Земская управа — орган местного самоуправления в пореформенной России (1864–1917). Распорядительным органом этого самоуправления было земское собрание (губернское и уездное), состоявшее из представителей всех сословий: дворянства, купечества, духовенства, мещанства, крестьянства. Дворянство обычно играло в земских учреждениях доминирующую роль; губернский / уездный предводитель дворянства был председателем соответствующего земского собрания. Земская управа была исполнительным органом земского собрания и избиралась последним на трехлетний срок.

Купеческая управа — исполнительный орган купеческого сословного самоуправления. Купеческие управы существовали только в Санкт-Петербурге, Москве и Одессе.

Мещанская управа — исполнительный орган мещанского сословного самоуправления в крупных городах России. «Мещанское управление состоит из: общества, старосты или (в столицах и Одессе) управы и двух членов сиротского суда, ведающих опеку» [информация из кн.: Большая Энциклопедия, тт. 1, 6, 8].

Перебор чинов города отмечен влиянием того места у Гоголя, где Чичиков и Манилов хвалят по очереди всех должностных лиц: губернатора, вице-губернатора, полицмейстера и т. п. О Гоголе напоминает не только номенклатура чиновников, но и композиция сцены. В ДС комментируемая фраза играет роль обобщающего заключения после серии индивидуальных номинаций. Аналогичным образом у Гоголя за похвалами отдельным чиновникам следует суммирующая фраза: «За сим не пропустили председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми». Обратим внимание на лексикограмматические сходства: «перебрали» — «перебирая», а также эллипсис подлежащего в 3-м лице множественного числа.

19//13

Елену Станиславовну выбрали попечительницей обществ «Капля молока» и «Белый цветок». — Названия благотворительных обществ и кампаний по сбору пожертвований, возникавших — по образцу сходных мероприятий на Западе — в предреволюционное десятилетие, в том числе и в Одессе, родном городе соавторов. Существовали, например, общество «Синий крест» и день «Синего цветка» (в пользу бедных и больных детей); проводился день «Колоса ржи» (в помощь пострадавшим от неурожая) и день «Белой ромашки» (в пользу туберкулезных); устраивались сборы «Белый цветок», «Солдату к Рождеству», «Георгиевскому кавалеру», «Цветок вереска», «Фургонный» (в пользу беженцев) и т. п. Каждый вид сборов выдавал жертвователям соответствующие эмблемы и значки. «Всевозможные «цветки» посыпались десятками, — вспоминает Л. Успенский, — редкая неделя проходила без щитов, значков и кружек. «Белый цветок» в 1912 году собрал много, что-то около 200 тысяч рублей» ¹. Было реальностью и общество «Капля молока», существовавшее до революции (упоминается как всем известное в рассказе А. Аверченко «Удивительная газета») и возродившееся в 20-е гг. под знаком помощи детям [см. См 34.1926] ².

Множество добровольцев из интеллигенции были рады послужить народу, участвуя в сборах и распространении знаний. Как пишет другой мемуарист,


«день Белого цветка проводился 20 апреля. Целью был сбор средств для лечения заболевших и профилактики. Важное значение имела пропаганда медицинских и гигиенических сведений, устраивались лекции, бесплатно раздавались популярные брошюры. К продаже открыток, жетонов и цветов — белых ромашек фабричной и кустарной выделки — привлекались и дети. Помню, мы с сестрой и с мамой сначала ездили по улицам [Новочеркасска] в убранном лентами шарабане, а потом мы, дети, одни везли тележку-мальпост, украшенную цветами и наполненную белыми ромашками. Каждый цветок стоил 10 коп., но многие платили дороже…»


Несмотря на благородные намерения устроителей, кампании «Цветка» связались в радикальном сознании с «буржуйскими» затеями последних лет царского режима, что видно хотя бы из стихов В. Хлебникова (с мотивом из пугачевщины): Подымем ближе к небесам / Слуг белого цветка, — или из данного места у Ильфа и Петрова. [Ни 09 и 13.1912:182,263; Аверченко — в кн.: Опискин, Сорные травы; Катаев, Разбитая жизнь, 375; Каверин, Перед зеркалом, 88; Успенский, Записки старого петербуржца, 184; Новочеркасск — в кн.: Мануйлов, Записки счастливого человека, 59; Хлебников, Полужелезная изба… (1919)].

Кампании эти с соответствующим изменением колорита продолжались и в советское время. Например, во время Гражданской войны производились сборы «Раненому красноармейцу», а в 1927–1929 газеты сообщали о кружечных сборах и продаже значка «Красный цветок» в пользу беспризорных [Пр 13.05.27; КП 48.1929; Шефнер, Бархатный путь, 15–19] ³.

19//14

— Нельзя ли мне, — сказала она, робея, — тут у меня есть один молодой человек, очень милый и воспитанный мальчик. Сын мадам Черкесовой… — Ср. рассказ Чехова «Дамы», где дама, протежируя молодому человеку, прибегает к той же «дореволюционной» фразеологии: «Вчера приезжала ко мне Нина Сергеевна и просила за одного молодого человека. Говорят, у вас в приюте вакансия открывается… Юноша очень симпатичный» и т. д.

19//15

Да, в самом деле, куда девать Распопова? В брандмейстеры, что ли? — Брандмейстер — полицейский чиновник, в ведении которого находились пожарная команда, лошади, инструменты и т. п. Имел широкие права вмешательства в городскую жизнь на предмет пожарных неполадок. М. Булгаков в одном из гудковских фельетонов рассказывает об авторитарном произволе брандмейстера станции Можайск [Геркулесовы подвиги брандмейстера Назарова, Гудок 19.02.24 и Ранняя несобранная проза]. У Ильфа и Петрова в брандмейстеры выбирают Полесова. Эта роль, безусловно, должна нравиться Виктору Михайловичу, любящему встревать во все дела, командовать и поучать. Между прочим, один из «подвигов» булгаковского Назарова напоминает историю с разобранными Полесовым воротами в ДС10 (а заодно и с мотоциклом): «К годовщине пожарную машину до последнего винта разобрал. И не собрал».

19//16

Перед ним мгновенно возникли пожарные колесницы, блеск огней, звуки труб и барабанная дробь. Засверкали топоры, закачались факелы, земля разверзлась, и вороные драконы понесли его на пожар городского театра. — Проезд по городским улицам пожарной команды был во второй половине XIX — начале XX в. эффектным зрелищем, привлекавшим толпы зевак. «Москва была разделена на пожарные части, и каждая часть отличалась по цвету лошадей. Выезд пожарных на великолепных лошадях, в блестящих касках развлекал москвичей, и сам генерал-губернатор выезжал на большие пожары» [А. Оболенский, Мои воспоминания, 80]. Картина, возникшая в воображении Полесова, многократно запечатлена в литературе: «Мимо генерал-губернаторского дома громыхает пожарный обоз: на четверках — багры, на тройке — пожарная машина, а на парах — вереница бочек с водой… Лошади — звери: воронежские битюги, белые с рыжим. Дрожат камни мостовой, звенят стекла и содрогаются стены зданий… А впереди, зверски дудя в медную трубу, мчится верховой с факелом, сеющим искры» [Гиляровский, Москва и москвичи: Под каланчой; почти то же у Бунина, Ворон; у Куприна, Киевские типы: Пожарный].

Тушение пожара было для многих желанным спектаклем, имевшим постоянных зрителей, знатоков и болельщиков. «Пожары были тогда [в 1850-е гг.] каким-то спортом. Па них съезжалась аристократия, бывали лица царской фамилии и сам государь. Большим любителем ездить на пожары был великий князь Михаил Павлович. Помню рассказы о нем как о воодушевлявшем пожарных молодецкими выкриками отборных ругательств. Уверяли, что пожарные очень ценили это из его уст и лезли прямо в огонь» [Лейкин, Мои воспоминания, 147]. По словам Куприна, для русских пожар — то же, что для испанцев бой быков [там же]. «Среди москвичей — любителей пожарных зрелищ — находились такие, которые, как только узнавали о большом пожаре, нанимали извозчиков и ехали туда или шли пешком в довольно отдаленный район от своего местожительства. Пожары были всегда окружены большой толпой народа» [Белоусов, Ушедшая Москва, 344]. В повести Чехова «Три года» скучающая жена главного героя Юлия Сергеевна «вошла в кабинет в шубке, с красными от мороза щеками. — На Пресне большой пожар, — проговорила она, запыхавшись. Громадное зарево. Я поеду туда с Константином Иванычем» [гл. 7].

Понятно, что бездельник и неутомимый бегун по городу Полесов также любил эти зрелища: «Проезжал пожарный обоз, и Полесов, взволнованный звуками трубы и испепеляемый огнем беспокойства, бежал за колесницами» [ДС 10]. В раннесоветские годы пожарный комплекс (каланча, шары, обоз, бочка, сверкающие каски, битюги…) сохранял для обывателя романтическую притягательность прежних лет. Отражения этого можно видеть в тогдашней литературе, например, в рассказе А. Ракитникова «Пожарница Зося», чья героиня, исполняя скучную должность курьера, мечтает о яркой карьере пожарного [КП 41.1926], или в известной детской книжке С. Маршака и В. Конашевича. Обратим внимание на полярность двух профессий: пожарный — романтический герой, курьер — «маленький человек» советских учреждений [ЗТ 15//8].

«Вороные драконы» — метафора едва ли уникальная. Ср. у Л. Успенского: «Жарко, как дракон, дыша густым паром… проносится храпящий вороной или буланый красавец» [о конях извозчиков-лихачей; Записки старого петербуржца, 106]. Истоки ее прослеживаются в античной поэзии и мифологии: колесницы, запряженные драконами, есть у Медеи и у Цереры [Овидий, Метаморфозы VII. 350 сл., VIII.795].

Об ассоциативных связях между драконами и пожаром см. ЗТ 7//15, где комментируется уместность пожарного костюма Паниковского в свете хтонических и огневых мотивов его образа. С чертом, в данном случае театральным, ассоциируется и фигура Полесова: вспомним, что у него «лицо оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей, прежде чем выпустить на сцену» [ДС10]. Неслучайны поэтому как пришедшася ему по душе должность брандмейстера, так и возникающий в его воображении пожар театра.

19//17

На Кислярского набросились все:… — Левый, левый, не скрывайте! — Ночью спит и видит во сне Милюкова! — Кадет! Кадет! — Что Кислярского подозревают в сочувствии кадетам, понятно: партия «Народной свободы» у крайне правых ассоциировалась с еврейством, ее квалифицировали как «кадето-жидо-масонскую», а ее лидера П. Н. Милюкова клеймили в качестве ставленника евреев. Милюков, пишет А. В. Тыркова-Вильямс, «с самого начала стал любимцем евреев, был окружен кольцом темноглазых почитателей, в особенности почитательниц». Для этого имелись основания, т. к. «кадеты были убежденными заступниками евреев. Не говоря уже о том, что у кадет были лучшие ораторы. Евреи обожают все сценические эффекты, острые слова, представления, происшествия… «Речь» [орган кадетской партии] считалась еврейской газетой… Среди сотрудников действительно было немало евреев» [На путях к свободе, 302, 304, 405, 383]. «Помню одну карикатуру, на которой от [В. Д. Набокова] и от многозубого котоусого Милюкова благодарное Мировое Еврейство (нос и бриллианты) принимает блюдо с хлеб-солью — матушку Россию» [Набоков, Другие берега, IX.4].

19//18

— Кадеты Финляндию продали, — замычал вдруг Чарушников, — у японцев деньги брали! Армяшек разводили. — Под «продажей Финляндии», видимо, подразумевается восстановление Временным правительством (министр иностранных дел П.Н.Милюков) автономных прав Финляндии, позволившее социал-демократам получить перевес в сейме (март 1917).

Обвинения в пользовании «японскими деньгами» выдвигались против левых и либеральных деятелей в период русско-японской войны 1904–1905. Правая газета «Новое время» писала, например, что «японское правительство роздало 18 млн. рублей русским революционерам-социалистам, либералам, рабочим для организации беспорядков в России» [15.01.05]. Кадеты в то время еще не оформились как партия, но их будущие лидеры, как П. Б. Струве, получали от японцев предложения денег на революционную деятельность. Они делались через эсеров, которые сами такую помощь принимали [Тыркова-Вильямс, На путях к свободе, 194–195]. Разговоры на эту тему имели антисемитский уклон: «…Начинаю рассказывать про евреев, продавших Россию японцам» [Прегель, Мое детство, 1:86].

Под «разведением армяшек», видимо, подразумевается сочувственное отношение кадетов к идее независимой Армении; партия кадетов сотрудничала с Московским армянским комитетом в 1915–1916; ряд ее виднейших членов входил в редколлегию московского журнала «Армянский вестник». Лексикон и мысли Чарушникова, как и сама форма «заклинательного» перечисления разномастных врагов, — черта крайних правых и шовинистов в дореволюционной фельетонистике, ср.: «Я член союза русского народа. Студентов и жидов, и прочих кадюков, и армяшек надо вешать…»; «Все, все составили заговор против меня. Кадеты, немцы, мужики, кохинхинки, рабочие, поляки, сименталки, дипломаты, плимутроки, военные, армяне, индюки, финны, бульдоги, моряки»; характеристика читателя «в чинах»: Читает он «Новое время», / Не любит армян и жидов… [Д’Ор, Депутат Иван Дырка // Д’Ор, О сереньких людях; В. Азов, В палате № 6-й //В. Азов, «Цветные стекла» (кавычки фельетониста); Пауки в банке, 33].

19//19

Я всегда был октябристом и останусь им. — Октябристы (Союз 17-го октября) — праволиберальная партия, игравшая значительную роль в 3-й и 4-й Государственных Думах. Ее известные деятели — А. И. Гучков, М. В. Родзянко, М. А. Стахович, С. И. Шидловский и др.

19//20

Но без кадетишек. Они нам довольно нагадили в семнадцатом году! — «Справа на кадет, в особенности на Милюкова, тучей вздымалась ненависть», — пишет А. В. Тыркова-Вильямс. «Слушая речи правых, он мог впасть в манию величия. Они его считали источником, творцом всех революционных потрясений и событий. На правом фланге в выражениях не стеснялись» [На путях к свободе, 367]. Ненависть крайне правых и монархистов к «приват-доцентам» кадетской партии усилилась в 1917 в связи с участием кадет в низложении царя, а затем во Временном правительстве.

19//21

Заговорили о войне. — Не сегодня-завтра, — сказал Дядьев. — Будет война, будет. — Ожиданием войны жили в 1927 отнюдь не одни противники советской власти. Полицейский налет на советское торгпредство в Лондоне, разрыв Англией дипломатических отношений с СССР, убийство в Варшаве советского полпреда П. Л. Войкова, сообщения о диверсиях и террористических актах порождали в широких кругах населения уверенность в неминуемом военном столкновении с Западом. В мае Исполком Коминтерна опубликовал тезисы «О войне и военной опасности», а 4 июня Н. И. Бухарин на пленуме МК ВКП(б) заявляет: «Все мы сейчас абсолютно единодушны в том, что… необходимо в упор поставить вопрос о возможном нападении на СССР» [Пр 01.06.27 и 18.06.27]. М. Кольцов в фельетоне «Какая погода? Какое число?» сообщает, что Москва охвачена толками о том, будет война или нет, и предостерегает граждан от паники [Пр 10.06.27]. «Говорят, война будет, чтоб им ни дна ни покрышки», — сетуют рядовые люди на улице [Ог 17.07.27]. Пресса лета и осени 1927 подогревает эти настроения, публикуя репортажи о маневрах и о военной подготовке среди населения, предупреждая о возможности уличных боев в городах и т. п. [Город — фронт будущей войны, Ог 04.09.27; Неделя обороны: новой интервенции не допустим! Ог 11.09.27; К бою готовьтесь! Ог 25.09.27 и др.].

Иностранцы, наблюдавшие Москву тем летом, единодушно констатируют слухи о войне, о вероятных провокациях со стороны Англии, отмечают повсеместное присутствие марширующих и тренирующихся красноармейцев, маневры, тревоги, учения по оказанию первой помощи и т. п. [Fabre Luce, Russie 1927, 55; Dreiser, Looks at Russia, 102].

Вместе с тем толки обывателей о близкой войне представляют собой известный сатирический мотив. Мы встречаем его, например, у А. Кантемира в монологах разносчика новостей Дамона: Войско в Италью идет; война будет, вижу [сатира 3-я, первая редакция]. И у Гоголя: «Это значит вот что: Россия… да… хочет вести войну» [Ревизор]; «Говорят, что три короля объявили войну царю нашему» [Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем]. У соавторов с их поэтикой сгущений актуальный житейский стереотип, как обычно, соединен с книжным, классическим.

19//22

…Почтовые марки, имеющие хождение наравне… — Ряд марок из серии «Трехсотлетие дома Романовых» (1913) был в 1915–1917 переиздан на толстой бумаге, без клея, с надписью на обороте: «Имеет хождение наравне с разменной серебряной монетой» или: «наравне с медной монетой». Марки такого рода имели также обычное почтовое употребление, они печатались на открытках и гасились почтовым штемпелем. Возможно, что формулировка «иметь хождение наравне» употреблялась в речи и вне связи с именно этой серией марок. Она цитируется в очерке об одесских финансовых аферах военного времени: «Братья финансисты обратили внимание на некоторые венгерские ценные, «имеющие хождение наравне» бумаги… Бумага котировалась на бирже и «имела хождение» [кавычки очеркиста; Л. Никулин, Дело синьоров Товбини, Ог 15.01.28]. О марках-деньгах и других субститутах пишет В. Катаев. Наряду со «странными бумажными желтыми полтинниками, выпущенными одесской городской управой с гербом города — в виде геральдического щита с черным якорем», они заменили царскую разменную монету, «так что в портмоне вместо мелочи носили все эти потертые бумажки» [Алмазный мой венец].

19//23

Полесов усмехнулся… — …у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов. — Бросаться выдуманными тут же на месте цифрами с рядом нулей — особенность врунов и пустомель, превосходный этюд о которых соавторы дали позже в рассказе «Собачий холод» (1935). Но зерно правды в болтовне Полесова есть: Франция и в самом деле претендовала на крупнейший в послевоенной Европе военный авиафлот. Вопрос огоньковской «Викторины»: «41. Какое государство в Европе имеет самый мощный воздушный флот?» Ответ: «Франция» [Ог 01.04.28; см. также: Воздушные маневры в Париже, Ог 07.10.28].

19//24

Разошлись за полночь. Губернатор пошел провожать городского голову… Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался спор губернатора с городским головой. — Спор Чарушникова с Дядьевым и особенно угроза мнимого губернатора посадить оппонента «в тюремный замок» напоминает об угрозах городничего почтмейстеру после отъезда Хлестакова («Я вас под арест… я в самую Сибирь законопачу…»). Разговор на улице хорошо соответствует наблюдениям о «старом русском споре» в очерке М. Кольцова:


«Спор вспыхивал, катился густой лавой, потом растекался жиденькими ручейками, загибался узлами. Спорщики, по мере времени и выпитых рюмок, теряли нить, заговаривались, но все спорили, стуча вилками по столу, выхаркивая слова через кусок еды во рту. Спор долго догорал и тогда, когда уже все было истреблено на столе. Он тлел и тогда, когда гости уже одевались в сенях. Он вновь вспыхивал на улице среди уходящих, и они… долго провожая друг друга, все спорили и доспаривали на морозе в подворотнях, пока последний, оставшийся одиноким спорщик не смотрел очумело на белый рассвет и не кидался, подобрав полы, бежать домой» [Как мы веселимся // М. Кольцов, Конец, конец скуке мира].




Примечания к комментариям

¹ [к 19//13]. В этом столь обильном «цветками» году «Сатирикон» дает обложку с карикатурой А. Юнгера «Русская Офелия (вольное подражание монологу Офелии)». На рисунке — Смерть, шагающая по городу с венком на черепе и охапкой цветов и колосьев в руках, увешанная ящиками для подаяний с надписями: «Колос ржи», «Белый цветок», «Белая ромашка», «Вереск» и др. Подпись: «Смерть-Офелия. Я люблю милую страну, где каждому позволено говорить что хочешь на языке цветов и Эзопа! Вот «Цветок ромашки», он вам напомнит о чахоточных, бедных чахоточных… вот «Колос ржи», он вам напомнит о голодающих; скромная «Фиалка», с вашего позволения, скажет вам о детской смертности, есть еще васильки, лиловый цветок, белый… ах, у нас так привольно им расти, такая оранжерейная, такая спертая атмосфера… (обращаясь к публике): Господа, нет ли у кого из вас самого полного ботанического атласа?» [Ст 43.1912].

² [к 19//13] Имя этого общества проскальзывает в хорошем каламбуре по поводу шахматного турнира пионеров в 1928: «В недалеком будущем. Шахматмлад, или чемпионы «Капли Молока»» (на рисунке — два грудных младенца играют в шахматы; «Охматмлад» означало «охрана материнства и младенчества»; Бе 09.1928).

³ [к 19//13]. Значок «Красный цветок» петроградских сборов в пользу беспризорных в мае 1927 представлял собой «букетик бумажных розовых маков с проволочными, обмотанными зеленой бумагой, стебельками» [Шефнер, Бархатный путь, 16].

20. От Севильи до Гренады

20//1

Позвольте, а где же отец Федор? Где стриженый священник церкви Флора и Лавра? — Известная формула возвращения к оставленной теме; ср. Что ж мой Онегин? Полусонный… [Евгений Онегин, 1.XXXV]. Двойные «где?», когда одно лицо называется дважды, прямо и перифрастически, как в ДС, ср. в «Полтаве»: Но где же первый, званый гость? Где первый, грозный наш учитель…? / И где ж Мазепа? где злодей?

20//2

Бежал он по перрону с чайником кипятку… — Пассажир, бегущий за кипятком, — давнишний персонаж «физиологического очерка» о поезде: «Набрав воды в медные чайники, в вагоне будут пить чай в прикуску и почему-то приговаривать: «Чай пить — не дрова рубить»» [Прегель, Мое детство, 1: 202]; «На станции все устремляются к будке с открытым окном. В будке помещается дымящийся котел с кипятком. Под кран котла подставляются всевозможные сосуды: бутылки, термосы, чайники, ведерки… Второй звонок. Все пассажиры несутся к своим вагонам. В вагоне кипяток тотчас же превращается в чай» [Эгон Эрвин Киш, Путешествие незнатного иностранца, ТД 06.1927; то же в: Wicksteed, Life Under the Soviets, 104–105]. «Не мне придется бегать на каждой станции за кипятком, не я буду распивать веселые вагонные чаи…» [Г. Гайдовский, К морю, очерк. КН 26.1926], и т. п.

20//3

Взалкал отец Федор. — «Взалкал» в Евангелиях значит» проголодался «: «Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни; а по прошествии их, напоследок взалкал» [Лк. 4.2]. В переносном смысле: Добра чужого ты взалкал [Некрасов, Еще тройка]. Юмористически употреблялось гудковцами: «Я взалкал, Вера Трофимовна! Взалкал. Хорошо бы поесть чего-нибудь» [Катаев, Фантомы (1924)].

20//4

Письмо отца Федора… — Довольно близкую параллель, а возможно, и источник линии отца Федора находим в повести Шолом-Алейхема «Менахем-Мендл», герой которой также пускается в спекуляции в разных городах Российской империи и рассказывает о них в письмах к жене. Как и о. Федор, Мендл сулит жене близкий успех, подарки и хорошую жизнь: «Квартиру снимем на «Ришелье», купим хорошую мебель и заживем так, как живут у нас в Одессе». Ср. слова о. Федора: «…заживем в Самаре, возле своего заводика» [ДС 27]. «Только бы реализация прошла благополучно — тогда я, с божьей помощью, куплю тебе все что пожелаешь, и гораздо больше, чем ты можешь себе представить». «Я расспросил, где здесь покупают бриллианты, и присмотрел для тебя парочку вещиц». Ср. о. Федора: «…когда мы разбогатеем (а до этого днями нужно считать), тогда и мусульманское покрывало купить можно будет» [ДС 32]. Отзывы Мендла о городах напоминают путевые впечатления о. Федора: «Я просто не в состоянии описать тебе город Одессу, его величие и красоту, его жителей с их чудесным характером, а также блестящие дела, которые здесь можно делать». Ср. о. Федора: «Город Харьков шумный — центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал» [ДС 20]. Почти каждое письмо Мендла кончается припиской: «Главное забыл!», и то же находим мы в письмах о. Федора: «Да! Совсем было позабыл рассказать тебе про страшный случай…» [ДС 27]. «Перечел письмо и увидел, что о деле ничего не успел тебе рассказать» [ДС 32]. Как и авантюра о. Федора, предприятия Мендла кончаются крахом [Шолом-Алейхем, Собр. соч., т. 1].

Несомненна также связь писем отца Федора с письмами Ф. М. Достоевского к жене, опубликованными Центрархивом в 1926. Б. Сарнов, указавший на это, отмечает текстуальные совпадения («Твой вечный муж Достоевский» — ср. «Твой вечно муж Федя» в ДС 27) и сходства в ряде мотивов (просьбы прислать денег, перемежаемые с любовными излияниями; жалобы на бытовые неприятности вроде потери зонтика — ср. потерю пиджака и картуза о. Федором [ДС 27, 32; см. Сарнов, Тень, ставшая предметом].

Это насильственное сопряжение православного русского патриота Достоевского с таким специфически еврейским персонажем, как неудачливый коммерсант Мендл, вряд ли случайно. Можно видеть здесь насмешливый выпад соавторов против писателя «в наказание» за получившие скандальную известность антисемитские пассажи его писем к жене.

К заверениям о. Федора в близком успехе, к просьбам добыть деньги продажей вещей и держать все в секрете («…продай мой диагоналевый студенческий мундир», «Ты брату ничего не говори», «…продай что хочешь…» — ДС 27,32,37) имеются, конечно, и западноевропейские параллели. Санчо Панса в письме к жене Тересе: «Ты об этом никому ничего не говори… Пусть только стану я губернатором, мы с тобой полотна набелим…» [Сервантес, Дон Кихот, т. 2, гл. 36]. Эжен Растиньяк в письмах к матери: «…я могу быстро разбогатеть», «О моей просьбе не говори ничего папе», «Если ты сама не можешь собрать всей суммы и не остается ничего другого, как продать кружева тети…» и т. п. [Бальзак, Отец Горио: Собр. соч., т. 3: 78].

Наконец, еще один источник стиля писем о. Федора — древнерусские «Хождения» (см. ДС 32//9).

20//5

…И вдруг из-за угла с рыканьем человек на меня лезет, как лев… — Евангельская терминология: «…супостат ваш диавол, яко лев рыкая, ходит, некий кого поглотити» [1 Петр, 5.8]. «Сей же правитель напустился на меня с криком и рыканием» [из дневника протопопа Туберозова; Лесков, Соборяне, 1.5]. Речь отца Федора пронизана церковными и древнерусскими оборотами; об элементах средневековых «хождений» в его письмах к жене см. ДС 32//9.

20//6

Стыдно ему стало, и он ушел от меня прочь, в публичный дом, должно быть. — Ситуацией и интонацией напоминает следующее место из сатириконовской юморески: «Высунул свою мордочку какой-то зверек, должно быть репортер. Я погрозил ему клюкой, и он исчез… Должно быть, побежал к телефону» [Влад. Азов, Excelsior, Ст 07.1912].

20//7

Варфоломеич — очень порядочный старичок. Живет себе со старухой бабушкой, тяжелым трудом хлеб добывает. — Слова эти не всем понятны, т. к. бабушка Коробейникова, присутствовавшая в первом издании романа, исключена соавторами из канонического текста. В той же главе, где Бендер и отец Федор являются с визитами к архивариусу, рассказывалось о том, как Коробейников застраховал жизнь бабушки, но потерпел большие убытки, так как столетняя старуха не спешила умирать [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 394–395]. Видимо, упоминание о бабушке в письме сохранено соавторами за его стилистическую окраску, хорошо отражающую характер пишущего.

20//8

…Брунса здесь уже нет… Брунс служит теперь в Ростове… — В дальнейшем окажется, что Брунс из Ростова переехал в Баку (см. письмо отца Федора в ДС 27); приехав в Баку, священник обнаружит, что инженер отбыл в Батум [ДС 32]. Поиск, при котором разыскиваемый движется, а ищущему всякий раз сообщают, что тот лишь недавно был здесь, — тип сюжета с поиском, представленный, среди прочего, в романе Ксенофонта Эфесского о Габрокоме и Антии; в «Лавке древностей» Диккенса («одинокий джентльмен», разыскивающий Нелл и ее деда); в конце «Аси» Тургенева; в «Эванджелине» Г. У. Лонгфелло; в «Лолите» Набокова (герой гоняется за Лолитой и Квилти по записям, оставляемым ими в мотельных книгах); в «Почте» С. Маршака (письмо следует за адресатом по свету) и др.

В романе — два гарнитура стульев и, соответственно, две параллельных линии поиска: Бендера-Воробьянинова и отца Федора. Сюжетный профессионализм соавторов виден в том, как путешествия и передвижения героев мотивированы в этих двух линиях двумя четко различными, по отдельности известными факторами: в первой — расчлененностью объекта поисков (модель конандойловских «Шести Наполеонов»), во второй — его мобильностью (модель «Почты»).

20//9

Любовь сушит человека. — Из частушки, известной еще до революции: На горе стоит аптека, / Любовь сушит человека. / Дорогой мой Колечка, / Люби меня тихонечко [см., например, Сборник великорусских частушек, 147]. В некоторых сборниках ограничена первыми двумя строками. В отдельных версиях строки 3–4 звучат: Повенчаться — да не венчаться, / Эх, да лишь в аптеку постучаться. Связь между любовью и аптекой (т. е. покупкой яда от несчастной любви) в фольклоре постоянна. Ср.: От любови нет излеки / Ни в больнице, ни в аптеке [Сборник…, 415] или памятную радиослушателям 40-х гг. песню серебряного фолк-сопрано Татьяны Благосклоновой «В моем садочке…»: Пойду в аптеку, куплю яду — / Аптекарь яду не дает: / «Така молоденька девчонка / Из-за любови пропадет». В пародийной переделке: На горе стоит аптека, / И пускай себе стоит. / Ах, зачем у человека / Ежедневный аппетит [Дон-Аминадо, Эмигрантские частушки (1928)]. Частушка про аптеку цитируется в фельетонах и прозе [М. Булгаков, Аптека, Гудок 07.01.25, Ранняя неизвестная проза; Г. Венус, Зяблики в латах (1928), гл. III.1, и др.].

20//10

От Севильи до Гренады… — В заглавии и в тексте главы — цитаты из серенады Дон Жуана (сл. А. К. Толстого, муз. П. И.Чайковского). Звон мечей — неточность (в драматической поэме А. К. Толстого «Дон Жуан» — стук). Этот романс не раз упоминается в литературе, обычно выражая некий подъем, освобождение от запретов, прилив бодрости и сил, часто с вызывающим или пикантным оттенком. Так, в рассказе В. Л. Кигн-Дедлова «Лес» эти строфы исполняются в контексте мужских разговоров о женщинах и романах [Писатели чеховской поры, т. 2]. В фельетоне М. Булгакова «Как он сошел с ума» [в кн.: Забытое] пение их свидетельствует о буйном помешательстве. В его же «Собачьем сердце», как и в ДС, серенада связывается с омолаживанием — ее напевает профессор Преображенский и подхватывает пациент, впервые за много лет почувствовавший себя мужчиной [гл. 2]. В «Затоваренной бочкотаре» В. Аксёнова строки из этого романса всплывают в эротическом сне одного из героев, который наяву представляет из себя кабинетного ученого, далекого от донжуанских наклонностей [2-й сон Вадима]. Подобное же возрождение чувств испытывает Ипполит Матвеевич. Итак, реминисценция из серенады Дон Жуана вполне на своем месте.

20//11

От нее мог произойти только нежнейший запах рисовой кашицы или вкусно изготовленного сена, которым госпожа Нордман-Северова так долго кормила знаменитого художника Илью Репина. — Наталья Борисовна Нордман-Северова (1863–1914) — спутница жизни И. Е. Репина. Имея радикальные взгляды в ряде общественных и бытовых вопросов, смело проводила их в жизнь, снискав репутацию эксцентричной и властной особы. Порядки, заведенные ею на даче Репина в Пенатах (Куоккала), во многом предвосхищали austerity революционной эпохи (не случайно упоминается она в связи с вынужденным вегетарианством Коли и Лизы). Гости Пенат вспоминают, среди прочего, обилие плакатов и изречений на стенах: «Не оскорбляйте прислугу, давая ей на чай», «Не ждите прислуги, ее нет», «Все делайте сами», «Не беспокойте горничную докладом, а бодро и весело ударьте в там-там», «Не оставайтесь к обеду без приглашения» и т. п. [ср. ДС 8//10], обычай здороваться за руку с дворником и садовником [ср. ниже, примечание 19] и др.

Г-жа Нордман учредила в доме растительную диету, в которой главным блюдом было сено:


«Много посмеялись газеты над великим художником, который на старости лет начал «сено есть»… Действительно, суп из сена я у них ела, от вареного овса всячески увиливала, предпочитая утолять аппетит томатами, капустой и прочими привычными блюдами. Помню, подавалась «селедка» не то из рубленой моркови, не то из картофельной шелухи [ср. «фальшивого зайца», «морковное жаркое» и «картофельную чепуху» из меню Коли и Лизы в ДС 17]. Хозяйка дома считала, что отбросов быть не должно, что все они применимы для еды (увы! в годы военного коммунизма мы сами принуждены были этому поверить)… Карикатуристы «Петербургской газеты» усердно занимались ею» [Лидарцева, Воспоминания о Репине].


Сенная диета Репина, получившая громкую известность, была одним из курьезов щедрой на чудачества российской belle époque. Ее не обошли вниманием и учителя Ильфа и Петрова — сатириконовцы: «Марья Николаевна… была склонна к «новому искусству», любила Сологуба, Блока, «Аполлон», сено и солому а 1а Репин…» [О. Л. Д’Ор, Стилизованная елка // О. Л. Д’Ор, Рыбьи пляски]. «Товарищи! Все на сенокос! В сене наша будущность…» [проповедует г-жа Нордман в фельетоне — О. Л. Д’Ор, Ст 29.1912]; «[Голодным французам в Москве 1812 г.] осталось одно сено, но не было госпожи Нордман-Северовой, чтобы сварить им из сена бульон, курицу и компот» [Всеобщая история, обработанная «Сатириконом», 235]. В сознании публики имя художника прочно связалось с сеном: «Я слышал своими ушами в Крыму, в санатории, как, получив известие, что Репин скончался, одна вдова профессора, старуха, сказала другой: «Тот самый, что сено ел». Услышав эту чудовищную характеристику Репина, я, конечно, не мог не подумать, что в подобной его репутации виновата, в сущности, Наталья Борисовна» [Чуковский, Современники].

20//12

Я здесь, Инезилья, стою под окном. — Цитата из романса Глинки на слова Пушкина. Текст романса: Я здесь, Инезилья, / Стою под окном, / Объята Севилья / И мраком и сном — слегка отличается от пушкинского (Я здесь под окном) [см.: Алексеев, Из истории…, 159].

20//13

Совершенно разошедшиеся демоны… повезли парочку в кино «Арс». — Старый кинотеатр на Тверской, 61, недалеко от Триумфальной площади. Позже в этом здании разместился драматический театр им. К. С. Станиславского.

20//14

…Ипполит Матвеевич повез Лизу в «Прагу», образцовую столовую МОСПО… — Ресторан в начале Арбата, существует до сих пор. До революции там «собиралась богемно-купеческая и артистическая Москва»; вдоль ресторана тянулся «хвост высокосаночных лихачей» [Степун, Бывшее и несбывшееся, т. 1: 316]. В 1927 слово «ресторан» в госсекторе не применялось: в справочнике «Вся Москва» даже самые большие рестораны — «Прага», «Гранд-Отель», «Европа», «Савой» — числятся как «столовые». Здоровье и радость — / высшие блага — // в столовой «Мосселъпрома» / (бывшая «Прага») [В. Маяковский]. В Одессе «прославленные «кафэ Робина и Фанкони» стали «идальнями Укр-нархарча» [Д. Маллори, Из вагонного окна, Ог 12.08.28].

20//15

«Прага» поразила Лизу обилием зеркал, света и цветочных горшков. — Те же признаки арбатского ресторана находим в рассказе И. Бунина «Казимир Станиславович» (1916): «…горшки с тропическими растениями, из тех, что переезжают с похорон на свадьбы и обратно» и «…большой зеленоватый зал со множеством широких зеркал…» В последние годы ancien regime это уже не прежний, респектабельный, но «большой низкопробный ресторан». У Бунина заглавный герой, обнищавший, опустившийся дворянин, приезжает в «Прагу», чтобы вспомнить доброе старое время, и оставляет там (а затем в публичном доме) все свои деньги ¹. Сходство между романом и рассказом можно видеть также во времени действия (весна — апрель) и в поведении пожилого женолюба, например: «Казимир Станиславович несколько раз выходил из жаркого зала в прохладные коридоры, в холодную уборную, где странно пахло морем…» (ср.: «Ипполит Матвеевич часто вскакивал и, не извинившись, уходил в уборную» — отметим даже параллелизм синтаксиса в первой половине фраз).

20//16

Теперь ему было положительно стыдно за свои баронские сапоги с квадратными носами, штучные довоенные брюки и лунный жилет… — Тупоносые сапоги — признак старомодного вкуса. Ср. Бунина: «[Старый улан]…в просторном чесучовом костюме и тупоносых башмаках…» [Натали, действие в 1880-е гг.] или воспоминания старого кадета: «…высокие, грубые юнкерские сапоги с широкими, как буква «п», носами» [Вадимов, Люди и звери, 7].

Стыд Воробьянинова отдает классикой. У Бальзака Люсьен Шардон, попав в Париж, стыдится своего костюма и обуви. «Живое воображение… открыло ему безобразие его отрепий… старомодный покрой и неудачный оттенок этого нелепого синего фрака… Жилет был чересчур короток и в забавном провинциальном вкусе… Нанковые панталоны он встречал только на простолюдинах… Какая женщина могла подивиться красоте его ног в грубой обуви, привезенной из Ангулема?» [Утраченные иллюзии, ч. 2].

20//17

— Будьте добры! — взывал он к пролетавшим мимо работникам нарпита. — Сию минуточку-с! — кричали официанты на ходу. — Беготня половых (официантов) — общее место в ресторанно-трактирных сценах. Ср. у Гоголя: «Половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом» [Мертвые души, гл. 1]; у Чехова: «Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов…» [Глупый француз]; у Бунина: «…белые половые бегали, танцуя, выгибая спины и откидывая назад затылки…» [Жизнь Арсеньева, кн. 5]; у Н. Москвина: «Быстрокрылая белая рать, как пречистые херувимы, летает от стола к столу» [Чай // Н. Москвин, Снова в пути]. Было выражение «бегать в половых»: «Все [наши] и дедья-то в половых бегали. Весь род бегал. Бегуны!» [Леонов, Вор, 22].

20//18

— Однако, — пробормотал он, — телячьи котлеты два двадцать пять… — Ср. в «Анне на шее» Чехова: «[Муж Анны] брал грушу, мял ее пальцами и спрашивал нерешительно: — Сколько стоит? — Двадцать пять копеек. — Однако! — говорил он и клал грушу на место».

20//19

Скажите, товарищ, нет ли у вас чего-нибудь вегетарианского? — Обращение «товарищ», пожимание руки работникам сервиса — черты демократизированного советского быта: «Товарищ, кофе!.. Заливного поросенка, товарищ!» [в ресторане; Н. Beraud, Се que j’ai vu a Moscou, 62–65]. «Подозвать ту вот симпатичную женщину в белом, да и заказать ей два стакана кофе… по-варшавски? — Слушайте, товарищ… нам бы… этого…» [Н. Погодин, Зайдемте в советскую чайную, Ог15.01.28]. «Да вы брейте, товарищ!» [клиент — разговорчивому парикмахеру; В. Андреев, Серый костюм, гл. 3 (1930, действие в 1925)]. В то же время, по словам Шульгина, к московским официанткам «обращаться официально надо «гражданка», но лучше «барышня»» [Три столицы, гл. 17] ². — Забавно, что припертый к стене Ипполит Матвеевич предлагает Лизе студенческое овощное меню — объект еще недавнего презрения. Это напоминает такие лицемерные возгласы Ипполита Матвеевича, как «властью рабочих и крестьян» или «дерут с трудящихся втридорога».

20//20

В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать делопроизводитель загса. — Применяемую здесь фигуру см. у А. Аверченко: «Во мне заговорил игрок…»; «Игрок во мне уже не говорил, а вопил благим матом» [Настоящие парни].

20//21

На время выручила концертная программа. — Типичные элементы ресторанной эстрады, как они зарисованы советскими и иностранными гостями Москвы, — это частушки на темы дня, исполняемые певцом и певицей в деревенских костюмах, гармоника, балалайка (играют очень хорошо), русские и кавказские танцы (тоже в хорошем исполнении), сопрано (обычно неважное), цыганский хор, развязный конферансье с остротами и прибаутками на актуальные темы. В более «вестернизированных» ресторанах — номера в стиле американской эстрады (так себе), сопрано с итальянским оперным репертуаром, иногда неплохой бас и та же по-деревенски одетая парочка, но с менее злободневной тематикой. В «Праге» в январе 1927 для посетителей играет оркестр, поет украинский хор и читаются лекции [Wicksteed, Life Under the Soviets, 36; Benjamin, Moscow Diary, 108].

Очерк H. Равича «Мещанин веселится» дает несколько иную — и тенденциозную, как это видно уже из заглавия — зарисовку ресторанной или, как ее тогда называли, пивной эстрады лета 1927. В 8 часов вечер открывается «детскими песенками» двусмысленного содержания и сальным анекдотом. В 10 часов наступает очередь экзотического репертуара для нэпманов: «…негры, бананы, острова Таити, любовь к цветной девушке, фокстроты всех видов». В 11 часов появляются «девушки, продающие цветы, и немые, рассовывающие повсюду подозрительные запечатанные пакеты». В 12 часов «рыдает цыганский хор»; в час ночи другой хор поет о ямщиках, Стеньке Разине и проч. Бывают также сатирические номера (один исполнитель изображает реакционного обывателя, другой — благонамеренного советского гражданина) и политические (антитроцкистские) куплеты [ТД 08.1927]. Ресторанная эстрада в Ленинграде (рифмованный конферанс на темы нэпа, певица с романсом «Мы разошлись, как в море корабли», цыганы) изображена в «Растратчиках» В.Катаева [гл. 7].

В. В. Шульгин, описывая московский «кабак» примерно того же времени, упоминает рекламные номера: «В воздухе стоял сизый дым, сквозь который четыре девы, стоя на эстраде в фантастических костюмах, нечто вопили. Это нечто оказалось некое мистическое слово «Моссельпром»… О Моссельпром, о Моссельпром, / Перевернул ты все вверх дном! / Исчезли беды и напасть, / Жизнь наша стала просто сласть. / О Моссельпром, и т. п. При этом они дрыгали ножками и ручками… Потом появился хор, который очень недурно пел какие-то песни. Публика поддавала и вообще вела себя неприлично» [Три столицы]. О Моссельпроме см. ДС 25//1.

Ипполит Матвеевич ведет свою даму в ресторан высокого, по московским стандартам, класса. Места более низкого пошиба подавляют иностранных наблюдателей эпохи нэпа мрачностью своего веселья: полумрак, шныряющие в нем темные личности, отсутствие оживления и смеха, обилие халтуры и скабрезности в пивной эстраде, которой кормились в те годы преимущественно безработные актеры, производят угнетающее впечатление. [Шульгин, Три столицы; Савич, Воображаемый собеседник, гл. 6; Кольцов, Пустите в чайную (1928); Нежный, Былое перед глазами, 188–192; Béraud, Се que j’ai vu a Moscou, 85, и др.].

20//22

Воробьянинов — растратчик. — Растрата — одно из наиболее частых в 20-е гг. должностных прегрешений, тема бесчисленных статей, рассказов, пьес, кинофильмов и даже медицинских исследований. В мае 1927, т. е. именно во время действия ДС, «Известия» сообщают о серии судов над растратчиками: старший бухгалтер, присвоивший 43 тысячи рублей казенных денег, приговорен к расстрелу, заведующий магазином, растративший 17 тысяч, — к 8 годам со строгой изоляцией [Из 18.05.27 и 21.05.27]. «Минздравом организована клиника по изучению растратчиков при МУРе» [эпиграф над рисунком в См 30.1926].

«Судя по некоторым признакам, сейчас утверждается [в литературе] мода на растратчика», — отмечает пресса [См 28.1927]. Наиболее известное произведение на эту тему — «Растратчики» В. Катаева (1926); упомянем также фельетоны М. Булгакова: «День нашей жизни», «Угрызаемый хвост», «Бубновая история» — и М. Кольцова: «Путешествие в Дюшанбе», «Пустите в чайную»; повесть Вл. Лидина «Идут корабли»; сборник «Растраты и растратчики» (ред. Ф. Благов, 1926); фильмы «Круг» («Долг и любовь»), «В трясине», «Свои и чужие», «Растрата» идр. [Советские художественные фильмы, т. 1]. Ср. мотивы растраты у соавторов в ЗТ 4 (работники арбатовского кооператива), 11 (т. Индокитайский), 17 (Паниковский-растратчик). В первой редакции ДС была сюжетная линия писателя Агафона Шахова, написавшего роман о растрате, прочтя который кассир издательства (выведенный в романе и получивший в подарок авторский экземпляр) совершал растрату [Одесский и Фельдман, ДС, 179–182, 260–263, 360–362].

Обычные услады растратчиков — женщины, рестораны, катанье на извозчике, такси или казенной машине. Из интервью с московскими лихачами: «С наших козырьков человек обязательно в Бутырки попадает. Сидит он себе в железном тресте, а потом в «Прагу» как зачнет ездить — значит, до казны добрался» [Г. Яффе, Руки и вожжи, КН 17.1929]. Зловеще-подозрительной казалась уже сама ассоциация казенных денег и городских средств транспорта: «Это зачем же, товарищи, на извозчика садиться с казенной наличностью?» [Катаев, Растратчики, гл. 2].

Очевидный для всех богатый драматический и философский потенциал растраты сделал ее «горячей» темой. Писатели реалистического направления склонны были облекать растрату в такие традиционные категории «большой» литературы, как трагическая ошибка, душевный кризис, очистительное испытание и проч. Более модернистское решение рассматривало растрату как безотчетную реакцию на экзистенциальную тоску, порожденную серостью советской жизни, как иррациональное соскальзывание с проторенного пути на «поиски чего-то иного», приводящее к распаду жизни и к гибели героя — примерно так можно резюмировать роман О. Савича «Воображаемый собеседник» (1928).

Решая тему эксцентрически и в духе черного юмора, юмористы изображают соблазн казнокрадства как неодолимую стихию, против которой начальники учреждений воздвигают всевозможные преграды — от слезных призывов к бухгалтерам и кассирам воздержаться от кражи и приказа гнать от учрежденческого подъезда «к чертовой матери всех извозчиков» до блестящей идеи хранить наличность в виде медных монет («Десять больших мешков, пудов сорок, пусть-ка попробуют сопрут!»); от политики приема на должности кассиров только безруких инвалидов, ибо «руки — орудие растрат», до замены кассиров автоматами [Катаев, Мрачный случай (1925); Б. Перфилов, Яды и противоядия, См 11.1926; Д’Актиль, См 09.1926]. В ленинградском юмористическом листке «Пушка» существовал особый жанр — маленькая хроникальная заметка, чье заглавие было добротным газетным клише-метафорой, а в тексте заметки получало буквальный и неожиданно-озорной поворот. Заметки на тему растраты, например, звучали так:


«Один спас троих. Неизвестный гражданин, отказавшийся назвать свою фамилию, уговорил трех кассиров не ходить в клуб и не проигрывать казенные деньги» [Пу 12.1926]. (Другой пример этого типа: «Начали жать хлеб. Сестрорецк. Получаемый из Ленинграда хлеб жители перед едой жмут пальцами, чтобы обнаружить гвозди, веревки и прочие посторонние предметы» [Пу 16]).


В более широком плане воробьяниновская растрата, как и ряд других моментов, связанных с компаньонами Бендера, отражает мотив «бестолковых спутников», нередкий в романах с приключениями и путешествиями. Как правило, спутники недальновидны, слабы, хитры, делают глупости и бунтуют против вождя. Классический пример — в «Одиссее» (съедение запретных быков и последовавшие бедствия); в новой литературе мотив представлен у Филдинга (Партридж в «Томе Джонсе», который то злоумышляет против хозяина, то злословит о нем, то уговаривает его прекратить путешествия, то подбивает на нечестные поступки, то сам проворовывается), у Диккенса (дед в «Лавке древностей», проигрывающий общие деньги) и др. Во втором романе соавторов подобный тип представлен в лице Паниковского.

20//23

Ночной зефир / Струит эфир… / Шумит, / Бежит / Гвадалквивир. — Из стихотворения Пушкина «Ночной зефир…» (1824). Стихи положены на музыку многими композиторами, включались в песенники и вошли в народный обиход (например, в рассказе Н. А. Лейкина «Именины старшего дворника» солдат поет его горничной).

20//24

Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом, раскрыл ему всю душу и сбивчиво рассказал про брильянты. — Веселый барин! — воскликнул извозчик. — «Веселый барин» — из лексикона извозчиков, ср.: «— Гы-ы! — ухмыляется Иона. — Ве-еселые господа!» [Чехов, Тоска]. «Раскрытие души перед извозчиком» — мотив известный; ср. хотя бы Толстого [Юность, гл. 8] или уже упомянутого «Казимира Станиславовича» Бунина, где седок пытается делиться с извозчиком воспоминаниями. В обратном варианте (извозчик пытается рассказать о своем горе седокам) мотив можно встретить в чеховской «Тоске».



Примечания к комментариям

¹ [к 20//15]. В случае Воробьянинова это сексуальное завершение вечера представлено в нереализованном виде — мы имеем в виду его безуспешный призыв к Лизе «поехать в номера». Другое косвенное напоминание в линии Воробьянинова о бунинском герое может быть усмотрено в письме отца Федора к жене: «Стыдно ему стало, и ушел он от меня прочь, в публичный дом, должно быть» [ДС 20].

² [к 20//19]. Принципы взаимного именования граждан в культуре нэпа отличались пестротой и пока недостаточно изучены. Любопытный, хотя и очевидно не исчерпывающий комментарий к тогдашней номенклатуре обращений (и при этом только в служебной обстановке) дает юморист В. Ардов:

«Не мешает усвоить некоторые принципы именования сотрудников, к которым вы обращаетесь. А именно: служащие во френчах, кожаных куртках с обильными значками и секретарши с накрашенными губами обзываются «товарищ». Сотрудники в толстовках и пиджаках, украшенные редкими регалиями, охотнее отвечают на обращение «гражданин», а секретарши с декорированным ротовым отверстием намного веселее идут на кличку «барышня» или даже «мадмазель». Старые кассиры в оловянных, нитками скрепленных очках любят, чтобы их называли «папаша»; пожилые уборщицы и курьерши не возражают даже против эпитета «бабушка» или «тетка»» [В. Ардов, Самоучитель хорошего советского тона, Ог 13.02.27]. Некоторые образцы тогдашних обращений и фамильярных именований (главным образом из ДС/ЗТ):

ТОВАРИЩ: «Товарищ!.. Вы! Вы! Толстенький! Которому художник нужен!» (Бендер — завхозу, ДС 31); «Това-арищ Бендер…» (Ипполит Матвеевич, ДС 21); «Товарищ Бендер… куда же вы?» (Грицацуева — сбежавшему от нее «мужу», ДС 28); «Вам мат, товарищ гроссмейстер» (шахматист-любитель — Бендеру, ДС 34); «Правда, товарищ?» (турист — Бендеру у входа в пятигорский Провал, ДС 36); «Вамчего, товарищ?» (председательисполкома — Бендеру, ЗТ1); «Разве вы не видите, товарищ, что я закусываю?» (служащий — Балаганову в «Геркулесе», ЗТ 11); «Лучше б не спрашивали, товарищ Бомзе…» (служащий — Бомзе, ЗТ 11); «Вы ошиблись, товарищ…» (Корейко — Бендеру, когда тот, придя под видом милиционера, пытается вернуть Корейко 10 тысяч, ЗТ 14).

ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ: «Нашему дорогому товарищу Насосову слава!..» (пожарные, ДС 2); «Бонжур!.. Где это я вас видел, дорогой товарищ?» (Персицкий — Бендеру, ДС 39); «Привет… дорогому товарищу Керженцеву…» (на плакате в деревне, ЗТ 6). В любовном контексте: героиня повести А. Н. Толстого «Василий Сучков» с ностальгией вспоминает о поклоннике, который «любил меня, «дорогим товарищем» называл» [гл. 10].

ГРАЖДАНИН: «Слушайте, Персицкий… к вам вот гражданка по делу пришла» (Степа — Персицкому о Грицацуевой, ДС 28); «Утрите ваши глазки, гражданка» (Бендер — Грицацуевой, ДС 28); «Приобретайте билеты, граждане!» (Бендер — посетителям пятигорского Провала, ДС 36); «Мусик… поговори с этим гражданином» (инженер Брунс — жене об отце Федоре, ДС 37); «Уходите, гражданин!» (Корейко — Бендеру, когда тот приходит к нему с «делом Корейко», ЗТ 22). Скрещение этого и предыдущего обращений: «А вот извольте прокачу, нам по дороге, дорогой гражданин» (извозчик — седоку; Н. Никитин, Зимние дни, КН 04.1926).

ГОСПОДИН: «Господин Воробьянинов!.. Почет дорогому гостю!» (Безенчук — Ипполиту Матвеевичу, ДС 30).

ОТЕЦ, ПАПАША: «А что, отец… невесты у вас в городе есть?» (Бендер — дворнику, ДС 5); «Слушай, ты, папаша, это в Париже грипп свирепствует» (Бендер — гробовщику, ДС 30).

ДЕДУШКА: «Вот что, дедушка… неплохо бы вина выпить» (Бендер — дворнику, ДС 5).

МАДАМ, МАДАМОЧКА, ДАМОЧКА: «Вот спасибо вам, мадамочка…» (вдова Грицацуева — Елене Станиславовне, ДС 10); «Гоните тридцать рублей, дражайший… Не видите — дамочка ждет» (Бендер Воробьянинову об аукционной барышне, ДС 21); «Пардон, мадам, вы видите, что я занят!» (Персицкий — Грицацуевой, ДС 28); «Простите, мадам, это не вы потеряли на углу талон на повидло?» (Бендер — неизвестной, ЗТ 12).

ДЕВУШКА, ДЕВОЧКА: «Должна вас предупредить, девушка, что я за сеанс меньше пятидесяти копеек не беру…» (Елена Станиславовна — вдове Грицацуевой, ДС 10); «Милая девушка… продайте мне этот стул… Продайте, девочка, а я вам дам семь рублей» (Бендер — Эллочке, ДС 22); «Тише, девушка! Женщину украшает скромность» (Бендер — Грицацуевой, ДС 28).

ТЕТКА: «Вот что, тетка… так и быть, я вам скажу, где ваш О. Бендер» (Персицкий — Грицацуевой, ДС 28); «Как нужно работать, тетка?» (сотрудник — пожилой судомойке; Е. Зозуля, Маленькие рассказы, Чу 20.1929).

21. Экзекуция

21//1

Аукционный торг открывался в пять часов. — Аукционы на мебель и предметы старины часты в 20-е гг.; объявления о них печатаются в рекламных отделах прессы; крестьяне обзаводятся на аукционах мебелью; ведутся дискуссии об их целесообразности [например: Кому выгодны аукционные торги? Пр 15.03.27]. Аукцион, описываемый в романе, происходит в Петровском пассаже (указано в ДС 18).

21//2

Шесть с полтиной справа, в конце — семь. Восемь рублей в первом ряду, прямо. Второй раз, восемь рублей, прямо. Третий раз, в первом ряду, прямо. — Работа аукциониста описывается в тех же словах в одновременном с ДС «Среднем проспекте» М. Слонимского: «— Ткань шелковая три метра — девять рублей! — выкликал молодой человек. — Прямо — десять рублей. Слева — одиннадцать рублей. Еще прямо — двенадцать рублей. Ткань шелковая три метра — слева тринадцать, прямо четырнадцать рублей. Еще раз прямо — четырнадцать рублей».

21//3

Фигура, изображающая правосудие. Кажется, парная к только что купленной. — Мотив парных бронзовых фигур известен по рассказу А. Чехова «Произведение искусства».

21//4

— Десять стульев из дворца! — сказал вдруг аукционист. — В Зимнем дворце устраивались распродажи императорского белья, обуви, мебели и всяких бытовых предметов. На аукционах Главнауки и Госфонда граждане могли приобретать настоящие и мнимые вещи «из дворца», «царские» и т. п. Спрос на нужное и ненужное был велик (например, нарасхват шли лакейские ливреи). Часть вещей бронировалась для музеев; покупали и театры, но немного, за малостью средств. См. на эту тему очерк «Царская барахолка» [Ог 01.11.25], глумливый фельетон «Портки порфироносца» [Чу 28.1929], рассказы И. Тоболякова «Сапоги» [См 27.1926], М. Зощенко «Царские сапоги» [Бе 10.1927] и др.

21//5

Остап повернулся, выбросил вверх руку и негромко сказал: — Двести. Все головы повернулись в сторону концессионеров. — Ср. «Пиковую даму»: «Сколько-с? — спросил, прищуриваясь, банкомет… — Сорок семь тысяч, — ответил Германн. При этих словах все головы обратились мгновенно, и все глаза устремились на Германна» [гл. 6]. «Все головы…» встречаются и с другими сказуемыми: «Ответом [на тост] было громовое ура. Все головы откинулись назад…» [Заяицкий, Жизнеописание С. А. Лососинова, П.9].

Несомненны и другие параллели между этим местом ДС и «Пиковой дамой». В частности, сходна техника, какой в ДС и у Пушкина оттеняется момент проигрыша и узнания о нем. Оба раза фатальный поворот происходит, когда победа уже кажется обеспеченной — туз лег налево, стулья куплены («Утрата достигнутого» — см.: Shcheglov and Zholkovsky, Poetics of Expressiveness, 138–140). Оба раза игрок, уверенный в победе и погруженный в грезы о богатстве, возвращается к реальности чьими-то словами, т. к. зрительное слежение за игрой у него, по-видимому, отключено: «Дама ваша убита»; «— А почему же двести тридцать, а не двести? — услышал Ипполит Матвеевич».

21//6

Стал виден поезд, приближающийся к Сен-Готарду. — Ср.: «[Гражданину Мечтателеву] вдруг почудилось, что он сидит в экспрессе, медленно ползущем к сен-готардскому перевалу…» [С. Заяицкий, Женитьба Мечтателева (1927), гл. 1].

21//7

Дерут с трудящихся втридорога. — Та же жалоба в сходной ситуации, когда пускающий в ход идейную терминологию сам далеко не безупречен, — в рассказе М. Зощенко «Честный гражданин» (1923): «Сообщаю, что квартира номер 10 подозрительна в смысле самогона, который… варит гражданка Гусева и дерет окромя того с трудящихся три шкуры».

В «Ревизоре» Хлестаков жалуется: «Бездельники! дерут только с проезжающих». В рассказе А. Чехова «В аптеке» больной мысленно ругает медлительного провизора: «Дерут с ближнего втридорога». Интересно, что сюжет рассказа сходен с событиями этой главы ДС: у клиента нехватает шести копеек до полной стоимости лекарства, и он вынужден уйти ни с чем.

21//8

Вот тебе милиция! Вот тебе дороговизна стульев для трудящихся всех стран! Вот тебе ночные прогулки по девочкам! Вот тебе седина в бороду! Вот тебе бес в ребро! — Описание экзекуции отдает сатириконовским юмором: в рассказе А. Аверченко буфетчик дает пощечины провинившемуся половому, приговаривая: «Вот тебе разбитый бокал, вот соусник, вот провансаль…» [Волга].

В связи с этим местом ДС интересен вопрос об оттенках словесного сопровождения различных действий — в частности, физических наказаний и возмездий. Так, более «церебральный» и «педагогический» по своей природе акт сечения сопровождается повтором («вдалбливанием») одних и тех же форм императива или запрета. Примеры: «…не летай, не летай! Человек ходить должен, а не летать» [ЗТ 13] — валенок для твердолобого дворника репрезентирует современного летчика; «Ходи в дверь, ходи в дверь» — наказание, также дворником, озорного щенка [Чехов, Белолобый], и др. Для побоев, как более импульсивной, эмоциональногой акции, типичнее рассерженный перебор, вспоминание различных провинностей или обид с рефреном: «Вот тебе (за то, другое, третье)». Примеры: сцена избиения Листницкого Мелеховым в «Тихом Доне» («За Аксинью! За меня! Ишо тебе за Аксинью! За меня!» [1.3.24]) или Паниковского Балагановым («Кто выдумал эти гири? Кто растратил казенные деньги? Кто Бендера ругал?.. Это за твой кефир, гадюка!» [ЗТ 20]). Как видим, здесь глаголы идут уже формах не императива / запрета, а субстантивов с предлогом «за (то-то)», часто с нарастаниением эмфазы. Этот второй случай, очевидно, представлен и в наказании Бендером Воробьянинова.

21//9

— А скажите, — поспешно спросил он [незнакомец] Остапа, — здесь, в самом деле, аукцион?.. И здесь, в самом деле, продаются вещи? Замечательно!.. И, в самом деле, можно дешево купить? Высокий класс! — Манера речи Авессалома Изнуренкова, в частности, вопросы и переспрашивания: «действительно?», «в самом деле?» и т. п., — имеет аналогию в речи Розы Дартлиз «Дэвида Копперфилда» Диккенса. Ср.: «Достойный [джентльмен], значит, он в самом деле достойный?.. Ах, в самом деле? Объясните мне… Люди такой породы. Они в самом деле животные, чурбаны, существа совсем иного порядка? Мне так хотелось бы знать… Ах, это и в самом деле ваше прозвище, мистер Копперфилд?» и т. п. [гл. 20].

«Высокий класс» — ИЗК, 119. О других источниках образа Изнуренкова и его фамилии см. ДС 23//2.

21//10

Он… направился к ближайшему асфальтовому чану и вступил в деловой разговор с беспризорными. — Чаны с горячим асфальтом служили для беспризорных прибежищем от холода и ветра.

Мотив обращения к беспризорным взят из новелл Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Знаменитый сыщик нанимает уличных мальчишек («Baker Street Irregulars») для сбора информации [Знак четырех; Этюд в багровых тонах и др.]. О другом случае подстановки советского факта — беспризорничества — в общелитературный мотив, касающийся детей, см. ДС 5//2.

21//11

— Так будет со всеми, — сказал Коля детским голосом, — кто покусится… — Сцена напоминает наказание поручика Пирогова немецким ремесленником Шиллером в «Невском проспекте» Гоголя [указал А. Д. Вентцель].

21//12

Если бы старгородские заговорщики видели гиганта мысли… в эту критическую для него минуту, то, надо думать, тайный союз «Меча и орала» прекратил бы свое существование. — Ощутимая литературная отмеченность фразы выявляется параллелями. См. хотя бы: «Ах! если бы тарасконцы увидели своего великого Тартарена [страдающим от морской болезни], они пожалели бы, что заставили его поехать в путешествие» [А. Доде, Тартарен из Тараскона, II. 1]. «О, если бы другие ученые увидели теперь своего почтенного собрата в таком виде, то, конечно, они отвернулись бы из уважения к его лысине и занятиям!» [Ю. Олеша, Три толстяка (опубл. 1928), гл. 11]. В свернутом виде: «Что сказали бы в редакции, если бы увидели меня спеленутого и с этакой мордой» [журналист Берлога, заключенный происками врагов в сумасшедший дом; Большие пожары, роман 25-ти писателей, Ог 30.01.27].

21//13

Он [сосед справа] — бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. — Кологрив — уездный город на р. Унже в Костромской губернии, синоним захолустья. Из кавказских путевых очерков Тэффи: «Где-нибудь в далеком Кологриве, распивая чаи с мармеладами, вспоминаешь о Военно-Грузинской дороге и пугаешь величием своего подвига какого-нибудь знакомого бакалейщика». В 20-е гг. в советской печати еще не считалось «политически некорректным» острить по адресу отсталости деревни и провинции. Именно в этом качестве, в одном ряду с такими городами как Сычев и Красно-Кокшайск, упоминается Кологрив в одном из журнальных очерков Н. Погодина. Любопытно, что в фельетоне М. Кольцова обыватель г. Кологрива так же гордится своим положением в этом городе, как и «сосед справа» в комментируемой фразе Остапа: «Я есмь член профсоюза, старший счетовод Кологривского устатбюро [уездного статистического бюро], Аркадий Плешаков, и не допущу безответственных выступлений против безопасности эс-эс-эс-эр». [Тэффи, Горы; Н. Погодин, Пойдемте в советскую чайную, Ог 15.01.28; М. Кольцов, Вокруг света за полтинник, Ог 26.12.26.] ¹

21//14

А можно устроить дуэль на мясорубках… Пораженный противник механически превращается в котлету. — Битва с помощью кухонной утвари — мотив бурлескной и карнавальной литературы. У Ф. Рабле описывается война Пантагрюэля с Колбасами, где солдаты вооружены «вертелами, жаровнями, каминными решетками, сковородами, лопатками, противнями, рашперами, кочергами, щипцами, подвертельной посудой для стекания мясного сока, метлами, котлами, ступками, пестиками» и т. д. [Гаргантюа и Пантагрюэль, IV.41]; см. замечания М. М. Бахтина о сражении и убийстве как «телесной жатве» [в его кн.: Творчество Ф. Рабле, 225–227]. В «Королевской невесте» Гофмана оружием в борьбе со хтоническими демонами, принявшими вид овощей, служат кастрюли, сковороды, уполовники [гл. 5]. В его же «Крошке Цахесе» упоминается другая утварь в роли дуэльного оружия: «На чем же мне теперь, — шепнул Бальтазару Фабиан, — драться с этим уродцем, на паяльных ли трубках или на сапожных шилах? Не могу же я драться другим оружием, когда у меня такой ужасный противник» [гл. 3]. Мотив битвы с помощью принадлежностей кухни и пира встречается в «Метаморфозах» Овидия — в описании побоища лапифов с кентаврами [ХП.210–535].

Превращение Ипполита Матвеевича в котлету перекликается с мечтами Коли об «обширной свиной котлете», где тоже возникает мотив дуэли: «Кость из котлеты торчала, как дуэльный пистолет» [см. ДС 17//3].



Примечание к комментариям

¹ [к 21//13]. Интересно, что как у Тэффи, так и в рекламном (пропагандирующем лотерею) фельетоне М. Кольцова автор отправляет жителя захолустного Кологрива в дорогостоящее турне (соответственно на Кавказ и вокруг света). Заметим, что у М. Кольцова и в ДС гражданин Кологрива, хотя и находится в куда более шикарном месте (соответственно в Европе и Москве), сохраняет верность своему маленькому городу.

22. Людоедка Эллочка

22//1

Эллочка Щукина. — Имя героини, мечтающей походить на дочь Вандербильда, могло быть навеяно авторам современной прессой, где упоминаются блестящие женщины: внучка миллионера Элита Струн [в романе 25-ти писателей «Большие пожары», Ог 1927] и дочь немецкого миллионера Элеонора Стиннес [Ог 25.09.27].

По поводу возможного прототипа Эллочки В. Ардов сообщает: «Людоедка Эллочка написана с младшей сестры первой жены В. П. Катаева… В действительности ее звали Тамара. Это была, как бы теперь сказали, особа «стиляжьго» плана. Говорят, она жива, ей 50» [письмо к А. 3. Вулису, 1960, цит. в кн.: Вулис, Вакансии…, 213].

22//2

Вот слова, фразы и междометия, придирчиво выбранные ею из всего великого, многословного и могучего русского языка… — Неточная цитата из стихотворения в прозе И. Тургенева «Русский язык»: «…о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!» Как штамп, она употребляется у А. Аверченко с почти тем же искажением, что и в ДС: «Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка — нашего великого, разнообразного и могучего русского языка — ты не знаешь» [Бельмесов]¹. Изречение это — в том же контексте критики портящих язык — напоминает Ленин в докладе на XI съезде партии большевиков [Поли. собр. соч., т. 45: 80].

22//3

Словарь Эллочки Щукиной. — По свидетельству Л. Славина, «зародыш словаря Эллочки-людоедки, впоследствии с таким блеском развитый Ильфом и Петровым», впервые возник в одном из «импровизированных застольных скетчей» Ю. Олеши [Воспоминания о Ю. Олеше]. Впрочем, по крайней мере некоторые из эллочкиных словечек достоверно восходят к другим лицам [см. ниже, примечание 4]. Словарь Эллочки — 17 слов и выражений — целиком приведен в записной книжке Ильфа наряду с другими заготовками: «Словарь Шекспира, негра и девицы», «Члек и Собак», «Хамите, медведюля» и др. [ИЗК 61,138–140]. Эскизом к образу Эллочки можно считать рассказ Е. Петрова «Даровитая девушка» [См 35.1927; Собр. соч., т. 5; см. Вулис, И. Ильф, Е. Петров, 108–109].

Употребление модных неологизмов молодыми (пользуясь позднейшим термином) «стилягами» 20-х гг. было замечено не одними Ильфом и Петровым. Ср., например, в современном ДС романе: «Ирма говорит «что надо», «классный актер», «отвратно» и все другие слова, какие полагается говорить кинодевушке… Рассказывает похабные анекдоты или, как она называет, «похабель»» [Д. Четвериков, Бунт инженера Каринского, 23]; ср. Эллочкино: «Вы — парниша что надо», — ниже в этой главе.

В знаменитом в свое время романе Аниты Лоос «Джентльмены предпочитают блондинок» (Gentlemen Prefer Blondes, 1927) героиня, ведущая рассказ-дневник, во многом напоминает Эллочку Щукину. Правда, она не домашняя хозяйка, а молодая авантюристка, промышляющая ловлей и обиранием богатых поклонников. Но невежество в речи и бытовом поведении, страсть к дорогим побрякушкам и в особенности то, что соавторы ДС называют «словарем племени мумбо-юмбо», делают параллель между нею и героиней ДС весьма близкой. Житейская мудрость Лорелей (так зовут эту особу) сводится к небольшому списку обкатанных банальностей, ловко применяемых ею по всем поводам, например: «Есть предел почти всему», «Все в конце концов оборачивается к лучшему», «Все зависит от судьбы», «утонченный — неутонченный» (refined — unrefined), «исправившийся — неисправившийся» (reformed — unreformed), «чудесный» (devine: Paris is really devine), «полезный для образования» (educational), «быть заинтригованным» (intreeged), «знаменитый тем-то» (famous for), «рискованный» (risquay), «быть ничем — быть всем» (London is really nothing; Brains are really everything), «не иметь никакой почтительности» (to have no reverence), «иметь импульсы» (I am so full of impulses) и т. д. Как видим, язык «людоедки Эллочки» — феномен, спонтанно возникавший в 1920-е гг. в удаленных друг от друга точках культурной карты мира.

22//4

Мрак. — По мнению И. Кремлева, слово позаимствовано соавторами у А. А. Радакова — одного из главных сатириконовских художников. Радаков, сотрудничавший в советской прессе, в том числе в «Гудке», воплощавший живую связь и преемственность между традициями «Сатирикона» и кругом молодых сатириков, был колоритной личностью.


«Как сейчас слышу его любимое словцо, с помощью которого он любил выражать самые разные свои чувства. — Адово! — изрекал Радаков, увидев чей-нибудь отличный рисунок… — Адово! — ругался он, узнав от кассира, что очередной гонорар его пошел в погашение когда-то взятого аванса. Другим словцом, которым Радаков обозначал самые неожиданные свои эмоции, было слово «мрак». — Мрак! — неожиданно бросал он… только для того, чтобы выразить свое неудовольствие недостаточно холодным пивом или переваренными сосисками. В быту Алексей Александрович пользовался удивительно малым запасом слов, и в этом отношении у него было немало общего с Эллочкой из «Двенадцати стульев». Кстати, Ильф, Петров отлично знали Радакова, часто с ним встречались и, составляя несложный словарь этой своей героини, включили в него и излюбленное радаковское словцо «мрак»» [И. Кремлев, В литературном строю, 171; о Радакове см. также Кузьмин, Штрих и слово, 118–124].


Словечко «мрак» неоднократно всплывает в «Растратчиках» В. Катаева (1926): «Обследовали… город Ленинград. Полнейший, можете себе представить, мрак. Провинция!.. В деревне же, скажу я вам, абсолютный мрак…»; «То все было не настоящее, чушь, абсурд, мрак» [гл. 11]. Источником для Катаева скорей всего послужил тот же Радаков. Вероятно, последний сам пользовался речением, уже бывшим в обиходе, поскольку оно встречается уже в ранних очерках М. Булгакова: «Получался, в общем, полнейший мрак» [Столица в блокноте; опубл. в декабре 1922; Ранняя неизданная проза, 49; курсивы мои. — Ю. Щ.]. Едва ли Булгаков позаимствовал это слово у Радакова, поскольку Булгаков начал сотрудничать в «Гудке» лишь в 1923 [Чудакова, Жизнеописание М. Булгакова, 197].

У В. Набокова это словечко употребляют русские в Берлине: «Был спрос на всяческие присловицы, прибаутки, подражания подражаниям: «Не котлеты, а мрак»…» [Красавица; написано в 1934, действие, согласно авторскому указанию, около 1926].

22//5

Толстый и красивый. — Источник раскрывает А. И. Ильф в комментариях к записным книжкам своего отца: «Неожиданно удалось выяснить происхождение выражения «толстый и красивый». [Из неопубликованных мемуаров Е. Б. Окса] я узнала, что поэтесса Аделина Адалис, которую Оке называет «Музой Черного моря» и которая «считала Илю своим созданием», говорила одному своему знакомому: «Вы красивый и толстый». («Такое соединение эпитетов ей безумно нравилось», — заключает Оке)» [ИЗКД19,132].

22//6

У вас вся спина белая. (Шутка.) — Эта фраза (употребляемая чаще всего с местоимением во втором лице) в «Растратчиках» В. Катаева адресуется пьяным: «Взгляни, на что похож твой пиджак — вся спина белая!»; «…И где это ты, старый свинья, вывалялся — вся спина белая» [гл. 4 и 8]. В более общем смысле — эпитет недотепы, ср. у современной писательницы: «У тебя шнурок развязался и спина белая» [Н. Толстая, Вид из окна]. Указание кому-то на его выпачканную спину (след падения и т. п.) встречается уже у Гоголя: «Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи! где так изволил засалиться?» [Коробочка — Чичикову].

22//7

Она принесла с собой морозное дыхание января и французский журнал мод. — Поэтический штамп, ср.: Принесла мне с собою ты свежесть полей / И цветов благовонных лобзанья [А. А. Голенищев-Кутузов, Не смолкай, говори…] и др. В какой-то мере здесь слышится и отголосок Блока (Она пришла с мороза… Она немедленно уронила на пол / Толстый том художественного журнала...).

22//8

Сверкающая фотография изображала дочь американского миллиардера Вандербильда в вечернем платье… Это решило все. — Соревнование жены совслужащего с дочерью миллиардера — сатирическое отображение некоторых актуальных явлений в нэпманском быту, но, возможно, даже смягченное в сравнении с реальностью. В очерке Н. Погодина «Я живу недалеко…» (по времени публикации совпадающем с данной главой ДС), можно встретить зарисовки советских дам, в общем однотипных с Эллочкой Щукиной и Фимой Собак (хотя из несколько более обеспеченного слоя: жены спецов и нэпманов), готовых пойти гораздо дальше их в своей погоне за мировой модой:


«Весь смысл жизни для них в дорогом наряде. Им нужно иметь всегда модные боты и модную шляпу, хорошие духи, настоящий заграничный кармин, заграничные чулки, модную шаль, модные туфли, красную сумку, складную серебряную пудреницу фирмы Коти, им нужно посещать институт красоты, блеклые ресницы превращать в жгуче-черные, массировать лицо, завиваться у парикмахера…
Они — матери, жены, сестры, и больше того: они — женщины, получившие права и обязанности в общественном строительстве, они — гражданки нашей страны…
Но муж получает «только» 300 рублей [муж Эллочки получает 200. — Ю. Щ.]… а она хочет котик, темный, как ночь тропиков, французский котик, зеленое шелковое платье…
В антракте концерта в Колонном зале я слышал разговор двух женщин. Они… грустили вслух о том, как невыносимо теперь жить, как все дорого.
Одна из них… после длинных жалоб совсем обычно сказала: — Поневоле пойдешь…
Другая расхохоталась.
Пойти продаваться на улицу, очевидно, для этой нарядной женщины не страшно, не низко.
И женщины типа «куколок», женщины, которые доводят до скамьи подсудимых своих близких… торгуют собой, выходят в пассаж, в кафе.
Они медленно бредут от витрины к витрине, они идут из пролета в пролет с лицами благопристойными, строгими, гордыми. И вдруг кто-то из них, проходя мимо вас, скажет: — Я живу недалеко…
Никто этого не заметит. Она будет вынимать зеркальце из светлой сумочки, она невзначай пройдет рядом с вами: — Тридцать рублей.
Тридцать рублей — это две коробки пудры Коти, тридцать рублей — это три пары настоящих заграничных чулок, модная шляпа… Сейчас же можно купить» [Ог 17.04.28].


22//9

Утро другого дня застало Эллочку в парикмахерской. — Клише из повествований о путешествиях. Ср.: «Утро застало Оленина на третьей станции» [Л. Н. Толстой, Казаки]; «Наступивший день застал их все еще в пути» [Диккенс, Лавка древностей, начало гл. 70];

«Рассвет застал нас в бездонном ущелье»; «Заря третьего дня захватила нас на голом склоне» [Р. Л. Стивенсон, Похищенный, гл. 20, 24] и т. п.

22//10

— Вот что, — сказал он [Эрнест Павлович] наконец, — так жить нельзя. — Как заметил К. В. Душенко (в письме к комментатору от 19.12.2003), «не исключено, что в конце 20-х гг. эта фраза все еще ассоциировалась с популярным в 1900–1910 гг. политическим лозунгом «Так жить нельзя» (или «Так дольше жить нельзя»). Обе формы восходят к статье А. А. Голенищева-Кутузова «Так жить нельзя» («СПБ ведомости», 9 дек. 1884). Статья заканчивалась стихотворением «Так жить нельзя! В разумности притворной…», со строкой «Нет, други, нет, — так дольше жить нельзя» ². Стихотворение стало романсом «Нас держит власть победного обмана» (муз. П. Н. Ренчинского)». Душенко приводит ряд примеров цитации фразы «Так жить нельзя» из публицистики 1904–1919 гг. [см. его Универсальный цитатник политика и журналиста, М.: Эксмо, 2003, 734].

22//11

Оживленная беседа затянулась далеко за полночь. — Клише литературного происхождения, ср.: «Однажды… мы засиделись у майора С. очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен» [Лермонтов, Фаталист]. Происхождение фразы «Дружеская беседа затянулась далеко за полночь» раскрывает Н. Д. Телешов, вспоминая о юбилее Н. Н. Златовратского в 1891 и о его отражении подцензурной прессой:


«Многочисленные ораторы, приветствуя юбиляра и характеризуя его эпоху, невольно взвинчивали и поджигали один другого, и речи все светлее и свободнее раздавались почти до утра, захватывая внимание и сердца слушателей. Но обо всем этом… в газетах было скромно сообщено на другой день только то, что «дружеская беседа собравшихся затянулась далеко за полночь». Фраза эта с той поры стала крылатой и вошла в обиход, когда по цензурным условиям нельзя было печатать о том, что действительно говорилось и что делалось в каком-либо общественном собрании» [Телешов, Записки писателя, 124–125, цит. в кн.: Н. Ашукин, М. Ашукина, Крылатые слова, 199].


По свидетельству Ашукиных, фраза употреблялась и без намека на запретные темы дня; Ильф и Петров могли встречать ее в «Сатириконе» [Волчьи ягоды, НС 39.1915: 10]. Ср. также: «Дружеская беседа русской эмиграции затянулась далеко за полночь» [Дон-Аминадо, Квартирология (1926), в его кн.: Наша маленькая жизнь, 437]. «Собрание затянулось далеко за полночь» [К. Вагинов, Труды и дни Свистонова (1929), гл. 4].

22//12

— Прибавить надо, — сказал мальчик по-извозчичьи. — От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина — Ср. запись речи извозчиков у Б. П. Иванова: «Перевезли аккуратно, прибавить бы надо, господин!» [Е. Иванов, Меткое московское слово, 188]. «Извозчик… печально пробормотал: — Надбавить надобно двугривенный» [И. Эренбург, В Проточном переулке, гл. 8]. В эту эпоху заката извозчичьего дела популярным юмористическим приемом было применение извозчичьей терминологии и культуры к самым различным сферам жизни; см. сводку в ЗТ 13//23.

От мертвого осла уши— см. ДС 12//5.

Саркастическое упоминание Пушкина обычно служит упреком кому-то, кто пытается сложить со своих плеч, переадресовать другим ту или иную ответственность, задолженность и т. п. Согласно упреку, уклоняющийся рассчитывает-де, что за него эту обязанность исполнит «Пушкин». Ср. уМ. Булгакова: «Никанор Иванович… совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по несколько раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» или: «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?», «Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?»» [Мастер и Маргарита, гл. 15]. Отсылая беспризорника за добавочной платой к Пушкину, Бендер употребляет имя поэта в том же смысле «фигуры, заведомо непричастной к текущему делу и неспособной выполнить требуемое». Данный смысл мог выражаться и иначе; ср. пообедал «за счет доходов аглицкого короля» [Н. Гоголь, Ревизор].

Как полагает Е. Г. Рабинович, фразеологизмы с подобным употреблением имени великого человека часто возникают в городах, где есть памятник данному лицу [см. Е. Г. Рабинович, Риторика повседневности, СПб., 2000. С. 123–131].

22//13

…Остап обещал подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, якобы привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана. — Возможно, имеется в виду Файзулла Ходжаев [см. ЗТ 2//9, сноску 1]. Из фельетонов тех лет известно, между прочим, что его имя использовалось жуликами и самозванцами.

Выделка шелка из коконов — частая тема в массовой печати тех лет, популяризирующей успехи среднеазиатских республик. Очеркисты пишут о коконе с восхищением, как о чуде природы [см.: М. Шкапская, Полет моего шарфа, Ог 16.12.28; Татьяна Резаль, Шелк, КП 06.1928; М. Рославлев, Институт шелка, КП 47.1929, и мн. др.]. Шелковичные коконы привлекают красивой расцветкой — белой, кремовой, голубой, розовой. «Кокон — будущее великолепие тугих тканей, пестрых одеял, цветистых халатов и летающих ферганских шарфов» [М. Шкапская]. «Коконы. Груда маленьких, изящных мумий, так тщательно упакованных природой. Зеленые, белые и желтые… Неужели это то, что станет шелковым полотном, чесучей, крепдешином или бакинским урпеком?» [Т. Резаль]. Коконы подлежат машинной размотке и не могли бы помочь Эллочке Щукиной в ее соревновании с дочкой миллиардера.

Летом 1927 газеты сообщали об успехах коконозаготовительной кампании в Узбекской ССР [Богатый урожай коконов в Фергане, Пр 11.06.27].

22//14

…Сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду… — Выражение «(как) в лучших домах», известное с довоенных времен (ср.: «В гостиной хозяйки висела васнецовская «Птица-Гамаюн», превосходные вышивки Поленовой-Якунчиковой, и все было «как в лучших домах»» [Горький, Портреты, 281]), входило в юмористический лексикон гудковского круга. Оно не раз встречается у В. Катаева: «Как в лучших республиканских домах-с». «Помилуйте, все как в лучших домах!» [Тихая оппозиция; Берлин веселится (1925–1927)].

Остап данной фразой подлаживается под разговоры типа «Сейчас в Европе…», типичные для нэпманских и вообще гоняющихся за последним криком моды кругов. См. ранее в романе: «В Берлине есть очень странный обычай…» [Бендер, ДС 14]; «Кажется, будут носить длинное и широкое…» [Фима Собак, ДС 22] и т. д. В. Ардову принадлежит юмореска «Сейчас за границей…», где из таких фраз целиком состоит беседа в «приличном обществе, т. е. таком, где у дам чулки были такого цвета, будто их совсем не было, а у мужчин на ушах лежали, точно оглобли, концы роговых очков» (о модных очках в период действия романа см. ДС 13//19).


«За границей сейчас только такие [носки] носят. — Как раз сейчас, — сказала дама, — за границей носят не такие носки, а светло-темно-бежевые в никакую клетку… — Шляпы теперь не зеленые, а исключительно рыжие, и к ним носят фильдекосовые перчатки. — Положим, сейчас как раз перчатки не фильдекосовые, а фильдеперсовые с кокосовыми пуговицами. — Уже не с кокосовыми, а с перламутровыми. Теперь вообще перламутр… — За границей сейчас танцуют только чарльстон. Так… — За границей танцуют блюс-блек-ботом…» и т. д. [Ог 07.02.1929].




Примечания к комментариям

¹ [к 22//2]. Популярному изречению И. Тургенева почему-то не везет с точной цитацией. В 1943 была издана юбилейная почтовая марка, на которой оно также приводилось с ошибкой («справедливый» вместо «правдивый»; марка была изъята из советских каталогов и является редкостью).

² [к 22//10]. Любопытно, что в другом месте этой главы есть созвучие с другим стихотворением того же сравнительно малоизвестного поэта [см. выше, примечание 7].

23. Авессалом Владимирович Изнуренков

23//1

Авессалом Изнуренков. — Фамилия, возможно, взята из рассказа В. Инбер «Текстиль-мечта», где фигурирует студент Дмитрий Изнуренков [в ее кн.: Соловей и роза]. У Чехова есть персонаж по фамилии Измученков [Сельские эскулапы]. Отдельные черты Изнуренкова восходят, видимо, к Диккенсу; о диккенсовских чертах в его речи см. ДС 21//9. Часто постигающая его неприятность — опись имущества за долги — не раз случается с м-ром Скимполом в «Холодном доме». Она роднит его также с реальным лицом — Ю. Олешей, у которого, если верить полубеллетристическим мемуарам В. Катаева, не раз грозили увезти и наконец увезли, как и у Изнуренкова, прокатное пианино [Алмазный мой венец; параллель Изнуренкова с Олешей подсказана А. Тумаркиной].

Чаще других среди живых прототипов Изнуренкова упоминается гудковский сотрудник М. Глушков, о котором рассказывает С. Гехт:


«Прототипом одного из персонажей романов Ильфа и Петрова, остроумца Изнуренкова, был М. Глушков. Ильф и Петров назвали его… неизвестным гением, который «выпускал не меньше 60-ти первоклассных острот в месяц». Они с улыбкой повторялись всеми, но Глушков, неизвестный людям и тогда, едва ли вспомнится кому-нибудь теперь. Едва ли разыщет кто-нибудь тысячи его острот, делавших славу журналам и привлекавших читателей. Остроты ведь были не подписаны.
Ильф всегда был рад шумному, доброму Глушкову, который был очень доволен образом Изнуренкова и даже поцеловал за это Ильфа в плечо» [Семь ступеней // Воспоминания об Ильфе и Петрове].
Несколько деталей к портрету Глушкова, с непонятной неприязнью, добавляет И. Кремлев:
«В 20-х годах в редакциях московских сатирических журналов был хорошо известен «темист» Глушков, изнуренный, болезненного вида человек лет 30-ти, ничем другим, кроме выдумывания тем и остроумных подписей под рисунками, не занимавшийся. Страсть к азартным карточным играм одолевала его и отпускала порой лишь для игры… на бегах. За карточным столом он оставлял все, что зарабатывал… Конечно, у него был совершенно особый склад ума и бесспорный талант, но совершенно пустой, такой, какими бывают великолепные с виду, но никуда не годные орехи…» [В литературном строю, 197].
Другая известная современница, к ее чести, отзывается о Глушкове более благожелательно:
«Знаменитый «темач» Глушков показывает соседям [в редакции «Чудака»] список последних сочиненных им тем для рисунков. (Это был великий выдумщик, его темы всегда принимались и безошибочно попадали на страницы журнала)» [Р. Зеленая, Разрозненные страницы, 50].


По словам еще одной мемуаристки [Н. Гордон, в кн.: М. Кольцов, каким он был], «основным занятием [Глушкова] кроме работы в «Чудаке» были бега и карты, кошечки, котики и женщины» — интересы, явно отразившиеся в ДС 23 и 26, где фигурируют и «котик», и несколько разных девушек. Изнуренков напоминает Глушкова и своей подвижностью — по словам Л. Никулина, знаменитый темист «возникал, как маленький чертик» [там же]. Глушкову, между прочим, принадлежит фраза «Ключ от квартиры, где деньги лежат», с которой началась литературная жизнь Остапа Бендера [см. ДС 5//3]. Остроумие этого прототипа Изнуренкова сослужило ему дурную службу: за одну из своих острот он был в 1936 арестован и провел в ссылке двадцать лет. Михаил Глушков умер в 1958 [сообщено в примечаниях А. И. Ильф к ИЗК, 63].

23//2

Не мучьте младенцев. — См. ДС 25//7.

23//3

Шаляпин пел. Горький писал большой роман. Капабланка готовился к матчу с Алехиным. Мельников рвал рекорды. Ассириец [на углу Тверской и Камергерского, т. е. нынешнего Проезда Художественного театра] доводил штиблеты граждан до солнечного блеска. Авессалом Изнуренков — острил. — Упоминаются некоторые из злободневных тем, имен и черт советского культурного пейзажа лета 1927.

По поводу Ф. И. Шаляпина стоит заметить, что соавторы отзываются о знаменитом певце в сочувственном духе в то самое время, когда в советской печати велась против него враждебная кампания, — см. хотя бы фельетон М. Кольцова «Широкая натура» или стихи В. Маяковского «Господин «народный артист»» [Пр 02.07.27 и Комсомольская правда 02.06.27]. Шаляпину вменялась в вину денежная помощь белоэмигрантам, слухи о которой (самим артистом опровергавшиеся) вызывали особое негодование в атмосфере разогревавшихся антиэмигрантских настроений [см. ДС 5//22]. Летом 1927, незадолго до начала соавторами работы над романом, Шаляпин был лишен звания народного артиста республики. В период написания ДС это событие было сенсацией советской прессы. См. саркастические отклики на эту акцию в эмигрантской печати, например, в фельетонах Дона-Аминадо «Без заглавия» и «Шаляпин».

Во многих упоминаниях Шаляпина советской литературой и журналистикой тех месяцев проявляется характерно советское двоемыслие и двухголосие, глухо отдающее должное шаляпинскому гению и престижу под завесой иронической, глумливой фразеологии. См. хотя бы воспоминания о последних концертах артиста в Москве в повести А. Аросева «Две республики» [НМ 10.1927] или заметку с цитатами из заграничного интервью с Шаляпиным о его планах — цитатами дословными, с верным тайным расчетом на интерес и симпатию читателя к любимому артисту, но не без перестраховочно-снижающих комментариев автора заметки [См 03.1928]. Как можно видеть, соавторы в своей ссылке на Шаляпина не считают нужным прибегать к подобного рода double-talk («двоеречию»).

Вопрос огоньковской «Викторины»: «49. Какой народный артист лишен своего звания и за что?» Ответ: «Шаляпин, за содействие белогвардейским организациям» [Ог 26.02.28].

М. Горький печатал с июня 1927 в «Правде» и «Огоньке» отрывки из «Жизни Клима Самгина» («Сорок лет»). Как и Шаляпин, он жил за границей, но, в отличие от артиста, пользовался симпатиями советских официальных кругов и средств информации. М. Горький и Шаляпин противопоставлялись друг другу в 20-е гг. как «два типа славы» [Л. Кассиль, Собр. соч., т. 1:544]; как мы видим, и это политически корректное сопоставление соавторами проигнорировано (обе знаменитости упоминаются в уравнивающем тоне).

Матч на первенство мира по шахматам между X. Р. Капабланкой и А. А. Алехиным (еще одним гениальным русским на Западе) состоялся в Буэнос-Айресе в сентябре 1927 и принес победу Алехину; см. восторженный отклик Дона-Аминадо [Наша маленькая жизнь, 248]. Вопрос огоньковской «Викторины»: «3. Сколько партий сыграл Алехин в матче с Капабланкой на мировое первенство?» Ответ: «34» [Ог 04. 03.28].

Еще одним часто поминаемым эмигрантом из той же «обоймы» политически двусмысленных знаменитостей был И. Е. Репин (здесь не названный).

Мельников Я. Ф. (1896–1960) — чемпион России, СССР и Европы по скоростному бегу на коньках.

Ассирийцы, точнее, айсоры — семитская этническая группа, представители которой в городах России промышляли чисткой сапог ¹.

Зачем понадобилось соавторам собирать в одном отступлении столь мощную батарею прославленных русско-европейских имен, и более того — в чем смысл сопоставления этих знаменитых соотечественников с маленьким безвестным «темистом» из советской газеты? Думается, что здесь затрагивается тема, близкая к дилемме Кавалерова в одновременной с ДС «Зависти» Юрия Олеши. Герой ее, как известно, с горечью отметал обезличенность труда в советской республике, предпочитая ей западный идеал индивидуальных достижений, «славы-для-себя». Авессалом Изнуренков справедливо сетует на анонимность своего виртуозного труда, на безвозмездное растворение своего таланта в продукции коллектива. Созвездие имен, с которым он сравнивается, напоминает о том, какого успеха могут достигать соотечественники творческого склада в иной социальной системе. Впрочем, преувеличенность шаржа (а также введение для отвода глаз советской знаменитости — конькобежца Мельникова — и московского чистилыцика-ассирийца) сглаживают остроту вопроса, переводя пронзительную кавалеровскую ситуацию в чисто юмористический ключ.

23//4

Он уязвлял своими остротами… граждан, не желавших снижать цены… — Кампания за снижение государственных и кооперативных цен была одной из злободневных тем весной 1927. На нее откликались Маяковский — в поэме «Хорошо!» (Лампы сияют, «Цены снижены»…) и в ряде стихотворений [Маленькая цена с пушистым хвостом, Негритоска Петрова, Поли. собр. соч., т. 8], Демьян Бедный и множество других. Юмористические страницы периодики захлестнула волна шуток, эссе, карикатур и каламбуров на эту горячую тему; ей посвящались специальные номера журналов [например, «ценный» номер Бе 19.1927]. Приведем несколько примеров из безбрежного моря острот о снижении цен, которые могли бы быть сочинены Изнуренковым:


«В снижении цен нет ничего унизительного» [Сверхштатные мысли, Бу 14.1927].
«Весна и кооператор. — Чорт возьми! Весна кругом — солнышко все выше, воды все прибывают, день — и тот прибавляется, а ты все снижай да снижай…» [рис. Ю. Ганфа; См 13.1927].
«Вокруг снижения. — Товарищ заведующий, у нас потолок в углу протекает. Сахар весь подмок. — Подмок? Ничего! Все равно на него завтра цены снижать» [КН 24.1927].
«— Так вы говорите — у нас ситцу больше нет? — Нет! — И маркизету нет? — Вчера последний продали. — Тогда так и пишите: «На ситец и маркизет цены значительно снижены»» [там же].
«Не в его стиле. [К 1 июня цены должны быть понижены на 10 процентов.] Госкоопторговец: — Не нравится мне этот новый стиль! То ли дело по старому: 1 июня было бы на две недели позже!» [рис. Д. М., Кр 18.1927].
«В ночь на 1 июня (драма кооператора). Он: — Ах! Если бы эта ночь никогда не кончалась! Она: — Неужели ты так меня любишь? Он: — Нет. Но я цены не люблю снижать. А завтра — срок» [рис. Ю. Ганфа, Кр 21.1927].
«Зима! Крестьянин, торжествуя, / На дровнях обновляет путь. /Лошадка, цен снижены чуя, / Плетется рысью как-нибудь» [Стихи Пушкина, идеологически выдержанные Савелием Октябревым, Кр 38.1927].
«Деревенский кооператив с принудительным ассортиментом: Янтарь на трубках Цареграда, / Фарфор и бронза на столе… [далее по Пушкину] — и на все цены снижены на 5 процентов!» [Савелий Октябрев в Кр 16.1927].
Мы все в кооп пойдем / На торгсраженье, / И как один умрем / За цен сниженье [Кампания, Пу 23.1927] — переиначенная песня, о которой см. ДС 5//20.


23//5

Из такой чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора. — Из пушкинского «Анчара»: В пустыне чахлой и скупой… Источник по ассоциации сообщает ауру ядовитости изнуренковским остротам [Вентцель, Комм, к Комм., 103–104].

23//6

Ипполит Матвеевич покорно отпустил стул и пролепетал: — Простите, недоразумение, служба такая. — «Служба такая» — формула извинения должностного лица невысокого ранга (например, судебного исполнителя) в ответ на жалобы клиента; у Чехова в сходной ситуации оправдывается кондуктор перед пассажиром: «Сами знаете, служба моя этого требует…» [Ну, публика!].

23//7

«А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда…» — Популярная песенка 10-х гг. о девице, неизменно улыбавшейся, несмотря на ужасающие превратности судьбы, например: И с двадцать третьего этажа / Ее бросают под мотор… / Автомобиль того и ждал, / Бедняжку мигом распластал… Припевом после каждого приключения было: А поутру она вновь улыбалась / Перед окошком своим, как всегда, / Ее рука с цветком изгибалась, / И вновь лилась из лейки вода. Песенка исполнялась в кабаре, в том числе в театре «Летучая мышь» Никиты Валиева, который включал ее и в собственный конферанс [Пяст, Встречи, 199–200; А. Н. Толстой, Егор Абозов, 568; Краснянский, Встречи в пути, 84; Сахарова, Комм. — ДС, 445].

23//8

Дверь прищелкнула медным язычком американского замка и затворилась. — Приключение Щукина — пример известного положения, когда некто, вытолкнутый в неподобающем виде на открытое место, безуспешно пытается спрятаться. Встречается у Боккаччо («Декамерон» VII.4) и у Мольера («Жорж Данден»): оба раза речь идет о ревнивце, которого жена обманом выслала на улицу, не пускает обратно и публично стыдит. В «Пиквикском клубе» [гл. 36] м-р Уинкль выходит из гостиницы на улицу в дезабилье, чтобы отворить дверь, та захлопывается, бедняга мечется перед портшезом дамы на виду у ее свирепого мужа. В «Крошке Доррит» [1.29] служанка Эффери в грозу и дождь оказывается за дверью, не может войти, и оказавшаяся рядом темная личность Риго — подобно Бендеру в сцене с инженером! — применяет «профессиональные» приемы, чтобы впустить страдалицу в дом. На сходном приключении строится завязка романа Марка Твена «Принц и нищий»: принца, вышедшего за ворота дворца, стража не пускает назад, так как на нем лохмотья нищего. В более широком плане сюда относятся мотив одежды, украденной у купающегося (ср. «Роман с контрабасом» Чехова), а также сказочное превращение героя в животное — уязвимое, беззащитное, лишенное прав: осла, птицу, мышь, насекомое и т. п.

23//9

Его фигура осветилась разноцветными ромбами и квадратами окна. Он стал похож на Арлекина, подслушивающего разговор Коломбины с Паяцем. — Девятиэтажный дом, где временно живет инженер Щукин, несомненно, принадлежит к числу солидных зданий «модерн» и «бель эпок», построенных в Москве в первые пятнадцать лет XX в., имевших просторные, хорошо освещенные лестничные клетки с лепными украшениями на стенах и витражами на площадках. Об этом говорит и упоминание о дворнике, живущем в «парадном, под лестницей» (обычное расположение квартиры дворника или швейцара в таких домах), и американские замки на дверях.

Соавторы, видимо, имеют в виду оперу Р. Леонкавалло «Паяцы», однако неточно передают ситуацию: в опере Паяц застигает Коломбину с соперником (Арлекином). То же — в «Балаганчике» Блока, где Пьеро подслушивает разговор Коломбины и Арлекина. Впрочем, в других спектаклях на эту тему роли могли меняться: ревнивым обманутым мужем был Арлекин, а его соперником — Пьеро, как, например, в сценке «Свидание» Бураковского и Голибкена, ставившейся до революции в некоторых эстрадных театрах [см.: Тихвинская, Кабаре и театры миниатюр, 309].

23//10