая ночь была бессонной и бесконечной: спина ныла и болела, хотя уже и не так сильно — после целительных прикосновений загадочной незнакомки, которая вдруг обернулась повелительницей Энграма (Юраю до сих пор было трудно в это поверить, несмотря на то неподдельное высокомерие, которое сквозило в ее последней фразе. Такому невозможно научиться, это впитывается с молоком матери и наследуется с десятком поколений титулованых предков). Из крошечного оконца под потолком дул мерзкий влажный сквозняк, каменный пол был жестким и холодным, а соломы на нем едва хватало, чтобы соорудить под голову хоть какое-то подобие подушки. От наступившего утра алхимик тоже не ждал ничего хорошего, но когда дверь узилища распахнулась, вместо вчерашнего стражника или его двойника на пороге показались два солидных господина, весь облик и одежда которых свидетельствовали о знатном происхождении и высоком чине.
— Маркиз Орсини, капитан гвардии Его Высочества, — представился один из них, постарше. — От лица службы приношу вам, преподобный Юрай, глубочайшие извинения за действия моих подчиненных, которые совершенно превратно истолковали высочайший приказ.
— Виконт Блэр, младший камердинер двора, — отрекомендовался второй. — Прошу вас проследовать со мной: перед аудиенцией у Великого Князя вам будет предоставлена возможность помыться, привести себя в порядок и позавтракать.
Событиями последних дней способность Юрая удивляться была вычерпана уже до последней капли, и он в молчаливом оцепенении проследовал за виконтом из тюремного подвала во двор и далее в какое-то помещение, где его ждали горячая вода, мыло и полотенце. Появился слуга, который помог ему вымыться (после вчерашних побоев Юрай все еще передвигался не очень уверенно). Что озадачило — так это чистая одежда, которую ему предложили. Это было не одеяние простолюдина, но и не костюм дворянина, а какая-то длинная хламида, подходящая скорее священнослужителю (судя по светло-голубому тону — в храме Армана, а не Тинктара). Сразу вспомнилось и то, что начальник тюрьмы обратился в нему \"преподобный\". Одевшись или, правильнее сказать, облачившись в эту хламиду, Юрай проследовал за слугой к столу. Еда была простая и добротная: хлеб, сыр, молоко, полкруга колбасы… Утолив голод, он тем не менее продолжал медленно и сосредоточенно жевать. Это было единственным шансом выкроить несколько минут, чтобы спокойно обдумать все произошедшее.
Итак, Юрай зачем-то понадобился князю Ренне, и сильно понадобился. Его разыскали в Медвежьем Углу, причем не без помощи магии — иначе зачем бы вместе с бароном была еще и волшебница? А избивали вчера сильно, но аккуратно. Так, чтобы сделать очень больно, но чтобы при этом ничего не сломать, не повредить ни одного органа, не превратить навсегда в калеку. Ну а теперь — пред ясные очи великого князя. Но ведь искали-то они не нынешнего местечкового знахаря, а именно того прежнего Юрая, незадачливого приготовишку из Школы Магов! Или, еще вернее, единственного оставшегося в живых сподвижника Торвальда и Мейджи, светлая им память…
Додумать эту мысль до конца Юраю не удалось: у стола уже нетерпеливо переминался виконт.
— Ваше преподобие, его высочество Великий Князь Ренне ожидает вас!
Опять этот нелепый титул… Они что, собираются приставить меня к службе во дворцовом Храме?
…
— Так вот ты какой, Охальник Юрай, — задумчиво и с определенной долей ехидства процедил Ренне. — Лучший ученик Школы Магов, последняя надежда Шестого столпа мироздания…
— С позволения Вашего Высочества — отшельник Юрай, знахарь и алхимик из селения Медвежий Угол. А тот охальник, о котором вы изволите вспоминать, Сир, был обвинен в ереси, осужден на смертную казнь и навсегда лишен магической силы.
— В самом деле? Не думаю. Навсегда — это было бы слишком скучно. Даже богам случается порой отменять свои решения, так что же говорить о нас, смертных. Жизнь вообще очень переменчива. Вот полюбуйтесь, например, на того же самого Юрая! Еще вчера он — государственный преступник, обреченный сгнить за тюремной решеткой. А сегодня — благородный господин, духовное лицо, и стоит у подножия трона властителя Энграма. Кстати, жреческий сан для вас тоже выбрал я. Уж простите, но дворянин из вас пока что — как колбаса из рыбы. Впрочем, к этому вопросу можно будет и вернуться… Если мы доворимся о главном.
Монарх пристально посмотрел на Юрая.
— Чего изволит ожидать Ваше Высочество от деревенского знахаря? Чтобы я превзошел искусностью пятерых старейшин Конклава Магов, превратил в золото весь конский навоз на дорогах княжества и достал луну с небес? — Юрай определенно дерзил, но дерзил он от полнейшей растерянности и неуверенности в себе. — Не может быть ни малейшего сомнения, Сир, что я предпочту служить Вам при дворе или в любом указанном Вами месте, чем возвращаться обратно в темницу. Но мои способности не столь велики, как Вы полагаете. Да, я слегка поднаторел в управлении силой природных стихий растений и минералов, но не более того.
— Не беспокойтесь понапрасну, Юрай. Мудрость правителя — в том, чтобы требовать от подданных ровно столько, сколько они могут принести. Не больше, но и не меньше. — Голос Ренне был мягок и вкрадчив: ну прямо-таки аллегорическая картина \"Монарх увещевает неразумного вассала\". — Так что с сегодняшнего дня вы продолжаете свои изыскания в области чистой магии, причем в ранге моего тайного советника. Конечно, вам потребуется некоторое время, чтобы войти в курс государственных дел. Осмотритесь, что происходит в городе, в княжестве, в круге земель. И вспоминайте свои былые таланты…
Князь понизил тон, его речь приобрела твердость и какую-то особую значимость. Юрай понял, что в следующий момент будет произнесено самое важное.
— Ну а если вдруг ваши изыскания нечаянно приведут вас к обнаружению или открытию того самого, легендарного шестого столпа… или шестой стихии… Вот тогда вы, преподобный Юрай, немедленно мне об этом сообщите.
Главное, судя по всему, было произнесено, и голос монарха вернулся к прежней \"отеческой\" интонации.
— Разумеется, вам потребуются помощники. Двоих я для вас уже выбрал, они ожидают в соседнем зале. Там же вам предстоит и еще один приятный сюрприз. Идемте же!
Юрай прошел за князем в следующее помещение, где их поджидали те самые волшебница и барон, которые приходили за ним в трактир к Славку, а кроме того — еще одна дама в выходной мантии чародейки высокого ранга.
— Знакомьтесь, Юрай: графиня фон унд цу Мейвенберг, Верховный Маг нашего княжества. А теперь, Кларисса, позвольте представить вам преподобного Юрая, моего советника в вопросах общей магии. Я подозреваю, вам есть чем его удивить?!
— Разумеется, Ваше Высочество! — Леди Кларисса отработанным колдовским жестом буквально вытащила из воздуха небольшую сафьяновую шкатулку, открыла ее, и в тонких пальцах блеснуло серебром кольцо, брызнувшее на хозяина малиновым магическим светом узнавания. — Могу с радостью сообщить вам, Юрай, что официальным решением Конклава и Совета Старейшин запрет на магию для вас отменен. Прошу, ваше преподобие!
Юрай послушно преклонил колено, протянул свою правую руку, и графиня надела ему кольцо на указательный палец. Ни Ренне, ни стоявший поодаль барон не могли услышать второго слоя разговора, который происходил на магическом уровне параллельно с тем, что было произнесено вслух — из присутствующих он был доступен только Энцилии.
\"Поздравляю вас, коллега. Да, вы не ослышались. Разумеется, с формальной точки зрения вас нельзя назвать магом — вы не окончили не только Университета, но даже и подготовительной школы. Но вот ваше кольцо, простенькое, ученическое… Вы еще даже не успели надеть его на свой палец, а оно уже до предела насыщено энергией, причем не только мощной, но и тонко структурированой. Поверьте, Юрай, я вовсе не мечу в Старейшины, тем более что для меня как женщины это и нереально. И я не постесняюсь признать чужой талант: вы — самородок редкостной силы. Такой, что после должного образования смогли бы составить конкуренцию \'великолепной пятерке\'. Допускаю, что у Великого Князя на вас далеко идущие планы. Но умоляю — помните о Равновесии! При ваших способностях и без профессиональных навыков, неосторожное обращение с потоками может обернуться большими девиациями в масштабах всего Энграма. Я попрошу Энцилию — леди Кларисса метнула собеседнику ментальный образ, указывая на стоявшую поодаль юную волшебницу — позаниматься с вами… И еще раз — мои поздравления\".
Искусству мысленного общения обучали не в подготовительной школе, а уже в самом Университете, куда Юрай так и не попал, поэтому его ответ был короток и неуклюж. Это были не слова в точном смысле, но скорее посланная эмоция — горькая и печальная: \"Спасибо, высокая леди, но это слишком поздно. Того, чему я мог бы научиться за прошедшие пятнадцать лет, уже не наверстать\". А вслух, естественно, было произнесено нечто совершенно другое:
— Благодарю ото всей души, ваша светлость. Я постараюсь оправдать доверие и Конклава, и тем более — тех, кто за меня просил.
— Ну а теперь, мой друг, познакомьтесь с вашими помощниками! — князь Ренне жестом подозвал барона и Энцилию. — Леди д\'Эрве только что с отличием закончила Магический Университет, а барон Зборовский немало преуспел на военном и дипломатическом поприще. Леди, барон, представляю вам вашего нового патрона: наш тайный советник, его преподобие Юрай. На первых порах вы поможете ему освоиться в должности и при дворе, ну а дальше — согласно его указаниям.
\"Растудыть твою перекись!\" — пронеслось в голове новопоставленного советника Его Высочества. Дальнейший ход мыслей Юрая в течение ближайших минут привести не представляется возможным по соображениям цензуры: ни одного пристойного слова там не присутствовало.
…..
Последующие две недели были заполнены делами и событиями до такой степени, что размеренная и неторопливая деревенская жизнь прошлых лет вспоминалась бывшему алхимику как дивный сон. С утра Збровский обучал его обращению с мечом и искусству верховой езды. Признаемся честно, что ни в том, ни в другом Юрай особенно не преуспел, но по крайней мере он переставал быть похожим на деревенского увальня, постепенно приобретая черты офицера и дворянина. Кроме того, барон посвящал его в премудрости дворцового этикета, а также рассказывал о хитросплетении политических интриг в самом княжестве и за его пределами. Бесконечная череда баронств, маркизатов, графств, герцогств — и каждое с фамилиями, родословными, перечнем владений и запутанными правами наследования… Это вам не рецепт 35-компонентного укрепляющего средства против холеры, которое было самым сложным снадобьем в арсенале знахаря из Медвежьего Угла. Его преподобие тайный советник никогда бы не одолел этих премудростей. если бы не магические капсулы для укрепления памяти, выписанные Клариссой.
Верховная колдунья сама предложила называть ее просто по имени, как принято у магов, и набросала для Энцилии примерную программу занятий с Юраем. Магией они занимались после обеда: стихии, силы и потоки, отражения и воплощения, а также столь любезные его репетиторше трансформации. На четвертый день Юрай уже самостоятельно телепортировался, пускай даже и на пару шагов, а на шестой — сгустил сладкое вино в пьянящий мед. Он подозревал, конечно, что Энси специально подпитывает его энергией вожделения, надевая платья с откровенным вырезом и принимая соблазнительные позы, но тем не менее первые успехи окрыляли, и реабилитированный волшебник быстро набирал силу. Хотя было очевидно, что квалифицированным магом полного профиля он станет еще ой как не скоро.
Заметно сложнее оказалось вписаться в жизнь двора. Поприсутствовав на нескольких заседаниях Государственного Совета, на приеме у белозерского посла и паре других официальных церемоний, Юрай в очередной раз поразился мудрости великого князя: получи новый тайный советник какой-нибудь дворянский титул, он воспринимался бы всем бомондом как выскочка, карьерист и заклятый враг. А так — \"да это ведь просто монах, духовное лицо, служитель культа… Что с такого возьмешь, все они не от мира сего.\"
Но самым мучительным стала для Юрая необходимость наладить отношения с великой княгиней. Он уже несколько раз видел ее издали, но все еще не был представлен в своей новой должности. А воспоминания о целительных прикосновениях пальцев Тацианы к его израненой спине совершенно выводили Юрая из себя: он никак не мог взять в толк, как к этому относиться. Что-то надо было делать, и не откладывая. И для начала придумал себе в оправдание другое занятие, попроще: расквитаться со старыми долгами.
Когда породистая гнедая кобыла остановилась у трактирной вывески с бурым мишкой, пан Славко лишь с огромным трудом признал в спешившемся ездоке прежнего приятеля: Юрай как-то весь распрямился, а сила в его глазах потеряла прежнюю угрюмость.
— Фу-ты, ну-ты, — ошарашенно произнес трактирщик, и друзья обнялись. — А мы тебя уж и живым увидеть не чаяли!
Действительно, за все прошедшее время — с тех пор, как избитого алхимика под конвоем увела великокняжеская стража, — о нем не было слышно ровным счетом ни единого слова. И народ в предместье уже начал потихоньку приценяться к дому и утвари невесть куда сгинувшего знахаря.
— Да я поначалу и сам не ждал, что живым из тюрьмы выберусь. А теперь вот, видишь ли, в большие начальники выбился. Из грязи да в князи… Ну пойдем, что-ли, выпьем, дружище?!
…Засиделись они в тот вечер допоздна.
— Так как же тебя теперь звать-величать прикажешь? — допытывался Славко после каждого стакана \"Медвежьей крови\". Самого дорогого в заведении вина поднесли сегодня всем завсегдатаям и знакомым: нынче Юрай гулял широко, с размахом. В глубине души он чувствовал, что с прошлой жизнью надо распрощаться, и распрощаться красиво, иначе новая судьба за высокой стеной ему не заладится.
— Вообще-то меня теперь титулуют \"Ваше преподобие господин тайный советник\", — с недоуменным смешком объяснялся бывший знахарь. — Но для тебя, хайло кабацкое, я навсегда останусь тем же Юраем, еретиком и висельником!
К этому моменту он уже успел тихо рассказать трактирщику историю своей молодости. Без догматических подробностей, конечно, но Славку и этого хватило. А Настёна, как завороженная, смотрела на магическое кольцо Юрая — и все вертела на пальце свое колечко, а точнее, золотой перстень с турмалином, которое он ей привез из города в подарок. \"Эх, дура я, дура, — читалось на ее растерянном личике. — Вот за кого замуж-то надо было!\"
На прощание Юрая выдал кабатчику небольшой кошель с золотом.
— Ты, Славко, за хатой-то моей присмотри пока, никому не отдавай. А то знаешь ли, сегодня у Великого одна пятка почесалась, а завтра другая зачешется. От тюрьмы да от сумы, как говорится… Словом, пускай все пока остается, как было.
…
Встреча со старыми друзьями каким-то образом успокоила Юрая, и наутро он в парадном облачении испросил аудиенции у Ее Высочества. Тациана приняла его через час, выйдя к нему в бледно-сиреневом дневном платье с неглубоким вырезом. Волосы ее были уложены аккратно, но не вычурно, а на шее была только тонкая нитка жемчуга. Когда она поздоровалась с новым тайным советником своего мужа, ее взгляд выражал лишь вежливое внимание…
…но где-то в глубине глаз затаился страх.
— Ваше Высочество, прежде всего позвольте вам признаться, что я и сам в некотором недоумении по поводу обрушившейся на меня благосклонности князя Ренне.
Готовясь к этому разговору, Юрай решил, что лучше не тратить время на дипломатические хождения вокруг да около: в их отношениях был нарыв, который следовало вскрыть, пока тот не начал нагнаиваться.
— В любом случае я приложу все старания и все мои способности, чтобы с честью выполнить то задание, которое Его Высочество в общих чертах мне уже обрисовал. Однако…
Он выдержал паузу и внимательно посмотрел в глаза княгине, подчеркивая всю значимость этого \"однако\".
— Однако мои усилия рискуют оказаться напрасными, если я не проясню для себя ситуацию в княжестве, в городе и в правящей семье.
Это был самый тонкий момент в речи \"не знахаря, но тайного советника\". Юрай сказал \"в правящей семье\", а не \"в правящей династии\". В бытность деревенским лекарем ему доводилось увещевать и бесноватых юродивых, и молодую жену, которую затравила свекровь, и здорового крепкого кузнеца, съехавшего с катушек посли смерти матери. Сейчас он тоже чувствовал разговор и знал: если великая княгиня стерпит сейчас это нарушение этикета — удача у него в кармане. Хотя в чем эта удача должна заключаться, сам не имел еще ни малейшего понятия.
И Тациана стерпела. По высочайшему лицу промелькнула тень сменяющих друг друга эмоций, но все сразу же успокоилось, и она почти спокойно произнесла:
— Прошу вас, продолжайте.
— Я глубоко сожалею, Ваше Высочество, что вынужден обращаться к вам с этим вопросом, но без ответа на него я не смогу оправдать доверие вашего супруга. Поэтому прошу, скажите мне: что привело вас несколько дней назад в тюремный подвал? Что побудило вас утешить боль и страдания впервые увиденного вами безродного арестанта? И что же, во имя двух богов, напомнило вам, что вы — не только сиятельная княгиня, владычица огромной страны, но и женщина, обладающая даром целительства?
Молчание Тацианы длилось довольно долго. Потом она решительно встала со своего высокого кресла:
— Идемте, я вам покажу.
\"Интересно, что она избегает ко мне обращаться, — подумал Юрай, пока они шли коридорами дворца. — Ни по имени, ни титулом… Просто никак. Что-нибудь это значит, но что?\"
Наконец, они подошли к дверям, украшенным розовыми лентами и рисунками различных зверей и птиц. Сидевшая у входа камер-фрейлина вопросительно посмотрела на княгиню и после утвердительного кивка распахнула дверь.
— Доченька, дорогая, познакомься с папиным новым советником! Его зовут Юрай.
— Рупс! — сказала великая княжна. По всему внешнему облику и росту она вполне выглядела на свои четырнадцать лет: угловатый подросток с неразвитыми формами, и не более того. Но на лице застыло недоуменное и капризное выражение трехлетней девчушки, у оторой отняли любимую куклу. Впрочем, когда Юрай подошел к ней и, преклонив колено, поцеловал руку, она неожиданно улыбнулась. — Ю-у-у!
— Вы наверняка слышали, советник, о недуге, поразившем нашу дочь. И врачи, и маги оказались бессильны. Но за два дня до вашего — очень зрелищного — появления во дворце мне приснился сон, и в этом сне были вы. Летний лес, приятная прохлада, и вы навстречу. Снился мне сон и на следующую ночь, но на сей раз я встретилась с вами уже не одна, а вместе с Идой. И первое, что я увидела, когда проснулась — это были вы в арестантской телеге, мой загадочный юноша из сна. Я буду откровенна, Юрай: меня привели к вам именно эти сновидения. И отчаянная надежда на то, что, возможно, мой сон и ваше появление — это добрый знак. Не больше, но и не меньше.
9. Rien ne va plus!
Солнце уже почти совсем ушло за черепичные крыши домов Вильдора, когда его преподобие господин тайный советник наконец появился на пороге маленькой таверны. Таверна эта называлась \"Три зайца\" и располагалась в том квартале Нижнего Города, где традиционно селились скорняки и шорники. Зайцы на вывеске были пушистыми и очень смешными, а заведение — маленьким и уютным. Славилось оно прежде всего своими сырами, а также, разумеется, фирменным рагу из зайчатины. Правда, там не имелось отдельной залы для благородных, но вместо этого был выделен уютный закуток, а когда шум и веселье низкого люда становились уж слишком докучливыми, Энцилия просто устанавливала магическую ширму, которая пропускала только самого хозяина и трактирного слугу с блюдами и бутылками.
Энси, Влад и Юрай любили сиживать здесь теперь по вечерам. За время, прошедшее после стремительного назначения Юрая, между ними установились странные, можно сказать панибратские отношения. С одной стороны, бывший алхимик был для барона и волшебницы начальником и командиром, но с другой — не слишком умелым учеником. И они спокойно обращались теперь друг к другу по имени и без титула, а если двое других и называли Юрая шефом, то с неизменным смешком. Связь между бароном и Энцилией все еще продолжалась, но скорее по привычке, чем по бурной страсти. Владисвет завел себе длинноногую служанку, а леди д\'Эрве иногда оставалась ночевать у Клариссы, совмещая поддержание мирового равновесия с маленькими женскими радостями для себя лично.
Но сегодня \"спецкоманда Ю\" поджидала своего шефа с тревожным нетерпением: днем Юрай был вызван к великому князю. Время, отпущенное на обустройство и вхождение в курс дел, подошло к концу, и ожидалось, что князь Ренне наконец объяснит, какие же цели он преследовал столь неожиданными возвышениями — и леди д\'Эрве, и его преподобия, и даже барона, которому на прошлой неделе было пожаловано еще пять примыкавших к его владениям деревень.
Когда Юрай подсел к их столу, лицо его не выражало ни радости, ни огорчения — оно было прежде всего озабоченным.
— Ну что, гвардия, заждались? Ладно, давайте пропустим по маленькой, а чуть погодя закажем и поесть: разговор предстоит серьезный. И прежде всего мне предстоит выяснить, насколько далеко вы готовы со мной пойти, следуя воле Его Высочества?
— Я — солдат и слуга своего сюзерена, — гордо ответил Зборовский. — Так что готов до последней капли своей крови.
— Спасибо, Влад, я и не сомневался. Хотя до последней капли чужой крови, думаю, будет все-таки лучше. — Юрай вполне представлял себе, насколько его каламбур близок к истине в самом буквальном смысле слова. — Но ты, Энси? Не исключено, что на пути следования монаршей воле нам придется усомниться в некоторых основах науки и искусства магии, которые ты за все годы обучения в Университете привыкла считать незыблемыми. Скажи, что для тебя имеет большую силу — присяга Конклаву Магов или присяга Его Высочеству?
Леди д\'Эрве закусила губу и задумалась. Но потом резко ответила:
— Не вижу здесь противоречия, Юрай. Я давала присягу не пяти Старейшинам и даже не пяти стихиям, но вечно живому искусству волшебства. И до тех пор, пока ваши усилия направлены не на то, чтобы лишить Круг Земель магии, а лишь на то, чтобы развивать и совершенствовать ее — я с вами.
— Ну что же, хорошо. Тогда давайте все-таки перекусим, а потом уже поговорим о деле.
— Минутку, шеф! — На лице Энцилии промелькнуло лукавое выражение. — Наше задание ведь будет связано с магией, не так ли? Сильно с ней связано? Но в то же время Влад — неотъемлемый участник нашей команды? Тогда, мне кажется, стоило бы сделать все возможное, чтобы он тоже, в меру своих возможностей и способностей, был приобщен к потокам. Тем более, что сделать это несложно.
И леди д\'Эрве шарахнула в потолок ослепительной молнией — в полутемном и шумном зале это было самым верным способом подозвать хозяина. Действительно, он подлетел через три секунды, весь взмыленный.
— Чего изволят благородные дамы и господа?
— Мне рыбу под белым соусом, Его преподобию… — Она вопросительно взглянула на Юрая. — Как всегда? Значит, петушка в вине. А вот господину барону… Нет, Влад, обойдешься без окорока, у тебя сегодня особая диета. Так вот, господину барону — говяжий бифштекс, но только чтобы с кровью! И попробуй пережарить — самого в теленка превращу!
— Ну а пока мы ждем еду, попробую объяснить, чего ждет от меня Великий Князь, — сказал наконец Юрай. — Не секрет, что дела княжества в последнее время ухудшаются, причем со всех сторон. Белозерское царство претендует на наши провинции, в Амедонии постоянные мятежи, а единственная наследница престола слабоумна и бесплодна. Град побивает урожаи, тля поедает виноградники, мор опустошает целые деревни. Славное искусство вильдорских чеканщиков сходит на нет, секреты изготовления настоящих, достойных мечей утеряны — согласись, Влад! А нечисти в лесах и болотах расплодилось донельзя, и все усилия Клариссы и Обсерватории позволяют только сдерживать оборотней и вурдалаков, да и то не всегда успешно. Энси, ты помнишь последний случай, когда водяные утащили двух детишек в воды Мейвена и утопили прямо под городскими стенами? Да не ерзай ты, барон, твои клыки за магической завесой все равно никто не увидит. Я же не про благородных дворян говорю, которые даже в вампирском обличье умеют вести себя сообразно и с достоинством, а про отмороженную нечисть. И все это наваливается разом, и все сильнее…
Юрай вздохнул и продолжил:
— Магистр Нгуен считает, что все дело в том, что Энграмское княжество стало шестой великой державой Круга Земель, искажая тем самым пентаграмму стихий. И единственое, что могло бы спасти страну — это победить и завоевать кого-иибудь из соседей: Белозеро, например, или Чжэн-Го. Но на это, как мы прекрасно понимаем, у Ренне не достанет ни сил, ни денег. Так вот, его Высочество предлагает мне сделать прямо противоположное: ни больше, ни меньше как переписать магическое уравнение мироздания, включив в него шестую стихию. Как вам это нравится?! Задание, достойное богов, а не простых смертных. Леди д\'Эрве, ну хоть вы-то понимаете, что это значит? И я не говорю уже о такой мелочи, что меня за одну подобную попытку пятнадцать лет назад уже приговорили к изгнанию и лишению магических сил, а моих самых близких друзей казнили мучительной казнью? Ну, Энси, что ты теперь скажешь?
Самое удивительное, что Энцилия не казалась шокированной. Она уже давно не раз и не два прокрутила в уме печальную историю Юрая-Охальника и не исключала подобного развития событий.
— Знаешь, Юрась, — она обратилась к нему нежно и даже чуть кокетливо, — еще два-три месяца назад я бы не только сказала, что это невозможно, но и немедленно донесла бы на тебя в Конклав за иодайскую ересь. Но когда мы с Владом тебя искали…
Девушка улыбнулась какой-то очень чувственной и порочной улыбкой, от которой у Юрая мгновенно пробудилось то плотское желание, которое он испытал в трактире у пана Славка, впервые увидав волшебницу и Зборовского.
— Так вот, твое кольцо… Рисунок потоков стихий на нем какой-то неправильный. Я помню, меня это удивило еще тогда, когда мы его пробудили… Активировали, да. И между струями огня и эфира на твоем кольце чувствуется определенная полость, словно предназначенная для того, чтобы вплести туда еще один поток…
— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо перебил ее Зборовский. — Но пока вы не погрязли в дебрях высокой магии, в которой я ни черта не смыслю: а если пофантазировать? Вот представь, Юрай, что все у тебя получилось. Как это должно выглядеть?
Его преподобие задумался, потом, чертыхнувшись, стукнул кулаком по столу. Под рукой совершенно беззвучно полыхнула зарница.
— Да не знаю я, и никогда не знал! Торвальд, Мэйджи — да пребудет с ними моя светлая память — они как-то это видели, собирались мне постепенно рассказать… Но я ничего еще толком не успел узнать — ни у них, ни в школе. Видишь, даже колдовская молния у меня — и то не получается, а вам подавай высоты иодайского учения…
— Погоди, Юрай, — вмешалась Энцилия. — Давай примем, что твое незавершенное образование — это плюс, а не минус. Благо, а не зло, потому что над тобой не довлеет прописанная и затверженная наизусть схема пяти потоков. И если уж кто-то и сумеет увидеть картину мира в новом измерении, то это именно ты, а не я.
— Уговорили, речистые, — рассмеялся Юрай и выпил стакан вина до последней капли. — Хорошо, допустим, мировых стихий стало шесть, а не пять. Тогда вместо пентаграммы мы имеем шестиугольную звезду — звезду дравидов. Но тут хитрость в чем: пентаграмма самосогласована и неразъединима, пять раз пересекая себя саму в пропорции золотого сечения. Шестиугольная же сразу распадается на два треугольника. Можно представить, конечно, что один из них, острием вниз — это мужское начало, светлая сила Армана. Тогда второй треугольник, острием вверх — начало женское, темная энергия Тинктар, сильная в своей слабости. И когда они переплетены…
Перед ним забрезжили какие-то воспоминания и обрывки разговоров между его наставниками пятнадцать лет назад, но эти воспоминания постоянно ускользали и кружились в непрерывном мельтешении. Торвальд, Мэйджи, Энси, Влад, почему-то Настёна… Хотя… Вспыхнувшая в его голове идея была сумасшедшей, но по-своему логичной.
— Так, ребята, а ну-ка расскажите мне снова, как вы меня нашли!
Зборовский с Энциией переглянулись, девушка покраснела, но все-таки начала объяснять:
— Влад меня тогда сильно домогался. А как только у меня месячные крови приключились, так совсем разум потерял…
— Нет, нет, спасибо, я все помню, Энси: и как мое кольцо отреагировало, и как вы потом меня по тавернам искали. Но вот сам момент, когда ты почувствовала меня в себе? В какой позе это было?
— В какой, в какой… На четвереньках стояла, Владов хрен во рту держала. — Энси была смущена и от этого перешла на грубоватый тон. — А как он кончать начал, тут сзади ты в меня как войдешь…
— А точно ли это был я, ты уверена? — Юрай на мгновение задумался и потер виски, старательно припоминая давешнюю ночь. — Смотрите, горе-любовники: я как раз в это время тоже был с одной девицей. Настёной ее зовут. И в той же самой позе: она на четвереньках, а я сзади. И в самый последний миг я ведь увидел призрачную фигуру! Фигуру мужчины, который делал с Настёной то же самое, что ты, Влад — с Энси.
— Так что же, получается, что всё это было только двумя неполными отражениями одного и того же любодейства втроем, которое происходило неизвестно когда неизвестно где? — заинтересованно спросила Энцилия.
— Думаю, что да. Только известно где и известно когда: в Хеертоне пятнадцать лет назад. В мою последнюю ночь с Торвальдом и Мэйджи.
— И ты предлагаешь, Юрай?
— Да. Если мы сделаем это втроем сегодня ночью, то есть определенный шанс на воплощение Мэйджи в тебе, Энси, а Торвальда — в тебе, Влад. Пусть это еще не шестиконечная звезда, но уже ее заготовка.
И Юрай нарисовал в воздухе огненной линией большой косой крест, похожий на букву \"Х\", а потом соединил между собой его верхние и нижние концы двумя горизонтальными линиями.
— Верхний треугольник — мистический, я — Торвальд — Мэйджи. А нижний — земной: я, ты и ты (он повернулся сначала к Владу, потом к Энси). И если только я сумею совместить в себе оба плана, тонкий и грубый…
— Но ведь это рискованно, Юрай. Подумай хорошенько, чем это грозит: ты можешь просто сойти с ума, навсегда расщепив свой разум надвое!
— Да, могу. Знаю. Но другого шанса не вижу.
— Ну так что, вперед? — спросил барон Зборовский завораживающим и полным вожделения голосом, в котором вампир явно преобладал над человеком. Ему-то с детства было не привыкать к существованию в двух обликах одновременно, и предстоящее любострастное приключение манило его и влекло до необычайности.
…
Энси лежала распластанной на спине и тихо млела, ощущая, как две пары мужских рук растирают все ее тело, умащивая кожу и распаляя желание. Она была совершенно обнаженной, распахнутой и открытой на этой медвежьей шкуре, брошенной на пол в юраевой спальне, а четыре ладони скользили по ее ногам, бедрам, грудям, предплечьям, щекам… Двадцать пальцев медленно и сладостно проводили по губам ее полуоткрытого рта, по плечам, животу и, наконец, по ее нижним губкам, обычно прикрывающим вход в \"нефритовые врата наслаждения\", но сейчас широко разверстых и приглашающих. Груди девушки налились тяжестью и теплом, а соски окаменели и поднялись двумя торчащими шипами под прикосновениями двух пар мужских губ.
Энцилия, Владисвет и Юрай предавались своему колдовскому любодейству в пространстве, оконтуренном символами стихий в пяти из шести вершин правильного шестиугольника. Пучок хлебных колосьев обозначал стихию Земли, стакан с вином — стихию Воды; клочок тополиного пуха служил узловой точкой для стихии Воздуха, горящая свеча — для Огня, а благоухающая роза концентрировала своим ароматом самую эфемерную и неуловимую из пяти сущностей — Тонкий Эфир. Шестая же вершина, непосредственно перед входной дверью, оставалась непроявленной и пустой.
Волшебница сдвоенным магическим импульсом придала своим соскам еще больше чувствительности, и теперь они буквально ломились от сладостной боли при каждом прикосновении, особенно в тот момент, когда Влад слегка покусывал их своими острыми вампирскими зубами — теми самыми, которые она вызвала к жизни чуть ранее, предложив ему на ужин окровавленный бифштекс. Но мужчины не спешили, снова и снова разогревая и лаская ее тело, в котором постепенно пробуждалась сила земли. А змея вожделения и страсти — змея Кундалини — шевельнулась в основании позвоночника и начала медленно разворачиваться, сделав первый первый из шести своих полуоборотов и достигнув первого \"шаккара\" — энергетической точки над лобком. В воздухе раздался низкий удар гонга, и пучок колосьев в вершине магического шестиугольника засветился глубоким вишнево-красным светом.
Неодолимый зов соленой влаги настиг Зборовского в тот момент, когда Энси начала поглаживать тело Юрая своим собственным телом. Опираясь на пол ладонями и коленями, она осторожно и медленно проводила тяжелыми округлыми полушариями по лицу алхимика, его груди, животу, а потом спустилась чуть ниже и уложила затвердевший упругий член в уютную ложбинку между грудями, натирая его последовательными движениями взад и вперед. Женщина полностью отдалась влажным прикосновениям слегка вспотевшей кожи, растворяясь в этих касаниях, а ее распахнутое лоно, открытое навстречу взгляду барона, намокало и сочилось пахучими каплями. И тогда Влад отточенным и гибким движением приник к ее нижним губам и к целительному источнику нектара между широко расставленными бедрами чаровницы, чуть ниже вздыбленных ягодиц. Он вылизывал ее щель языком, проникая в зовущую глубину; он чувствовал, как клокочет кровь по ее венам и как отдаются легкими подергиваниями женского лона его поцелуи. Барон был почти не в силах сдержать звериного желания, но — как заранее объяснил Юрай — суть сегодняшнего действа состояла не в удовлетворении страсти, а в ее предельном накале. Кончать никому из троих до последней секунды было нельзя, а надо было только распалять себя все сильнее, открывая новые и новые слои и аспекты своей сущности для желания. И уже не человеческим, но вампирским движением Влад вцепился длинными выпущенными когтями в шкуру, на которую опирался, а острыми клыками совсем легонько, сохраняя остатки людского разума (в чем его аккуратно поддерживала магией и сама Энси), провел по ее пышным ягодицам, оставляя на них аккуратные красноватые бороздки. Мучительный приступ сладкой боли пронзил Энцилию, и влага из ее лона хлынула сплошным потоком. Так змея Кундалини сделала еще один полуоборот и достигла второго \"шаккара\", расположенного в области пупка. Вновь послышался удар гонга, и бокал с вином во второй вершине шестиугольника заискрился оранжевыми всполохами.
Напряжение страсти росло все дальше и все сильнее, подхватывая троих любовников единым ритмом пульсации. \"Все во вселенной колеблется и вибрирует\" — вспомнились Юраю строки из Заповедной книги иодаев, когда губы Энцилии сомкнулись вокруг его напряженного ствола и тот начал ритмично сжиматься в такт ее поцелуям. Юрай чувствовал, как его член немыслимо твердеет и разрастается, пронзая горло девушки, как он становится необъятным, но в то же время невесомым и всепроникающим. И одновременно алхимик чувствовал, как второй фаллос — острый и резкий член барона — вонзается в Энцилию сзади. Два острия мистически соприкоснулись в глубине тонкого тела волшебницы, и она принимала их в себя до самых бесконечных глубин, поглощая и растворяя в двойном вихре своего желания. Воздух наполнился обостренными ароматами, как будто чувство запаха у всех троих усилилось в тысячу раз, и сдвоенный тайфун закружил их в полете над кинутой на пол меховой шкурой, над остроконечными вершинами дворцовых башен, над черепичными крышами домиков Вильдора, над равнинами Энграма и всего круга земель, унося к звездам. Змея Кундалини, продолжая свой стремительный разворот, достигла третьего шаккара — точки солнечного сплетения, средоточия энергий и потоков. Прозвучал третий удар гонга, и невесомый тополиный пух в третьей вершине шестиугольника засиял ровной и чистой желтизной.
Энси не была уже ни волшебницей, ни женщиной, а только одним сплошным желанием. Теперь она лежала на спине, запрокинув вверх распахнутые ноги, и чувствовала, как два огненных столба мужского вожделения пронизывают ее насквозь, Один из них погружался в ее лоно, а другой — в ее рот, но кто из ее любовников был сейчас где, понимать ей уже не хотелось. Впрочем, и сами мужчины не вполне отдавали себе в этом отчет: змея Кундалини достигла четвертого шаккара — точки в основании горла, отвечающей за воплощения и отражения, так что сознание Влада без труда входило сейчас в тело Юрая и наоборот. Энцилия же просто растекалась тончайшим слоем по поверхности мира, окутывая искрами багрового огня, в которые превратилось ее собственное тело, две грубые и шероховатые колонны: двух своих мужчин, двух властителей и двух слуг ее вожделения. \"Хочу, хочу, хочу-у-у!!!\" — пульсировало ее содрогающееся лоно, ее рот, все ее женское тело и самосознание, запертое в невозможности освободиться от этих прожигающих насквозь колонн: одной — серебристо-белой, подвижной и влекущей, другой же — аспидно-черной, заполняющей всецело и пригвождающей к небосводу. Гонг ударил в четвертый раз, и свеча в четвертой вершине шестиугольника вспыхнула изумрудно-зеленым пламенем.
Влад ощутил, как Энси поглощает своим распахнутым ртом его набухший распаленный член, омывая стихиями и растворяя желание, пресуществляя его во что-то, чему уже не было названия ни на одном из земных языков. Сзади Юрай вколачивал в нее свое мужское орудие — теперь они точно воспроизводили ту позу, в которой Зборовски и леди д\'Эрве обнаружили присутствие Отшельника совсем рядом с собой, только конфигурация трех тел была наконец полностью воплощена в реальность, заполнена и насыщена. А женщина… Ее волосы приобрели чуть более коричневатый отенок, груди округлились и слегка уменьшились, и она металась между двумя мужчинами, зажатая меж двух фаллосов — с хищной грацией, словно кошка на песке шахварского побережья. Шахварского?! Вампир на мгновение бросил взгляд на самого себя и увидел раздавшиеся плечи, едва прикрытые короткими светлыми волосами, как это и бывает у уроженцев северного Вестенланда… \"Сегодня я — Торвальд, владетель Фанхольма\" — вдруг осознал он самого себя, оставаясь в то же время и бароном Зборовским, достойным вассалом Энграмской короны. Но это уже не имело никакого значения, ибо раскаленный язычок женщины — Энцилии ли, Мэйджи ли — проникал в маленькую расщелинку его фаллоса, заставляя трепетать всем телом и только последним немыслимым усилием удерживаться от извержения семени. Он был мужчиной и отдавал женщине в полное и безраздельное владение самое дорогое, что у него только имелось… Змея Кундалини дошла до пятого шаккара в центре лба, высветив розу в следующей вершине звезды дравидов и подсветив ее сине-фиолетовым светом. Удар гонга прогремел как звук крушения мира, пронизывая и содрогая пространство от начала времен и до скончания веков.
Юраю оставалось только сделать последний шаг. Влад лежал на спине, широко распахнув рот с оскаленными клыками, а Энси оседлала его сверху, мимолетными касаниями подушечек пальцев укалываясь о зубы вампира в такт тем движениям, которыми она насаживала свое тело на его восставший член. Сквозь эту картину проступала другая, чуть более призрачная, где Мэйджи билась в сладострастном порыве над Торвальдом. \"Воистину, что внизу, то и наверху; что наверху, то и внизу\" — снова всплыла в памяти Заповедная книги иодаев. Но совместить два плана реальности мог и должен был только он, он один. И Юрай решительным движением вогнал свой мужской орган в \"золотые врата желания\" Энцилии, располагавшиеся чуть сверху над нефритовыми, в которых уже властвовал Владисвет. Второй вход Энси был уже скользким и мокрым от влаги, бившей фонтанами из ее лона, и фаллос Юрая без малейшего усилия проскользнул до самых глубин, ощущая сквозь тонкую перегородку другого мужчину, овладевавшего той же самой женщиной. Энцилия-Мэйджи светилась багровым огнем, и Юрай видел ее сейчас на шахварском песке, на фоне заходящего солнца. Влад же, сливающийся с образом Торвальда, сиял серебристым цветом и скользил под женщиной немыслимыми по быстроте и тонкости движениями… Юрай чувствовал, что змея Кундалини готова развернуться в полный рост, и что разгадка его поисков невыразимо близка, но что-то еще не давалось для понимания и ускользало. И в тот момент, когда голова алхимика уже раскалывалась от боли и готова была разлететься надвое, он увидел прямо перед собой ослепительное белое сияние. Его щеки ощутили целительное прикосновение женских ладоней, боль исчезла, а вместо этого в шестом шаккаре — в центре сознания, в самой срединной точке его головы — расцвел белоснежный цветок, которого Юрай никогда в жизни не видел и названия которому не знал. Все части головоломки встали на свои места, и с торжествующим криком Юрай выплеснул долгий фонтан семени в Энси, ощущая одновременное высвобождение столь долго сдерживаемого желания Влада в соседних вратах. И женщина между ними забилась в двойном наслаждении, содрогаясь и плача от удовольствия.
Когда же миг сумасшествия наконец схлынул, ослепительный свет перед глазами Юрая утих, стал менее пронзительным и, наконец, приобрел очертания… Знакомые очертания лица миловидной светловолосой дамы. Прямо у входа, в шестой вершине звезды дравидов, с широко распахнутыми от ужаса и восхищения глазами стояла ее высочество Тациана.
10. Эндшпиль
Собственно говоря, великая княгиня уже собиралась отходить ко сну. День сегодня выдался совершено обыкновенный, ничего особенного. Никаких светских приемов и протокольных событий, которые требовали бы ее присутствия. Так что, разобравшись с фасонами новых платьев и устроив маленький разнос оберхофмейстеру за ненадлежащий порядок в нескольких залах, Ее Высочество покончила на сегодня с рутиной дворцовой жизни и посвятила остаток дня личным делам и отдыху: немного поиграла с фрейлинами в трик-трак, помузицировала на клавикордах, а потом несколько часов проболтала о всякой всячине с маркизой Орсини.
Понятно, что Тациана не могла себе позволить иметь в конфидентках какую-нибудь графиню или герцогиню — слишком коротка была бы между ними дистанция. А вот баронесса или маркиза — вполне, и Хелена Орсини была идеальным вариантом. Высокая и какая-то хрупкая до ломкости брюнетка с длинными волнистыми волосами и идеальным профилем носа, она привораживала взгляд. В огромных миндалевидных зеленых глазах сквозили излом и утонченность, а белоснежная алебастровая кожа создавала ощущение нереальности. И очень правильно, что ее мужем был капитан княжеской гвардии: он прекрасно дополнял своей весомостью и основательностью столь переменчивое создание, как сама маркиза. Злые языки поговаривали, что на ложе любви он заковывает Хелен в кандалы или сажает на цепь, а она находит в этом извращенное удовольствие. Эти подробности, впрочем, они с княгиней не обсуждали — разговор шел о свежих сплетнях и моделях туфель. О загадочном знахаре, которого барон Збровский вытащил откуда-то из захолустья и который был теперь в большом фаворе у монарха. Потом о бойкой молоденькой волшебнице-практикантке, которая на пару с бароном следует повсюду за тем самым знахарем — преподобным Юраем. О том, положил ли глаз на эту ведьмочку Его Высочество, и если да — то как скоро он заполучит ее к себе в постель.
Не только при дворе, но и во всем Вильдоре было широко известно, что князь Ренне меняет любовниц каждые две-три недели. Их с Тацианой династический брак с самого начала не предполагал каких-либо пылких чувств, а после рождения дочери-недоумка и безуспешных попыток зачать еще одного ребенка вообще свелся к чистой формальности: князь строго пунктуально выполнял свой супружеский долг два раза в неделю, по вторникам и пятницам после ужина. Ровно полчаса, иногда даже не снимая сапог. Но сегодня была среда, и поэтому княгиня не ожидала высочайшего визита. Служанки уже переодели ее в шелковую ночную рубаху и расчесали волосы для сна, когда в спальные покои торопливо вошла камер-фрейлина юной Иды.
— Ваше Высочество!
Спешно закутавшись в легкую накидку, Тациана проследовала в покои княжны. С дочкой периодически случались приступы необъяснимого беспокойства, когда она начинала вдруг дергаться, бормотала тарабарские слова и даже могла серьезно пораниться неострожным движением. В этих случаях присутствие матери действовало на нее успокаивающе. Правда, в последние недели такие приступы стали случаться реже, и надо честно признаться, что немалая заслуга в этом принадлежала новому тайному советнику Его Высочества. Юрай как-то сразу наладил контакт с девушкой, они хорошо чувствовали друг друга, и ее лексикон даже пополнился новым словом: \"Ю-у-у!\". Кроме того, по старой знахарской памяти он предложил для княжны собственное снадобье на основе сулемы, которое не свершило чудес, однако же сделало состояние Иды намного более ровным, а ее слезы на ровном месте — более редкими. Несколько раз он приходил к ней вечером и рассказывал какие-то северные сказки из своего забытого детства, а однажды солнечным днем они даже погуляли вместе в дворцовом парке.
Сейчас же Ида в совершеннейшей ажитации металась по своим комнатам, раскидывая игрушки и бормоча невнятное \"клык-дрынь-брынь\". Увидев мать, она подбежала к ней, обхватила руками и радостно, но вместе с тем озабоченно произнесла: \"Ю-у-у!\" Понять ее мысли было непросто, но за долгие годы Тациана неплохо натренировалась.
— Ты хочешь, чтобы сейчас к тебе пришел Юрай? Но ведь уже почти что ночь, радость моя!
— Ю-у-у! — снова промычала Ида, отрицательно мотая головой.
— Послушай, дочурка, — четко и медленно произнесла по слогам княгиня. — Ты хочешь сама пойти сейчас к Юраю?
— Ю-у-у! — на сей раз к мотанию головой добавился и палец, которым княжна ткнула в мать.
— Подожди, так ты хочешь, чтобы я пошла сейчас к Юраю? — Тациана сделала удивленное ударение на слове \"Я\".
— Ю-у-у! — на сей раз девушка закивала подбородком вверх-вниз.
— Хорошо, лапонька, засыпай спокойно, а к Юраю я сейчас схожу.
Желание дочери выглядело более чем странным, но княгиня обостренным чутьем целительницы чувствовала, что для Иды оно было очень важным. Впрочем, по дворцовым меркам, было еще совсем рано — после заката минуло едва ли пара часов, так что Тациана запахнула накидку и быстрым шагом двинулась в ту часть дворца, где жил сейчас Юрай — своим домом в городе он пока не обзавелся.
Она стремительно шла коридорами и анфиладами, небрежно кивая застывавшим в поклоне придворным и слугам, пока не приблизилась наконец к небольшой двери, которую сейчас перекрывали крест-накрест две полыхающие красные черты. Этот колдовской знак означал \"Просьба не беспокоить\" и предупреждал о том, что вход закрыт магической стеной. Но Тациану это не смутило: верховная власть может и должна быть абсолютной и неоспоримой, иначе она уже никакая не власть вообще. Поэтому в обязанности верховного мага великого княжества, будь то лорд Сальве или сменившая его Кларисса, входило строго-настрого следить, чтобы все до единого запирающие заклятья, наложенные в стране, беспрепятственно пропускали Великого Князя и Великую Княгиню. Висевший на шее ее высочества небольшой амулет в виде аквамаринового кулона, помимо многих других задач по магической защите царствующей особы, работал еще и универсальным ключом. Так что Тациана, практически не замедляя хода, раздвинула портьеру и шагнула вовнутрь…
…чтобы застыть за порогом в изумлении на грани шока. Перед ней лежала на животе совершенно голая леди д\'Эрве, а его преподобие размеренно вонзал в женщину свое мужское достоинство — резкими отточенными ударами. Тациане до сих пор еще ни разу не доводилось видеть со стороны сцену соития между мужчиной и женщиной: как будущую супругу великого князя, ее воспитывали очень строго. Она замерла на мгновение, заинтересованно наблюдая за процессом, и вдруг ошеломленно заметила, что под волшебницей виднеется кто-то еще. О боги, Энцилия отдавалась двоим мужчинам сразу! Про такое она слыхала только от Хелены — о развращенных нравах при дворе Асконы, где продается и покупается буквально все, от герцогского титула до поношенного исподнего белья королевы. Да, конечно, высокородным дворянам случалось развлекаться с двумя-тремя девицами сразу. И не далее как пару недель назад Тациана самолично попросила двух своих фрейлин составить интимную компанию высокому чжэнгойскому гостю, архимагу Нгуену. Но так, чтобы одна женщина сразу с двумя мужчинами?
Княгиня так и не успела решить, как ей отнестить к открывшейся перед глазами сцене: в душе зазвенела другая, сокровенная струна, которую немногие посвященные именовали даром целительства. Как обычно, сознание Тацианы словно заволокло туманом, и она почувствовала чужую боль. Тупую, изматывающую, раскалывающую голову надвое боль. \"Ю-у-у!\", прозвенело на обочине разума воспоминание о дочери, и сразу невыносимо захотелось помочь ему, унять это страдание, удержать Юрая от падения в пропасть безумия, к которой тот, кажется, неотвратимо приближался. Ей уже некогда было задаваться вопросом о том, почему вдруг столь страшны и болезненны ощущения от развратных утех, которые только и предназначены для ублажения и услаждения плоти. И княгиня просто потянулась — мысленно — ладонями к лицу советника, перенимая на себя его жар.
В тот момент, когда она прикоснулась к сознанию Юрая — точнее, не ко всему сознанию (колдуньей она все-таки не была), а только к его эмоциям, чувствам, переживаниям, — свет вокруг стал невыразимо ярким, и на мгновение Тациана почему-то вспомнила час своей коронации. Как она стояла перед троном рука об руку с супругом, как высший иерарх храма Тинктара возложил на ее голову великокняжескую корону, и как все опустились ниц перед новой властительницей Энграма. Именно этот момент осознания своей собственной власти, абсолютной и самодержавной, переживала она сейчас… А потом свет угас, и она снова увидела его преподобие, уже вытащившего \"орудие страсти\" из леди д\'Эрве и теперь стоявашего перед своей Великой Княгиней в чем мать родила и в полном недоумении.
— В-в-ваше Высочество? Чем могу служить?
— Благодарю, уже ничем, — высокомерно ответила она. — Все, что мне было нужно, я уже увидела.
Тациана резко развернулась и вышла из помещения, оставляя за спиной и Юрая, и Энцилию, судорожно пытающуюся при помощи магии натянуть на себя и Зборовского хоть какую-то иллюзию одежды.
…
На следующий день Юрай испросил аудиенции у Великого Князя и в назначенный час предстал перед лицом Ренне облаченным в парадную \"рясу\".
— Итак, мой друг, у вас есть чем нас порадовать?
— Скорее \"да\", чем \"нет\", Выше Высочество. Похоже, мне удалось нащупать путь к расширению числа мировых стихий, что должно в конечном итоге привести ко вхождению Великого Княжества Энграмского в число процветающих мировых держав. Однако путь этот состоит из трех ступеней, и для осуществления первых двух из них я прошу высочайшего дозволения удалиться от двора с тем, чтобы отправиться в дальние поездки. Вначале мне предстоит вместе с бароном Збровским посетить северный Вестенланд — чтобы там, в Фанхольме или его окрестностях, обнаружить следы шестого металла. Впоследствии я в компании леди д\'Эрве должен буду отправиться на побережье Шахваристана в поисках шестой планеты, видимой лишь в южных широтах.
— Хорошо, а третий этап?
— А вот о третьем этапе, Ваше Высочество, мне представляется уместным рассуждать только тогда, когда первые две задачи будут решены.
Острый слух властителя сразу почувствовал, что его преподобие недоговаривает что-то очень существенное.
— Нет уж, Юрай, давайте выкладывайте мне весь ваш план целиком!
Бывших алхмик, а ныне боец магического фронта тяжело вздохнул.
— Видите ли, Ваше Высочество, изменение структуры стихий и обновление магической архитектоники мира требует предельного напряжения сил. Энергии немыслимого масштаба. Для этого необходимо обратиться к обоим полюсам мироздания, к противоположным краям общественного устройства…
Юрай старательно и не очень уверенно подбирал слова, стараясь утопить в академических формулировках свою крамольную идею.
— Смелее, советник. Смелее и проще — не забывайте, что я не дипломированный маг, а всего лишь просвещенный монарх!
— Извольте, Ваше Высочество. Судите сами: я, отшельник Юрай — выскочка без роду без племени, едва ли знавший своих родителей и чудом избежавший как смертной казни, так и жалкой участи простолюдина. Соответственно, вторым участником заключительного обряда должна быть женщина высочайшего происхождения. Женщина династии Великих Князей Энграмских. — Последние слова Юрай произнес едва слышно, сам ужасаясь сказанному.
— Стоп, милейший, — взревел Ренне. — Еще одно слово, и ты окончишь свои дни на плахе, причем еще до того, как сегодня сядет солнце. Чистота и невинность моей дочери, моей единственной наследницы — не предмет для магических спекуляций, и если миру суждено рухнуть по этой причине, пусть рушится!
— Боюсь, что вы сделали неверные выводы из моих последних слов, Сир. Магическая операция, о которой идет речь, требует не девственной непорочности, но скорее зрелости, искушенности и опыта…
Юрай набрал в легкие побольше воздуха и выдохнул с обреченностью висельника:
— Речь идет не о ее высочестве Великой Княжне, но о ее высочестве Великой Княгине.
В воздухе повисла долгая пауза, после чего Ренне расхохотался.
— Так тебе нужна Тациана?! Ну хорошо, отправляйся в свои путешествия, а я пока над этим подумаю….
Оказалось, впрочем, что жизнь за них все уже подумала.
…
В эту ночь Тациане не спалось. Она металась по огромной пустой кровати, остро ощущая свою брошенность и одиночество. В беспокойной полудрёме снова и снова приходили какие-то обрывки одного и того же сна, в котором она бежала по чистому сосновому лесу, волоча за собой маленькую Иду. Они пытались догнать Юрая, а он все время ускользал за деревьями. А потом вдруг обернулся и предстал перед княгиней в том же непотребном виде, в котором она увидела его наяву вчера вечером: обнаженным и разгоряченным, с висящим книзу детородным органом, с которого скапывают остатки семени… Тациана вспоминала свои прикосновения к его израненой спине, его вчерашнюю боль. Затем перед глазами проследовала длинная вереница фавориток Ренне, его любовниц и наложниц — от сиятельных герцогинь и роскошных баронесс до последних кухарок и их молоденьких дочек-замухрышек…
Пришедшее поутру известие о том, что в ближайшие дни господин советник отправляется в долгую поездку на север было последней каплей, и ближе к вечеру к Юраю явился посыльный с сообщением о том, что Ее Высочество ожидают его в будуаре. Когда алхимик вошел в уставленную многочисленными зеркалами комнатку, примыкавшую к спальному покою Тацианы, княгиня сидела в глубоком кресле, одетая в ту же самую накидку, в которой она предстала пред ним вчера в шестой вершине звезды дравидов… Сегодня же Ее Высочество завершали свой вечерний туалет. Одна служанка покрывала лаком ее уложенные волосы, в то время как другая полировала ногти на руках повелительницы.
— Итак, советник, я слышала, что завтра вы надолго отбываете?
— Совершенно верно, Ваше Высочество. Мои магические изыскания в Вильдоре закончены, и высочайшая воля князя Ренне ведет меня на дальний север, в древние серебряные и медные копи близ города Фанхольм. Рассказывают также, что там находится поселение эльфов, весьма искусных в магических науках…
Тем временем девушки завершили свое занятие, и Тациана небрежным жестом отослала их прочь.
— Вы говорите, ваши изыскания в городе закончены? Боюсь, что вы ошибаетесь…
Она встала с кресла и вытянулась в полный рост, после чего небрежным жестом скинула накидку с плеч. И предстала перед Юраем полностью обнаженной, одетой только лишь в изысканную высокую прическу и аквамариновый кулон на тонкой золотой цепочке.
— Ну же, прошу!
И она проследовала в спальню, падая на ложе и призывно распахнув бедра.
…
Он знал с неизбежностью, что это произойдет; но не думал, что так скоро. Она знала, что хочет его как никого и никогда; но не знала, почему. Он был вторым мужчиной в ее лоне, но она ощущала его первым. Она была в его жизни едва ли не сотой женщиной, но он ощущал ее единственной. А потом уже не было просто ничего, а только полет разгоряченных тел, переплетение ног, проникновение и поглощение, разъединение и снова слияние. Она хотела отдаться ему вся и послушно распахивала для него все врата страсти, чего еще вчера и помыслить себе не могла. И он брал ее повсюду, утверждая свою власть над ней и ее власть над собой. И он извергся в нее всем своим существом, и она приняла его и впитала в себя — единожды и навсегда.
А ранним утром следующего дня два всадника в неприметных серых плащах проехали через ров у городской стены по мосту, опущенному для них в неурочное время по специальному повелению великого князя, и тронулись в долгий путь на север. Преподобного Юрая и барона Зборовского звали древние копи Фанхольма.
11. Контригра
Сегодня Свияру не повезло. Подумаешь, всего и делов-то — подстрелил пару зайцев в заповедном герцогском лесу. Он, что ли, последний?! Мужику — ему мяса надобно, одним хлебом да молоком сыт не будешь. Просыпаешься бывало с утра, так желудок аж сводит от голода. Жрать-то всем потребно, небось, а не только бля-ародным. Надел землицы от отца достался — меньше некуда, корова того и гляди копыта откинет, корчмарь пива в долг не дает… Нет, ну ведь все мужики по соседним деревням потихоньку в герцогский лес шастают, не он один. Да и егеря барские обычно сквозь пальцы смотрят — он же не лося загнал и не оленя какого, а так, пару зайцев подстрелил. Всего лишь пару каких-то жалких занюханных зайцев. Этих зайцев в лесу, блин, хоть задницей ешь, всю кору уже на деревьях обгрызли, обнаглели вконец, людей не боятся. Так за двух паршивых зайцев налетать оравой в дюжину всадников, с собаками, гнать пол-лиги, а потом так оглоушить дубиной, чтобы дух отшибло?!
Да, не повезло Свияру по-крупному. Ранним утром все егеря и лесничие получили строжайший наказ: усилить охрану заповедных лесов, а в назидание обнаглевшим вконец браконьерам — двух-трех воров изловить сей же день и до захода солнца доставить в господский замок для вящего наказания. И ведь надо было, чтобы именно нынче нелегкая понесла бедолагу за свежей зайчатиной! Оно конечно, человек более образованный да сведущий мог бы за пару лет смекнуть, что все эти строжайшие приказы на удивление совпадают с балами и приемами в замке Монферре. Но деревенским мужикам из соседних поселений расписание светских раутов почему-то не сообщают, вот ведь незадача какая. Так что будь он даже семи пядей во лбу, угадать тот самый день, когда герцогский лес с самого рассвета окажется перегороженным заставами и утыканным егерскими засадами, не было никакой возможности.
Не повезло сегодня Свияру-недотёпе, ох не повезло! И когда его со связанными руками и заткнутым в рот кляпом протащили мимо конюшен, где обычно полагается пороть мелких нарушителей, и поволокли дальше, во внутренний дворик и куда-то в подвалы, горе-браконьер понял, что шансов дожить до завтрашнего дня у него становится все меньше. Он даже успел обделаться под себя, пока его приковывали к стене в мрачном закутке с полукруглыми сводами и узеньким зарешеченным оконцем под самым потолком. Но невысокий служитель с каменным лицом просто молча подтер за ним пол и удалился, так и не произнеся ни слова. Поначалу Свияр выл, бился головой об стену, звал кого-нибудь, своим мычанием сквозь кляп суля любому откликнувшемуся попеременно райское блаженство и ужасы преисподней. Потом все-таки притих. Голод и жажда постепенно брали свое, но главное — сердце сковал леденящий страх.
Легенды о подвалах герцогского замка ходили самые жуткие. В детстве мальчишки рассказывали, что там водятся упыри и вурдалаки. Что призраки доводят до смерти щекоткой от своего прикосновения, а василиски обращают в камень одним лишь направленным на тебя взглядом. И еще всякие разные ужасы и страшилки. Взрослые же мужики просто умолкали при упоминании об этих подземельях, сводя ладони в молитвенном жесте Арману — \"Да мùнет нас!\" А старые бабки орали вослед какому-нибудь прохиндею, стащившему у них курицу со двора: \"Чтоб тебе издохнуть в барском подзёме!\" Накликали, блин.
Время шло своим чередом, медленно сочась по капле из каменных стен подвала. В узилище и было-то не сказать что светло, а теперь оконце вовсе заволокло кромешной тьмой. Свияр обессиленно полу-стоял, полу-висел на своих цепях, икая от холода, и покорно ожидал… Чего? Да чего угодно, лишь бы все это хоть как-нибудь закончилось. Наконец, в проеме одной из арок свода забрезжил едва различимый свет, и в помещение стремительно ворвалась неясная фигура. Узник смог различить только лишь шелест ткани над полом и бледные очертания рук и плеч. Неужто баба?
— А ничего себе мальчишечка, хоро-о-ош, — прозвучал хриплый от возбуждения женский голос. Да, это была женщина, причем не из простых. Она медленно обошла его с разных сторон, шурша длинными юбками и поблескивая обнаженными плечами. Рассматривая пленника, обнюхивая и словно бы прицеливаясь. Вдруг два ярко-красных глаза полыхнули огнём, мгновенно обездвижив и без того не чуявшего под собой ног Свияра. Последнее, что тот успел увидеть — это раскрывшийся рот госпожи, пунцовые влажные губы и две пары клыков, молниеносно устремившиеся к его шее. Боли он уже не почувствовал — только сладкий дурман, облегчение и долгий-долгий полет куда-то в заоблачные дали, пока его тело расставалось с кровью. Звезда невезучего охотника закатилась навсегда.
…
— Ну что же здесь все-таки не так?!
Надсадное ощущение общей неправильности, дисгармонии, ускользающего несоответствия сегодняшнего вечера привычному порядку вещей жужжало в голове Филофея надоедливой мухой, никак не давая расслабиться и насладиться моментом.
Ведь казалось бы, чего еще можно себе пожелать, если ты — ректор Магического Университета, то есть особа, равная по рангу министру, и собеседники обращаются к тебе не иначе как \"Ваше превосходительство\"? Учебный год успешно закончен, свежеиспеченные маги-выпускники разъехались по местам практики, остальные студенты — на каникулы, и целых три месяца ты свободен от каждодневной рутины. А его императорское величество лично отметил успехи возглавляемого тобой университета в своей ежегодней речи в день солнцеворота. И можно наконец расслабиться и бросить опостылевшую столицу, чтобы навестить любимую племянницу и ее мужа, герцога Монферре, в их родовом замке.
Если бы ректор направлялся в замок Монферре по делам, а тем более по неотложной нужде, он вне всякого сомнения воспользовался бы телепортацией — это позволяли и его магическая сила, и должность, и чин. Но насколько приятнее проехаться с ветерком в уютной карете, двинувшись в путь спозаранок! Налегке, только с парой сопровождающих верховых слуг, ибо от обычных разбойников путешественники были надежно прикрыты магической завесой, отводящей глаз любых лихих людей, если только те сами тоже не маги. А уж нападать при помощи магии на второго по мощи волшебника Империи, да еще и в непосредственной близости от средоточия его силы — Хеертонского Университета — было бы чистым самоубийством. Так что Филофей вполне мог теперь безмятежно наслаждаться зрелищем колосящихся полей, стадами тучных коров на заливных лугах, небрежно кивать из окошка пейзанам, низко кланяющимся при виде гербов Магической Гильдии на дверцах экипажа… И ближе к вечеру увидеть, наконец, знакомый твердокаменный замок на Железной Горе и родовой герцогский стяг династии Монферре — пурпурный дракон на бело-зеленом поле — горделиво реющий над главной башней в золотистых лучах заходящего солнца.
Железная гора, а точнее, богатые рудные залежи составили основу процветания и славы герцога Монферре в куда большей степени, чем подвиги на ратном поле. И в самом деле, что значит любая воинская доблесть без крепкого булатного меча? Кому нужны зоркость и твердая рука лучника, если у метко пущенной стрелы не окажется железного наконечника? Много ли захваченной добычи увезешь с поля боя без крепкой тележной оси? Так что вассальную дань императору герцогство выплачивало не пшеницей, не пушниной или самоцветами, но многими и многими пудами каленого железа. Рудознатцы, кузнецы и углежоги окрестных селений жили в достатке, да и почетом обделены не были. А зерна — с хорошим-то железным плугом — собирали по осени вполне довольно; голодных годов не выпадало уже давненько, и на крепкий самогон крестьянам тоже оставалось. Вот и парил над городами и селениями веселый красный дракон герцогских знамен, воплощая своим огненным дыханием ровное гудение горнов в кузнях и мастерских.
…Отхлебнув изрядный глоток светлого пива, Филофей вернул на стол большую глиняную кружку, лениво вытер льняным платком пену с усов и вернулся к своим неторопливым размышлениям.
Казалось бы, все идет своим чередом, без затей и неожиданностей. Ну как ещё, спрашивается, мог встречать Его Светлость высокого гостя из самой столицы, а племянница Ирма — нежно любимого родственника?! Отдохнув и освежившись с дороги в предоставленных аппартаментах, ректор к назначенному часу спустился в залу, где в его честь уже были накрыты столы. На деревянных лавках восседали приглашенные титулованные вассалы с супругами и отпрысками, а чуть поодаль рядами располагались отважные гвардейцы и обходительные придворные. В самом дальнем конце теснились приживалки, компаньонки и прочая шушера, каковой неизбежно обрастает любой мало-мальски значимый двор. Сам же Филофей сидел рядом с герцогом по центру главного стола, располагавшегося поперек всех остальных, и расслабленно наблюдал за гостями, одновременно слушая краем уха оживленный разговор герцога с лордом Двартоном.
Адриан, герцог Монферре, был мужчиной среднего возраста и среднего роста, но очень выразительной внешности. Его рыжевато-коричневые волосы уже успели изрядно поредеть, так что изрезанный глубокими морщинами лоб дотянулся едва ли не до самой макушки, а острый нос и не менее острый подбородок придавали лицу Его Cветлости отчетливое сходство с геральдическим драконом, украшавшим герцогские знамена. Но главное — это глубоко посаженные глаза. Глаза, взгляд которых буравил подданных насквозь и читал словно раскрытую книгу. Нет, Адриан не обладал магическими способностями, не был он ни вампиром, ни оборотнем, но окружавшая его аура власти была мощной и плотной. Сюзерен не питал иллюзий и знал подлинную цену всем, от последнего нищего землепашца до собственной супруги.
— О да, — улыбнулся Филофей, — только такой мужчина и способен справиться с Ирмой; если не укротить ее, то хотя бы удержать в каких-то рамках.
Сейчас же герцог внимательно слушал Двартона — посланника, только что вернувшегося из Шеньчжоу. Предмет специальной миссии лорда в столице государства Чжэнь-го, разумеется, не был предназначен для сотни пар ушей вокруг. Поэтому лорд всего лишь излагал свои путевые впечатления и рассказывал немудреные байки про нравы и обычаи узколицых чжэнгойцев. Потом разговор плавно перешел на свежие сплетни из Энграма, в котором он ненадолго оказался проездом. Юная фаворитка у монарха, неурожай на виноград, какой-то новый знахарь при дворе, расплодившиеся по окрестностям Вильдора вампиры, фальшивые заверения официального двора в скорейшем выздоровлении великой княжны…
— Все насквозь фальшиво, — тоскливо подумалось Филофею. — Мир пропитан фальшью, словно она стала еще одной стихией мироздания, наряду с землей, водой, воздухом, огнем и эфиром. Безбожно фальшивят музыканты, особенно вот этот, с виолой. Блюда сегодня хороши, но \"суп из фальшивой черепахи\", даже поданный налитым в хрустящие булочки, никогда не станет супом из черепахи настоящей, джербской. Вино погребов Монферра вполне заслуживает похвалы, но то, что наливают здесь под видом белозерского бальзама — явная подделка, сварганенная не далее чем в ближайшем асконском городишке.
Да, фальшь царит повсюду, начиная с императорского двора. Принц Веррен заказывает молебны за здравие папаши, а сам потихоньку продумывает планы убийства венценосного родителя. Его же Величество делает вид, что доверяет наследнику важнейшие дела государства, а сам следит за каждым шагом сына, подтверждая или отменяя его приказы по собственному разумению. Герцоги и графы лицемерно уверяют друг друга в совершеннейшем почтении, продумывая при этом, как бы половчее обвинить соперника в государственной измене. А на какие только низости не пускаются высокородные дамы, чтобы очернить при дворе ту, которая посмела оказаться красивее их самих!