Я попыталась улыбнуться.

– Я очень привязалась к Эйлсе и к детям, в особенности, к Максу. Я хочу ей помочь.

– Мне кажется, что у тебя и без нее забот достаточно.

– Например? – И тогда я заметила, какая у него тонкая верхняя губа. – Какие у меня заботы?

Фред не ответил, только скривил рот. Его глаза были полны боли и доброты.

– Люди используют тебя, – сказал он.

– Никто меня не использует, – ответила я.



Он ревнует, сказала я себе, когда возвращалась в переполненном душном метро домой. Наши отношения основывались на удобной лжи. Фред говорил, что не хочет видеть меня одинокой, но его устраивало думать обо мне, как о зависимой, грустной и незначительной. Что ж, все изменилось. Люди двигаются по жизни дальше. Может, я устала от Фреда, может, он мне надоел. Может, для нас будет лучше какое-то время не видеться.

Глава 15

Цикл книг «Ласточки и амазонки»: неполная серия (не хватает «Голубиной почты»). Издательство «Джонатан Кейп». В переплетах из зеленой ткани, некоторые – в иллюстрированной суперобложке. 1937–57 гг.
Suspended animation, сущ. – анабиоз: временное прекращение большинства жизненно важных функций организма, без фактической смерти, как в случае дремлющих семян или впадающих в зимнюю спячку животных.
Эйлса говорит, что из-за меня работа по дому прекратилась. Это неправда. Я только один-единственный раз преградила ей путь – когда она хотела забрать книги Артура Рэнсома[35]. Нет, возможно, она не хочет в этом признаваться, но ей просто наскучило.

Все происходило постепенно. Оглядываясь назад, я могу с уверенностью это утверждать. Ее визиты уже прекратились, хотя именно на той неделе я поняла, что все кончено.

Стены ужасно давят, когда ждешь. Во вторник Эйлса прислала мне сообщение, спрашивая, буду ли я дома. Я ответила: «Да, целый день!» – хотя без какой-либо конкретики. Она написала: «Хорошо. Заскочу», – и это тоже было неопределенно. Вначале я не придала этому значения. Я работала над словом clever (умный, ловкий, искусный, способный, даровитый) – очень интересным, колоритным коротеньким словом, которое поразительно поздно пришло в наш язык. Оно упоминается в 1682 году Томасом Брауном[36], как специфическое для Восточной Англии, вероятно, связанное со словом clivers из среднеанглийского, которое означало «когтистые лапы, когти, тиски» (и таким образом на выражение clever devil («хитрый черт») можно посмотреть совсем в другом свете). Обычно такая работа меня увлекала, но часто бывало, что если в дело вступала Эйлса, я уже не могла сосредоточиться.

Я ждала весь день. Я не очень верю в интуицию, но именно с этим днем у меня ассоциируется нарастающее чувство страха, глубокая тревога, копошащаяся и грызущая в грудной клетке. Я решила для себя, что не буду ей ничего говорить про Тома, – пришла к выводу, что тут Фред прав, – но мне требовалось увидеть Эйлсу, чтобы убедиться, что это верное решение. Пока я ее ждала, чувствовала себя бесполезной. Сжимала кулаки, хрустела пальцами. Казалось, что дом мне отвечает – протекающий и гниющий, я чувствовала какую-то неприятную сладость в горле. Гора пластиковых пакетов, собранных за прошлую неделю, ожила на жаре – они слегка шевелились и перемещались. Когда я подвинула стакан для пишущих принадлежностей, из-под него вылезла двухвостка. Моди скребла лапами, стараясь что-то достать из-под дивана. Мне показалось, что за стеной послышался топот.

Я достала ключ из жестяной банки, в которую его спрятала, и отправилась наверх в комнату Фейт. Замком давно не пользовались, ключ заскрежетал и застрял. Я подергала дверь, и наконец, мне все-таки удалось повернуть ключ до конца, замок щелкнул. Я увидела несколько сантиметров отклеившихся обоев, а потом дверь зацепилась за складку ковра. Я толкнула ее сильнее, но она не сдвинулась. Мне пришлось бы опуститься на колени и просунуть руку, чтобы расправить ковер. Секунду я раздумывала, потом закрыла дверь, заперла и опустила ключ в карман.

Мамина комната все еще была забита до отказа. На туалетном столике лежали разнообразные побрякушки, клетчатый халат висел на крючке на двери, на подушке лежала теплая ночная рубашка кремового цвета. На полках многочисленные безделушки, целая армия детских игрушек, горы брошенных вещей. Я взяла в руки пыльного льва и заметила на нем длинный светлый волос, который запутался в искусственном мехе, – тонкая нить длиной в сорок сантиметров, вроде бы хрупкая, но сохранившаяся, несмотря на все прошедшие годы. На волос упал солнечный луч, и он словно засиял у меня в руке. У меня снова сжалось сердце от одиночества и отчаяния.

Дело близилось к пяти вечера, когда позвонили в дверь. Часы томительного ожидания тут же были забыты. С неприличной поспешностью я бросилась открывать.

На пороге стоял Том. Его волосы были растрепаны, а на щеке виднелась царапина. Он уже собирался развернуться и уйти.

– Передайте Эйлсе, что я дома, – попросил он. – Заехал всего на полчаса, и нам нужно поговорить. Вечером меня опять не будет – встреча с клиентом.

– Эйлсы здесь нет.

Он медленно повернулся, пока не оказался лицом к лицу со мной. Осторожно потер царапину на щеке.

– Мне казалось, что она собиралась провести у вас весь день. Я думал, что ей, наконец, удалось добраться до источника этого отвратительного запаха.

Лицо у него было серым и усталым, и даже немного жалким. На секунду я даже ему посочувствовала, но потом вспомнила его пьяные объятья с Далилой и расплавила плечи.

– Ее здесь нет, – повторила я.

Секунду-другую он стоял с полузакрытыми глазами. Потом кивнул.

– Хорошо. Да. Ну что ж. – Он поднял обе руки к голове, расставив локти в стороны. У меня создалось впечатление, что ему хотелось занять как можно больше места. – Но послушайте, с меня хватит. Так больше не может продолжаться. – Он развел руками так, словно в них раздувался шар. – Эта вонь. Она проникает сквозь стены. – Он сморщился в отвращении. – Я попытался найти объяснения. Думаю, что это сухая гниль – гниение дерева из-за грибка.

Я хотела закрыть дверь. Том сделал шаг вперед.

– Вам стало хуже, а не лучше, – заявил он. – Вы больны. Все усилия Эйлсы ни к чему не привели. Я о том… Что это? – Он показал пальцем и стал говорить громче: – Откуда это? Что это?

Я не ответила.

Кстати, это была барабанная сушилка для одежды, которую я нашла у железной дороги, когда возвращалась после встречи с Фредом.

– Пустите меня в дом. – Он сделал еще один шаг ко мне, возвышаясь на крыльце. – Я хочу посмотреть, что происходит.

– Нет.

– Я подам на вас жалобу в муниципалитет. Я добьюсь вашего выселения, если другого способа нет. Вы представляете опасность для общества.

Я дрожала, но мне удалось закрыть дверь и навалиться на нее всем весом.

– Последний шанс, – сказал Том.



В тот вечер я прислушивалась еще более внимательно. Доносились лишь шорохи. Кто-то играл на пианино (Беа?). Дверь захлопнули слишком громко (Мелисса?). Тихие голоса Тома и Эйлсы. По большей части, мертвая тишина, прерываемая только звуками отодвигаемых стульев в кухне, звоном посуды и чьим-то редким покашливанием.

Я была уверена, что на следующее утро раздвину занавески и увижу, как на меня смотрит клерк из муниципалитета. Может, бледное лицо луноликого Адриана.

Вместо этого я услышала постукивание, равномерное и настойчивое, словно кто-то очень легкими ударами забивал гвоздь. Тогда я взяла стакан, чтобы лучше слышать, и прижала его к стене в маминой комнате. Я поняла, что они занимаются сексом. Мужчина издавал напоминающие хрюканье звуки, женщина вскрикивала, громкость звуков нарастала. Значит, у них возобновились отношения. Но как это ужасно для нее, как унизительно после всего того, что я видела. После того, как он себя вел. Я отодвинулась от стены и со стыдом и смущением отбросила стакан в сторону.

Через несколько часов Эйлса прислала мне сообщение: «Простите за вчерашнее. Задержалась». Естественно, я ответила как ни в чем не бывало: «Ничего страшного». Она прислала следующее: «Придется отменить сегодняшнее занятие с Максом. Простите, что так поздно сообщаю. Конец семестра. Сумасшедший дом».

С моей стороны это было глупо, но я расстроилась. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и придумать ответ. В конце концов, я написала ей: «Нет проблем!» – и еще поставила «х» в конце.

После обеда, чтобы чем-то себя занять, я взяла Моди и поехала на автобусе в Клэпхем за новым картриджем для принтера. Обратно решила пройтись пешком. Было тепло, и в парке собралось много народа. Тут одновременно можно было увидеть картины и в стиле Брейгеля[37], и в стиле Ричарда Скарри[38]: маленькие дети носились на самокатах, лазили по деревьям, мешанина из мячей, собак и бутербродов. Неяркий свет: небо скорее белое, а не голубое. Листья над головой висели безжизненно, собирались завянуть и опасть, трава высохла, став бледно-оливкового цвета.

Я проходила мимо фургона с мороженым, от работающего двигателя которого шли горячие потоки воздуха, и внезапно, услышала, как меня зовут по имени:

– Верити! Идите сюда!

Вначале я подумала, что у меня галлюцинации. Всегда удивительно встретить человека, о котором как раз думал. Но под деревьями, между тропинкой и прудом, и правда стояла на коленях и махала рукой Эйлса.

Я чувствовала себя неловко по нескольким причинам, но все же пошла в ее сторону.

– Верити! – воскликнула Эйлса, радостно улыбаясь. – Я так и подумала, что это вы.

С ней вместе расположились семь или восемь других женщин. Я узнала Далилу, Триш и мамочку Софи с невидимыми брекетами, и еще нескольких с вечеринки. Они смотрели на меня, молчаливые, но улыбающиеся, этакий кордебалет из дам лет сорока с небольшим. Далила откинулась на локти, подставив лицо солнцу. Но в основном я помню много ног в белых джинсах и неподходящей обуви. Блондинка с неправильным прикусом – Сьюзи? – была в бледно-розовой блузке, в стиле, скажем «доярки».

– У нас был день спорта, – сообщила мне Эйлса, рукой прикрывая глаза от солнца. – Именно поэтому я все и отменила. Простите! Присоединяйтесь к нам!

Она все еще улыбалась, но в том, как она говорила, было что-то натянутое. Фальшивая радость.

– Очень мило с вашей стороны, – сказала я, пристегивая поводок к ошейнику Моди, – но у меня много работы. На самом деле я тороплюсь. Мне надо было кое-что распечатать, а чернила в картридже закончились. – Я помахала пакетом в подтверждении своих слов.

– Ой, присядьте ненадолго. – Эйлса похлопала по месту рядом с собой, словно разговаривала с маленьким ребенком. – Я же вас не видела с самой вечеринки. Присядьте хотя бы на пять минут.

Я колебалась. Я так беспокоилась из-за нее, и вот она сейчас здесь. Мамочка Софи улыбалась, оскалив зубы, солнце придавало молочный оттенок ее невидимым брекетам. Я вспомнила мелочную злобу скучающих женщин в пабе. Далила, как я заметила, даже не обратила внимания на мое появление. Эйлсе было некомфортно с этими женщинами. Я снова почувствовала, что хочу ей только добра. Я же ее окрыляю – она сама мне это сказала. Моральная поддержка была меньшим, что я могла ей дать.

Эйлса немного подвинулась, и я втиснулась в освободившееся место, прижав подбородок к коленям, чтобы занимать как можно меньше места. Моди легла в траву рядом со мной, а я, удостоверившись, что собака удобно устроилась, обмотала поводок вокруг своей ноги. В этой напряженной позе я чувствовал, как пояс брюк врезается в живот, а часть спины при этом оголилась. Я потянула футболку, чтобы прикрыть спину. Эйлса похлопала меня по плечу.

– Боже, вам, наверное, жарко в этой куртке, – сказала она. – Хотите ее снять?

– Все в порядке.

– Вы еще и в ботинках!

– В них удобно ходить.

Началась суета, мне передали еду – маленький пластиковый стаканчик с розовым вином, баночку с хумусом из супермаркета и нарезанную на кусочки питу, чтобы в него макать. Я сделала несколько глотков вина. Я уже ела сегодня, как раз перед тем, как уйти из дома, – банку печеных бобов, – но все равно откусила питу. Женщины обсуждали школьные отчеты об успеваемости, которые им только что выдали. Некоторые сразу же вскрыли свои конверты, другие, включая Эйлсу, собирались сделать это дома. Она закатила глаза.

– Открою, только когда смогу налить себе что-нибудь покрепче, – сказала она, а потом добавила гораздо более тихим голосом: – Я хочу сказать, что у Беа, конечно, все в порядке, но… – Она бросила взгляд на Макса и произнесла одними губами: – Мне дурно.

Далила и Сьюзи в бледно-розовой блузке начали жаловаться на письмо с рекомендацией не прекращать на лето занятия математикой и письмом.

– Что за глупости? – сказала Далила.

– Каким образом? – присоединилась к ней Сьюзи в розовом.

Смуглая, чем-то похожая на птичку женщина, которую мне представили как «Розу, работающую полный день», спросила:

– Вы живете в соседнем доме?

– Да, – откашлялась я и добавила без всякой надобности: – Я соседка Эйлсы.

– Верити выросла в Тутинге. Она жила здесь всегда, – сообщила Эйлса, подчеркнув последнее слово.

– Какая редкость, – заметила Роза. – Не могу даже представить каково это. Перед тем, как перебраться в Уондсуэрт, мы с мужем жили на севере Лондона, а в годы моего детства и юности мы постоянно переезжали из-за папиной работы. У меня никогда не возникало ощущения, что это «мое» место. Что я в него вросла корнями, обосновалась должным образом. Не знаю, как это бывает. Но это показывает, что вы верный и преданный человек. Наверное, это дает вам ощущение внутренней опоры и достоинства, правда?

– Верити – очень достойный человек, – заявила Эйлса, сжимая мою руку. – И она столько вытерпела.

Я сделала еще один глоток из стаканчика, на секунду прикусив пластик зубами, наслаждаясь ощущениями. Мы сидели на небольшом пригорке. Я посмотрела на скамейку у пруда, на сам пруд, немного илистый, заросший по кругу тростником. Над ним кружили насекомые и птицы. Я почувствовала прилив гордости из-за того, что живу здесь так долго и, да, из-за того, что меня назвали преданной и достойной.

Я спросила у Розы, сколько у нее детей, она ответила, что двое: девочка-подросток, на год младше Мелиссы и мальчик Ферг, который учится в одном классе с Максом.

– А у вас? – спросила Роза.

– Только я, – ответила я. – Я ухаживала за матерью до самой ее смерти. Хотя это к делу не относится, но она сама была как ребенок.

Эйлса обмакнула кусочек хлеба в ярко-красный соус.

– Но у вас же есть младшая сестра, правда? Вы ведь в некотором роде вырастили ее.

Казалось, слова застыли у меня в горле, но я все-таки смогла выдавить:

– Да.

– Где она сейчас? – поинтересовалась Роза.

Я поднесла стаканчик к губам и услышала, как мое дыхание ударяется о пластик.

– В последний раз, когда я с ней говорила, она жила в Брайтоне.

– Очень мило. Я люблю Брайтон. У нее есть дети?

Комок в горле стал твердым, я почувствовала, как во мне нарастает паника и тревога.

– Нет.

– Верити давно не видела сестру, – пояснила Эйлса. – Они поссорились.

– Простите, – сказала Роза. – Мне не следовало спрашивать.

Я попыталась поставить пластиковый стаканчик на подстилку, но он отказывался стоять.

– Это не имеет значения.

Тогда я, наконец, сняла куртку, хотя и старалась держать руки плотно прижатыми к бокам, чувствуя пот. Разговор продолжался. Роза и Эйлса говорили о своих детях, разделяя жалобы на летнее домашнее задание. Роза трудилась «полный день» юристом в крупной фирме в Сити. Эйлса спросила, есть ли у нее планы на отпуск, и Роза ответила, что они собираются в Корнуолл.

– О точно! – воскликнула Эйлса. – У вас же там дом. У моря? Как здорово!

Макс, с россыпью веснушек на носу, теперь сидел рядом с Моди и чесал ей шейку. Милый, добрый Макс. Он всегда такой ласковый и нежный.

– А вы? – спросила у меня Роза, снова вовлекая меня в разговор.

– Отпуск – это не для меня, – сказала я.

– О, а я обожаю отпуск, – заявила Роза, словно это был вопрос вкуса, а не выбора.

Когда я это пишу, то понимаю, что могу показаться осуждающей. Но нет, я не хотела никого осуждать. Я никогда не испытывала неприязни к Розе, даже после всего случившегося. Она такой же продукт своего окружения и воспитания, как и я сама. Но подозреваю, что это одна из тех вещей, которые привлекли меня к Эйлсе, а также осложняли ей жизнь. Она не хотела быть жертвой своих детей или обстоятельств. Она хотела быть лучше, быть другой, она хотела большего. Она боролась с ограничениями, и этот инстинкт пробудил в ней лучшее. Но также и худшее.

– Эйлса? – Роза все еще не оставила тему отдыха.

– А, да. – Эйлса наблюдала за мной, но тут радостно улыбнулась. В этом году ничего особенного. Том арендовал домик. В Сомерсете.

– И когда вы туда собираетесь? – спросила я. В отпуск? Я и подумать не могла. – И надолго? – Я уже чувствовала боль от того, что меня покинут.

– В субботу. Мы его сняли на две недели. Том хочет пригласить потенциальных клиентов. Рики Эддисона и Пиппу Джонс, которые ведут кулинарное шоу. У них там дом, а Том пытается сделать их своими клиентами. – Она почесала руку. – А вы, Верити? Вы когда-нибудь куда-нибудь ездите? С Фредом? Он вас приглашал?

– На самом деле нет.

Она смотрела изучающе. У меня на мгновение замерло сердце.

– Вы выглядите расстроенной. С вами все в порядке?

Роза уже беседовала со Сьюзи, и я быстро сказала:

– Вчера ко мне приходил Том. Он вам сказал?

– Что ему было нужно?

– Хотел узнать, где вы. Когда выяснил, что не у меня, стал весьма агрессивным. Сказал, что собирается звонить в муниципалитет и жаловаться, и это меня немного встревожило.

Я чувствовала на себе ее взгляд.

– Не нужно из-за этого волноваться. Вы сами когда-нибудь пробовали звонить в муниципалитет? Если позвоните в службу охраны окружающей среды, как сделал он, и нажмете «шесть» или что там надо нажать, чтобы сообщить о «грязном или зараженный паразитами собственности», вы прослушаете запись, которая начинается словами: «Если у вас есть срочное сообщение о том, что ребенок находится в опасности…». Не знаю, ошибка это или сделано специально. Но вы попадаете в начало очереди звонящих, если хотите сообщить, что ребенок живет в грязном доме. В любом случае у Тома это отбило желание звонить. Он с отвращением бросил трубку, так что, по крайней мере на какое-то время можете вздохнуть свободно.

Я на самом деле глубоко вздохнула. Я даже содрогнулась, так все это давило на меня.

– О, бедная Верити. Простите Тома. Мне очень жаль, что он был груб с вами. Я с ним поговорю. Он обещал мне, что не будет ни во что соваться. Вы беспокоились, а я вам совсем не помогла. А у меня то одно, то другое, то третье. Вечеринка, потом нужно было искать этот дом для Тома – и достаточно большой для нас всех, и пригодный для приглашения богатых клиентов. И еще я занята оформлением сада у Рики в лондонской квартире. Но я должна был заскочить и проверить, как вы.

Я почувствовала, что у меня опускаются плечи. Она жила такой насыщенной жизнью. С ней все было прекрасно. Вечеринки, работа дизайнера, домик в Сомерсете. Как глупо было думать, что я ей нужна, что я имею хоть какое-то влияние на ее жизнь.

Я просидела там столько, сколько смогла вынести. Эйлса присоединилась к общему разговору, обсуждались подарки учителям на конец учебного года. Эйлса пошутила о магии ароматических свечей, может, их вручить учителям, и нашла какой-то смешной ролик у себя в телефоне, посмотрев который все смеялись. Я наблюдала за ней, и поняла, что она все-таки не посторонняя, она отлично вписывается. Она умела быть себя такой, какой ее хотели видеть. Когда я решила, что могу уйти, не показавшись при этом грубой, то взяла куртку, размотала поводок и встала. Я услышала треск пластика и возглас Розы.

– Простите! Работа зовет.

Я несколько раз сказала «до свидания», оторвала упирающуюся Моди от Макса, лаской которого она наслаждалась, и вскоре уже шла домой по главной дорожке в направлении Бельвью-роуд. У светофора я услышала шаги за спиной, но это оказался всего лишь бегун. Он догнал меня и побежал дальше, оставив после себя только тихие звуки музыки, которая неслась из его наушников.



Когда вечером того дня позвонили в дверь, я все еще готовилась к визиту представителей муниципалитета, поэтому открыла неохотно и не стала снимать цепочку.

На крыльце стояли Том и Эйлса. Он держал в руке бутылку вина, она – небольшой белый буклет, которым размахивала в воздухе.

– Ведомость Макса, – сообщила Эйлса, как только я сняла цепочку, – гораздо лучше, чем в предыдущем полугодии. В школе очень довольны его прогрессом. Пятерка по английскому, отмечены прилагаемые усилия и достижения. И с математикой тоже лучше, хотя есть две тройки. И прекрасные комментарии учительницы: как сильно выросла его уверенность в себе и… – Эйлса нашла нужную страницу и принялась читать: – «Он не боится говорить о собственном опыте и эмоциях».

Том кивал, он тоже был доволен. Я широко улыбнулась.

– Я так рада. Макс это заслужил.

– Так что мы здесь, чтобы поблагодарить вас. – Эйлса ткнула Тома локтем в бок, чтобы он передал мне вино. – Том хочет извиниться за свою вчерашнюю грубость. Правда, Том?

– Да. – Он откашлялся. – Простите. У меня был тяжелый день.

Я посмотрела на него. Бутылка в его руке была влажной от конденсата, он явно только что достал ее из холодильника.

– У нас есть предложение. – Эйлса взяла Тома под руку. – Чтобы поблагодарить вас и, может, продолжить вашу прекрасную работу, мы хотим спросить, не желаете ли вы приехать в Сомерсет на пару дней? Там большой дом, гостей мы не приглашали, а вы сказали, что никогда не ездили в отпуск. Что думаете? Вы с Максом могли бы немного позаниматься его грамотностью. Вам пойдет на пользу на несколько дней уехать из Лондона.

– Вы сможете по-новому взглянуть на свой собственный дом, – вставил Том. – Поездка может вас вдохновить. Вернетесь с новыми силами.

Я посмотрела под ноги. Сложно описать все эмоции, которые я тогда испытала, – унижение и смущение, восторженное замешательство. Я сказала им, что не могу. Не хочу «навязываться». Они отмахнулись от моих возражений.

– Это будет хорошо для всех нас, – заявила Эйлса. – Мы все от этого только выиграем.

Решение было принято.

Глава 16

Холщовая сумка с ручками.
Mini-break, сущ. – короткий отпуск: короткий отдых, продолжительностью два или три дня, включая выходные.
Вчера вечером Эйлса решила приготовить ужин, что-то с брокколи и макаронами, рецепт взяла с сайта «Сочные ароматы, стройные бедра». Я поражена, что она вообще может смотреть на специи, ведь это же непосредственная связь с последним приемом пищи Тома. Полагаю, это признак того, что она чувствует себя лучше. От детей пока не поступало никаких сведений, но Эйлса настроена оптимистично. Пока мы ели, она рассказала, что долго разговаривала со Стэндлингом (когда?), и он пообещал, что в ближайшее время ее ждут хорошие новости.

Я отправилась спать почти сразу после ужина. Это на меня не похоже, но разболелась голова – тупая непроходящая боль в районе висков. И со зрением что-то творилось. Эйлса помогла мне подняться в комнату, потом она принесла чашку чая с травами и села на край кровати. Наверное, я сразу же отключилась. Когда я проснулась через несколько часов, ее уже не было. Залаяла собака, или показалось? Я слышала шум в маминой комнате – вибрацию шагов Эйлсы, скрип дверцы шкафа, приглушенный стук упавшего предмета. Она что-то искала. Я не знаю что. Я могла бы спросить, но немного боюсь, когда она в таком настроении. В конце концов, я вставила беруши, чего не делала с тех пор, как она здесь появилась. Вынужденная глухота заставляет меня чувствовать себя уязвимой. Кроме того, я предпочитаю быть начеку на случай, если ей понадоблюсь.



Мы с Моди сели на поезд до Сомерсета. Это был самый обычный поезд – грохочущий, грязный и неудобный для такой долгой поездки. Я приготовила несколько бутербродов, но вагон был битком, и присутствие всех этих людей удержало меня от того, чтобы открыть контейнер с едой (некоторые люди почему-то болезненно относятся к запаху яиц). Из наушников женщины, которая сидела рядом со мной, доносилась какофония пронзительных и резких металлических звуков, и из-за них я не могла сосредоточиться на чтении очередного номера Week. А еще, должна признаться, я беспокоилась, дотерпит ли Моди до конца поезди. Но она дотерпела, доказав, что не все близкие существа, нас подводят.

Я почувствовала облегчение, увидев Эйлсу, которая приехала меня встретить. Я прошла за ограждение и вышла из маленького здания вокзала – и Эйлса тут же нажала на клаксон и стала мне махать. Она приехала на большой серебристой машине. Когда я подошла, она распахнула передо мной пассажирскую дверь. Моди без раздумья запрыгнула в машину, и я последовала за ней, устроившись на заднем сиденье. Эйлса пошутила по поводу размера моего багажа, потом нажала на газ, выехала со стоянки на кольцевую развязку, а потом на шоссе. Я прижала к себе Моди, когда Эйлса резко повернула направо, проносясь мимо школы, паба и садового центра. И только когда мы оказались на узкой улочке, по обеим сторонам которой тянулись невысокие живые изгороди, Эйлса заговорила снова. Машина возвышалась над зелеными ограждениями, напоминая большое неповоротливое чудовище.

– Как доехали? Все в порядке? Это был не слишком большим стрессом для вас?

– Нет. Все прошло… легко, спасибо.

– С вами все в порядке? – Она бросила взгляд на меня. – Мне кажется, что вы похудели. Да?

– О, не думаю. – Я перехватила Моди, чтобы расстегнуть молнию на непромокаемой куртке. – Я немного устала, так что рада вырваться из дома.

– А я рада, что мы можем помочь вам с небольшим отдыхом, – сказала Эйлса. – Хотя должна вам признаться, что у нас полно гостей – я перепутала даты. Да и дом оказался более тесным, чем казалось по фотографиям на сайте. И это притом, что стоит он целое состояние, черт побери! – Она глянула на меня, потом снова стала смотреть на дорогу. – И с собаками нельзя, честно говоря. Но думаю, что нам удастся сохранить в тайне присутствие Моди.

– О, простите!

– Нет. Нет. Это не имеет значения.

– Не могу поверить, что я не уточнила этот вопрос, Эйлса. Простите.

– Не беспокойтесь! Все в порядке.

– Я могу уехать в любой момент.

Я поймала себя на том, что пытаюсь застегнуть куртку, но при первой попытке потянуть бегунок вверх что-то заклинило. Дернула его несколько раз, и тогда он все-таки поддался. Я снова застегнула молнию до самого подбородка. Я была готова расплакаться.

– Очень хорошо, что вы приехали, и неважно, с собакой или без. Макс будет страшно рад.

Теперь живые изгороди с двух сторон стали гораздо выше. Дорога становилась все уже. Листья липли к окнам, ветки цеплялись за зеркала.

– Должна вас предупредить, что у нас сейчас собралась большая толпа, – сообщила Эйлса, поворачивая на перекрестке. – Далила приехала одна. У них сейчас трудности с Джонни. Он забрал детей на выходные, и ей нечем было заняться. Еще у нас Роза – вы встречались на пикнике – напросилась к нам на пути в Корнуолл. Так что она здесь с мужем и двумя детьми.

– Домик у моря.

Эйлса бросила на меня взгляд.

– Да. У вас хорошая память. Ее сын Фергюс учится в одном классе с Максом, и мы подумали, можно ли и его будет отправить на ваши курсы по ликвидации безграмотности? Роза была впечатлена, как улучшилась успеваемость Макса.

Курсы по ликвидации безграмотности? Успеваемость. Я и подумать не могла, что все будет так официально.

– Да, конечно.

– Отлично. Так, кто еще? – Она показательно вздохнула. – Да, Рики и Пиппа. Вы же их видели на вечеринке? Они позвонили и спросили, могут ли прийти на обед на этой неделе, а не на следующей. Она очаровательная, и еще у них маленький ребенок – просто чудо. Я лучше знаю Рики – помните, я помогала ему с садом? Конечно, было бы удобнее, если бы они приехали тогда, когда их приглашали. Но Тому нужна эта работа, поэтому выбора у нас на самом деле нет.

В живой изгороди показался проем, ворота, мелькнуло поле. Эйлса снизила скорость.

– Мы приехали.



Дом оказался элегантным строением из светлого камня в окружении великолепных пейзажей. Задняя стена выходила прямо на переулок, но спереди он был прекрасен – настоящий георгианский фасад с великолепными окнами от пола до потолка, типичными для Сомерсета. Вокруг него шла широкая каменная терраса, окаймленная пышными цветочными клумбами, а лужайка тянулась до аллеи из деревьев – я слышала какой-то шум: ветер или река позади? С другой стороны простиралось поле, на котором паслись овцы, и возвышался холм с единственным деревом, выделявшимся на фоне неба как Иисус на кресте.

На первый взгляд место казалось безлюдным. Но на террасе стояла жаровня, полная углей и оберток от сладостей, на скамье забытая пустая чашка из-под кофе и тарелка с остатками, вероятно, торта. Эйлса указала налево – за лужайкой с маками, розами и статуями находился теннисный корт. Два фигуры размахивали ракетками.

– Я вернулась! – крикнула Эйлса.

Более высокая фигура подняла обе руки и отбила мяч с такой силой, что соперница, Далила, отпрыгнула в сторону, чтобы от него уклониться.

– Ублюдок! – закричала Далила.

Эйлса покачала головой.

– Дети у бассейна, – сообщила она. – Он вон там.

Она махнула в сторону калитки в ряду густых деревьев, с той же стороны дома, что и теннисный корт.

Слышалось пение птиц, низкие голоса лесных голубей, чириканье синиц и приятное жужжание насекомых. Небо было великолепного голубого цвета с прожилками облаков. Я поставила сумку на землю.

– Как тут прекрасно, – искренне сказала я.

– Хотите искупаться?

– Я не взяла купальник, – ответила я слегка взволнованно.

– Купальник мы найдем. Я сейчас вам покажу, где мы вас разместили, хорошо?

Я снова подхватила сумку и перебросила через плечо.

– Веди, Макдафф[39].

Она повела меня вдоль террасы, но мы не вошли в дом сквозь открытые двустворчатые стеклянные двери от пола до потолка, а пошли дальше, спустились по широким ступеням, сделанным из железнодорожных шпал, затем двинулись по посыпанной гравием дорожке, которая петляла в высокой траве. Мы обогнули дом с дальней стороны и подошли к небольшому низкому строению. Я предположила, что это амбар.

– Вы будете жить в перестроенном хлеву, – сказала Эйлса. – Не смейтесь. Это прелестная пристройка. Мы подумали, что вам будет комфортнее здесь. Немного больше свободы.

Она раскрыла дверь, а я последовала за ней. Мы сразу же оказались в длинной узкой гостевой комнате. В одном конце стояли двуспальная кровать и комод, в другом стол, на котором лежал блокнот и ручки. Вокруг него, как я заметил, стояли три стула.

– Мы подумали, что вы могли бы заниматься прямо здесь. Детям лучше, когда есть отдельная рабочая зона. Таким образом, остальная часть дома остается свободной и…

– …не запятнанной ужасами грамматики.

– Да, вы все поняли правильно. Хорошо. Я вас ненадолго оставляю, чтобы вы пришли в себя, переоделись с дороги. А потом… Даже не знаю… Если не хотите в бассейн, то, может, сходим прогуляться? Я бы с радостью размяла ноги.

– Отлично, – кивнула я.

Когда Эйлса ушла, я отодвинула в сторону стопку полотенец и легла на кровать. Моди запрыгнула ко мне, что почти точно было запрещено, и свернулась калачиком на подушке. Комната оказалась довольно милой – чистенькой, с ковром на полу. Хорошо, что мне предоставили отдельное помещение, вероятно, Эйлса именно это имела в виду под «свободой». Мне было бы тяжело сразу оказаться в толпе, необходимость участвовать в разговоре давила бы на меня. Но, тем не менее, здесь, в одиночестве, я чувствовала странную пустоту. Все было оформлено в серо-желтых тонах, стены оставались голыми – даже ни одной картины не висело. Рядом с кроватью стояли часы – в чуждом мне современном кубистском стиле. Я опустила ноги на пол и выдвинула верхний ящик комода – ничего. Я решила разобрать сумку, чтобы хоть как-то заполнить пространство. Потом зашла в душевую и налила стакан воды из-под крана. Я нашла свой бутерброд с яйцом и съела его, сидя за столом, – чувство голода после этого только усилилось. А что мне делать, если я очень сильно проголодаюсь? Ничего. Кухню мне не показали. Мимо магазинов мы не проезжали. «На пару дней», – говорила Эйлса. Пара – это два. Но люди не всегда правильно используют слова, и значение получается туманным. И слова «пара» и «несколько» стали взаимозаменяемыми. Когда я только планировала поездку, она казалась мне короткой, и я чувствовала разочарование, но теперь, когда я здесь, я не знала, как пережить это время. Впереди маячило что-то темное и неизвестное. Я не знала, сколько времени мне сидеть в этой комнате. Эйлса оставила меня здесь «ненадолго». Десять минут? Полчаса? Больше?

Когда я, наконец, вышла из хлева и пошла назад по тропинке, Эйлса уже ждала меня на террасе. Со стороны бассейна доносились крики и плеск воды. Эйлса была одна, сидела на скамейке, сжав ладони между колен. Она смотрела вперед – через долину, на единственное дерево на горизонте. Черты ее лица показались мне резкими, а глаза словно подернуло пеленой. Лицо казалось тусклым и отсутствующим. При виде меня она вскочила и изобразила на лице улыбку. Она сменила шлепанцы на кроссовки, за спиной висел небольшой рюкзачок.

– Наконец-то! Вы что, решили вздремнуть? Том с Далилой пошли в бассейн, но я сказала, что жду вас. Прогуляемся?

Я пробормотала извинения, и мы отправились в путь: мимо припаркованных машин, вверх по переулку. На мои извинения Эйлса ответила, что на самом деле совершенно не имеет значения, когда я появилась, – мы же отдыхаем. Да и дел у нее особо нет, если не считать уборки и готовки, которые ей уже порядком надоели. В самом конце переулка мы повернули направо, на тенистую дорожку, с двух сторон которой росли деревья и кустарники. Почти сразу мы оказались на пешеходной тропинке, идущей вдоль поля. Моди тянула поводок, стараясь вырваться на свободу, издавала разочарованные резкие звуки, так что я почти ее отпустила.

– На вашем месте я бы этого не делала, – заметила Эйлса. – Вокруг полно овец, и фермеры не в восторге от бегающих собак. Мы же не хотим, чтобы ее застрелили.

– Моди не должна быть расстреляна, – ответила я, заимствуя фразу у доктора Джонсона[40].

Не уверена, что Эйлса узнала цитату.

– Будем надеяться, что нет, – сказала она.

Тропинка была узкой и заросшей, нам пришлось пробираться гуськом. Эйлса – впереди, за ней бежала собака, потом тащилась я. Какое-то время мы шли между полем и колючей живой изгородью, потом оказались под липовыми деревьями и шли то в тени, то под солнечным светом, пока не добрались до ворот. За ними простиралось открытое пастбище. Здесь тропинка, наконец, стала шире, и мы смогли идти рядом. Слева нависали деревья, иногда встречались ивы, и петляла маленькая речушка. Справа – до маленькой густой рощи – простирался луг с высокой травой, из которой выглядывали маргаритки, лютики и маки. Я слышала звук бегущей воды, жужжание насекомых, которое сливалось в единый звук, время от времени прямо мимо уха пролетал кто-то громкий и целеустремленный, гудящий как самолет. Высоко над нашими головами кричали стрижи.

– Как прошла неделя? – поинтересовалась я.

– Прекрасно.

Стоял теплый день, хотя и не такой жаркий, как предыдущие. В ивах шелестел прохладный ветерок. Небо затянуло тучами – барашков становилось все больше и больше, и они густыми волнами наплывали на солнце.

– Том сейчас не так напрягается из-за работы?

– Ну, он был рад отпуску, если вы об этом.

– Он на самом деле доволен оценками Макса?

– Да, и это большое облегчение.

По мере того, как тропинка сворачивала от реки, подъем становился все круче. Мы шли молча – слышалось только наше дыхание. Когда мы достигли вершины холма и оказались в пятнистой тени деревьев, я замедлилась, и Эйлса остановилась. Мы обернулись, чтобы взглянуть на луг, на качающуюся на ветру траву, на лютики на длинных стеблях и маргаритки, на дом за лугом – виднелась часть крыши, на деревья и блестящую на солнце воду. Эйлса сделала несколько глубоких вдохов.

– Какое это облегчение, черт побери, уйти от них от всех.

– О боже! – Я поправила очки, подняв их повыше на носу. – Кажется, вы не в духе.

– Со мной все в порядке, – сказала она, а потом повторила по слогам: – В по-ряд-ке. – Она выдохнула, надув щеки, и фыркнула. – Просто здесь у меня больше работы, чем в Лондоне, вот и все. И я не ожидала, что заявится Далила. Меня кто-нибудь спрашивал? Нет, fait accompli[41]. Да, все прекрасно проводят время, но кто-то подумал о еде? – Эйлса потерла ладонь большим пальцем, затем почесала. – Простите, зудит. Вчера резала лук. Столько ртов. И они все считают, что еда просто появляется на столе – по волшебству. Вы меня понимаете?

Я не стала отвечать. Я понимала, что я – еще один рот, поэтому предпочла держать его закрытым.

У лица Эйлсы начала жужжать муха, и она отогнала ее рукой.

– Я – брюзга. Простите. Еще и бессонница. Такое бывает, если я не принимаю лекарства. Вы же помните, что я их не принимаю. Только ради всего святого, не говорите Тому. Он меня убьет.

– Ох, дорогая, мне кажется, ситуация слишком напряженная для вас.

Я могла бы еще кое-что сказать – спросить, но Моди все так же рвалась с поводка, издавала сдавленный задыхающийся звук, и мне приходилось прилагать массу усилий, чтобы удержать ее.

– Ой, да отпустите же собаку, – сказала Эйлса, словно это она с ней боролась.

Я наклонилась, но Моди так напрягла шею, что ошейник затянулся туже, и мне, с моим артритом, оказалось сложно справиться с застежкой. Пришлось постараться, но, в конце концов, у меня получилось, и Моди рванула вперед, как борзая, которую долго сдерживали перед забегом. Она неслась в высокой траве, опустив голову, обратно к реке и вскоре исчезла из вида.

– Проклятье! – воскликнула Эйлса. – Куда она помчалась? Назад на поле? Вы не заметили, были ли там овцы или нет?

– Я не видела.

– Она будет за ними гоняться? Надо было проверить, там ли они. Они могли сбиться в кучу у дальнего забора.

– Я не знаю.

– Может, и не было их там, – продолжала Эйлса, потирая подбородок. – Вчера фермер был здесь, но…

Я больше не могла это терпеть. То и дело спотыкаясь и подворачивая ноги, я отправилась назад по тропинке. Земля под ногами была неровная и вся в ямках, трава била меня по икрам, очки скакали на носу. Почему я спустила ее с поводка? Почему Эйлса предложила это сделать? В данных обстоятельствах это было безумием. Ее могут застрелить.

– Моди, Моди! – кричала я.

Дыхание стало неровным, я чувствовала боль и жжение в груди. Я слышала Эйлсу, но ее голос звучал где-то далеко. Она не бежала. Она не паниковала. Ее совершенно не волновало, застрелят Моди или нет. Для нее это будет всего лишь мелким неудобством.

Когда я добралась до реки, боль в грудной клетке усилилась.

– Моди! – с трудом выдохнула я. Сердце судорожно сжалось. Я повысила голос: – Моди!

Неужели она убежала на другое поле? В любую секунду может раздаться звук выстрела? Что мне делать? Здесь есть ветеринар? А мы сможем добраться до него вовремя? Я услышала звук шагов Эйлсы, ее дыхание, и снова побежала – спотыкаясь и почти падая. Зрение затуманилось от слез, пульс стучал в ушах.

И да… Я знаю, что вела себя смехотворно и глупо. Наконец, сквозь зеленые и желтые ветки ивы, я заметила Моди – всклокоченную белую шерсть. Она опустила голову и пила из реки. Как только я снова ее позвала, собака подняла голову и побежала ко мне, прорываясь сквозь ивовые ветки, тоже тяжело дыша. В это мгновение я поняла, что вела себя как идиотка. Я злилась, сердце продолжало судорожно стучать в груди. Я пристегнула поводок к ошейнику, наклонилась, уперлась локтями в бедра и попыталась восстановить дыхание.

– Вот она. – Эйлса догнала меня. – С паникой покончено.

– С паникой покончено, – с трудом повторила я.

– Бедная Верити, – сказала Эйлса, похлопав меня по плечу.

– Со мной все в порядке.

– Вы очень бледны.

Я покачала головой.

– Вы дрожите.

– Через минуту со мной все будет в порядке. – Я потерла крошечные кровавые пузырьки на лодыжках.

– Наверное, нам все равно стоит вернуться.

– Да. – Я распрямилась.

Она пошла вперед, я за ней.

– Когда вернемся домой, выпьете чашку чая, – сказала Эйлса. – Это то немногое, что Далила способна сделать без посторонней помощи.

Я издала неопределенный звук.

Через несколько минут Эйлса вздернула подбородок и снова посмотрела на луг.

– Вот такой в моем понимании и должна быть правильная лужайка с полевыми цветами. Может, стоит тут выкопать несколько штук и взять домой.

– Тут нет васильков, – заметила я.

– Вы правы. Нет Centaurea cyanus.

Я сглотнула.

– Для них нужно вспаханное поле, и поэтому они на самом деле не являются полевыми цветами.

Эйлса рассмеялась, глядя на меня из-под ресниц.

– Знаете, что мне в вас нравится? Вы ничего не упускаете. Далила очень раздражает, правда?

– Она не из тех людей, которые мне нравятся.

– Дело в том, что мне приходится с ней мириться, потому что они с Томом всегда были так близки.

Сердце на мгновение замерло у меня в груди.

– Слишком близки? – решилась спросить я.

Эйлса отвела взгляд.

– Они давно знакомы – в детстве были соседями, строили дома на деревьях, вместе играли, а потом, перед университетом, еще и какое-то время встречались. Она всегда была в него немного влюблена, а он ей подыгрывает. Хотя он ужасно флиртует.

Мы дошли до ворот. Я остановилась, опершись на них.

– О, значит, ничего серьезного, – сказала я с облегчением.

Эйлса снова посмотрела на меня.

– Надеюсь, что нет. – Она рассмеялась. – В противном случае мне придется его убить.

Хотела бы я тогда знать наверняка, что будет дальше. Так трудно о чем-то говорить с уверенностью, особенно когда точность так важна, как сейчас. Хотя я помню детали, возможно, мне все это привиделось или приснилось.

Я помню, как протянула руку к высокому стеблю с цветками-зонтиками, которое росло в ложбине между рекой и воротами.

– У меня в саду столько бутеня клубненосного, – сказала я. – Он так буйно разрастается. Но очень быстро вянет, если его сорвать.

Может, это и не был бутень клубненосный. Может, это был лютик, колокольчик или наперстянка. У многих полевых цветов есть двойники. Я уверена, что смогу придумать и другие примеры, если постараюсь… Например, у вьюнка есть вероломная кузина ипомея. Этот список можно продолжить.

Но что бы это ни было, Эйлса схватила меня за руку и потянула прочь.

– Не прикасайтесь к нему. Даже если просто коснетесь, у вас на руке останутся волдыри.

Я осмотрела руку. Мне стало не по себе, когда я подумала про свой дикий сад.

– Откуда вы знаете, что это не бутень?

– Легко. Посмотрите внимательнее. Это растение более темного зеленого цвета, и листья другие – более перистые. – Она наклонилась и осмотрела стебель. – Видите эти пурпурные пятнышки? Бутень цветет гораздо раньше, цветочки чуть розоватые, немножко мохнатенькие. Если возьмете в руки и разломите, то увидите, что у бутеня треугольный стебель, а у болиголова пятнистого круглый и полый. И он отвратительно пахнет. – Она сморщила нос. – Мышами.

Мышами. Я не хотела, чтобы это врезалось мне в память, но оно врезалось. Пахнет мышами.

Глава 17

Карточная игра «Чудеса света» Top Trumps.
Nocturnal, прил. – ночной: если речь идет о человеке, это тот, кто занимается каким-то делом или активен по ночам; предпочитающий действовать по ночам.
Когда мы вернулись, в доме все бурлило. Мокрые следы пересекали террасу, на стульях висели и валялись полотенца, сидели подростки. Из дома слышались голоса. В дверь вышла Роза в летнем платье и большой шляпе, держа чашку в одной руке и печенье в другой.

– О, еще двое к чаю, – крикнула она при виде нас.

В кухне играла музыка. Чуть позже я узнала, что это саундтрек к мюзиклу «Гамильтон». Что-то более тихое доносилось со стороны Беа, которая разговаривала по телефону, стоя на верхней ступени лестницы.

Роза съела печенье, приобняла меня одной рукой, другую протянула Моди: дала понюхать ее, прежде чем начала гладить, – верный признак собачника (может, именно поэтому я и сомневаюсь на ее счет). Том и еще один мужчина, вероятно, муж Розы – Гэри, также вышли из дома, чтобы нас поприветствовать. Оба были бледными и имели лишний вес, что оказалось очень заметно, когда они надели шорты и немного тесноватые рубашки-поло. Оба с солнечными очками на голове. Похоже, Том решил отращивать бороду. Он подмигнул мне, явно отложив на время все угрозы и запугивания.

– Чай? – спросил он. – Или чего-нибудь покрепче?

– Я только что использовала остатки молока, – сообщила Далила, которая вышла вслед за ними из кухни. Она распустила вьющиеся волосы. На ней был купальник с оборочками в стиле 1950-х годов, и полотенце вокруг талии.

Эйлса радостно улыбнулась.

– Я быстро съезжу в магазин, – произнесла она нараспев, но в голосе слышалось негодование. – Ключи? Том? Лучше съездить сейчас, а то будет поздно. Ужин на одиннадцать человек сам себя не приготовит.