Она все ходила по комнате, массировала глаз, садилась с ногами на диван, сжавшись, обхватив руками колени, снова вставала и принималась ходить — и наконец решительно села за компьютер. Ксения действовала бесчувственно, как автомат — но так же целенаправленно. Вошла в «Синефобию», на форум. Она плохо помнила, где это надо искать, когда это было (давно уже) — но нашла довольно быстро.
NICK: Так в чем все-таки смысл кино? Зачем оно было придумано? Это же наш главный вопрос, так?
О’кей, давайте по порядку. Здесь столько уже было сказано о его криминальной подноготной и о том, как оно снимает с реальности кровавые пенки… В таком случае простой вопрос: какой из реальных монстров наиболее любим кинематографом (и массовым искусством вообще)? И почему? Жду ответа.
В ночь на 6 августа 1888 года в Лондоне, в Уайтчепеле, нищем и криминализированном районе Ист-Энда, нашли тело дешевой проститутки Марты Тэбрем. Марте перерезали горло от уха до уха, после чего нанесли еще почти сорок ударов как минимум двумя лезвиями. Полиция склонялась к расправе местной «крыши» с неплательщицей дани — но среди аборигенов поползли слухи о сумасшедшем. Тем более что четырьмя месяцами раньше была жестоко избита и ограблена на улице другая проститутка, к тому же в районе промышлял некто по кличке «Красный Передник», опять же, грабивший проституток (их в то время в Уайтчепеле, насчитывавшем всего-то немногим более двухсот домов, еженощно бродило больше тысячи).
Ранним утром 31 августа все в том же районе обнаружили труп 42-летней алкоголички и проститутки Мэри Энн Николс по кличке «Полли». У нее также было перерезано горло, плюс огромная рана под задранной юбкой на животе. В обоих случаях отсутствовали следы побоев — что говорило о внезапности нападений.
Утром 8 сентября житель Уайтчепела наткнулся во дворе собственного дома на труп проститутки Энни Чепмен: ей перерезали горло, вскрыли брюшную полость, вырезали матку, часть влагалища и яичники. Органы эти убийца унес с собой. Характер разреза говорил о том, что преступник владеет навыками хирурга, к тому же использовал он не обычный нож, а инструмент с длинным и узким лезвием — наподобие предназначенных для ампутаций.
Делом занялся расследовавший убийство Николс старший инспектор Фредерик Абберлин, которого теперь подчинили старшему инспектору дивизиона «Н» лондонской полиции Джозефу Чандлеру (да еще все взял на контроль министр внутренних дел). Тщательнейший опрос свидетелей дал представление о внешности предполагаемого убийцы, подтверждавшееся в общих чертах после других нападений (около 165 см, около 40 лет, одет во все черное, возможно, иностранец или иммигрант). Уайтчепел перетряхнули и даже задержали того самого Красного Передника — им оказался некто Джон Пизер, но к убийствам (что было доказано) он отношения не имел.
В час ночи 30 сентября на улице Уайтчепела с перерезанным горлом (это было единственное повреждение) находят 45-летнюю Элизабет Стайд по кличке «Длинная Лиз», зарабатывавшую шитьем, уборкой, пенсионным мошенничеством — и проституцией.
Через сорок пять минут после обнаружения ее трупа в четырестах метрах от этого места прямо на маленькой площади патрульный констебль видит в луже крови еще один женский труп с раной на горле и задранной юбкой. У 46-летней пьяницы Кэтерин Эддоус, не профессиональной проститутки, но дамы свободных нравов, живот был вскрыт от грудной кости до подвздошины, удалены левая почка, почечная артерия и матка, а лицо (чего убийца раньше не делал) было хаотически рассечено: разрез от левой границы носовой кости до угла правой стороны челюсти, рассечения обоих нижних век, а правое ухо отвалилось при транспортировке тела в морг.
Принадлежавший Эддоус окровавленный фартук, которым воспользовался преступник, нашли еще спустя час с небольшим на тротуаре. На закопченной стене над ним мелом было написано: «Евреи — люди, которые не будут ни в чем обвинены». О том, что «убийца из Уайтчепела» — еврей (их жило много в Ист-Энде), и до этого часто говорили на улице и в прессе, так что срочно разбуженный глава полиции Метрополии сэр Чарльз Уоррен, опасаясь антисемитских эксцессов, велел скопированную Джозефом Чандлером надпись стереть, не дожидаясь рассвета.
За это распоряжение Уоррену потом многажды пеняли — а после бесконечных обвинений в беспомощности в связи с делом «убийцы из Уайтчепела» он даже вынужден был вскоре уйти на пенсию. Более того, самому премьер-министру пришлось выслушать инвективы по поводу плохой работы полиции лично от Ее Величества королевы Виктории. Скандал принял общенациональные масштабы.
Газеты и полиция оказались завалены анонимными корреспонденциями, написанными от имени убийцы, — за два месяца их было отправлено целых три сотни. Среди прочих 27 сентября и 1 октября в лондонский «Централ ньюс офис» пришли два письма от человека, признававшегося в совершении уайтчепелских убийств. Письма были подписаны «Джек-Потрошитель». Отправителя искали, но не нашли — и хотя содержание текста писем привело следователей к однозначному выводу о ложности сделанных в них признаний (позднее это многажды подтверждалось с помощью современных методик профилирования личности), безымянный прежде «убийца из Уайтчепела» обрел свой уже более чем столетний брэнд.
Но 18 октября Джордж Ласк, глаза одного из районных Комитетов Бдительности (что-то вроде народной дружины), получил конверт с половиной человеческой почки и письмом следующего содержания: «Из ада. Господин Ласк, сэр. Я посылаю вам половину почки. Я забрал у одной из женщин этот орган для Вас, я жарил и ел это, это было прелестно, я могу послать Вам кровавый нож, которым извлекал это, если только Вы ждете более длинного. Подписываюсь. Ловите меня. Вы можете, г-н Ласк». Орфографические ошибки в тексте были аналогичны допущенной в надписи на стене, законсервированный в вине орган имел следы заболевания подобного тому, каким страдала Эддоус, и большинство нынешних криминалистов полагают, что данное письмо — единственное — действительно принадлежало перу настоящего потрошителя. Но ни личности отправителя, ни причины, по которой адресатом был выбран именно Ласк, так и не установили.
Утром 9 ноября помощник уэйтчепелского домовладельца пришел в комнатку к одной из жиличек, 23-летней проститутке Мэри Келли, с требованием платы за жилплощадь. Комната на первом этаже была заперта, визитер заглянул в окно и увидел, что на кровати кто-то лежит. Он вернулся к хозяину, хозяин решил выломать дверь и позвал констебля. Тот, первым войдя в комнату, тут же послал за врачом и запретил посторонним пересекать порог.
«…Поверхность живота и бедер была удалена и брюшная впадина освобождена от кишечника. Груди были отрезаны, руки — искалечены несколькими зубчатыми ранами, лицо изрублено до нераспознавания особенностей, ткани шеи разрублены до позвоночника, — записал прибывший вскоре на место преступления полицейский медик. — Кишки были найдены в разных местах; матка, почка и одна грудь — под головой, другая грудь — под ногой, печень — между ногами… Лицо изрублено во всех направлениях… Губы были разорваны и разделены несколькими разрезами, выполненными наискось до подбородка…» Но все эти повреждения были уже посмертными: причина же смерти подобна тем, что и в предыдущих пяти случаях — «острая кровопотеря в результате разреза артерий горла». И знакомое оружие — с длинным узким лезвием.
Однако убийство Мэри Келли стало последним в данной серии. В последующие годы в Уайтчепеле сходным образом погибли еще две проститутки — но полиция установила, что в обоих этих случаях убийцы просто имитировали почерк «Джека». Дело последнего, официально считающегося убийцей шести женщин в период с августа по ноябрь 1888-го, было закрыто в 1892-м, расследование так и не принесло результата.
И хотя последнее обстоятельство все современные комментаторы единодушно объясняют отнюдь не хитроумием маньяка, а исключительно несовершенством тогдашних следственных методик, непойманный Jack the Ripper вошел в историю криминалистики и массовой культуры не только как первый настоящий серийный убийца, но и как самый знаменитый из них: хотя бы в том смысле, что более ни одно одиночное или серийное преступление не породило такого количества книг (7 с лишним тысяч, посвященных только самому Потрошителю, не считая более или менее вольных беллетристических производных) — и, конечно же, фильмов.
Сайт IMDB только на запрос по словосочетанию «Джек-Потрошитель» дает 17 наименований. Хотя самое, например, последнее из претенциозных упражнений Голливуда на эту тему адресуется в названии не к приевшемуся псевдониму эпистолярного фальсификатора, а к первым строкам письма вероятного настоящего убийцы — фильм братьев Хьюзов 2001 года озаглавлен «Из ада». Джонни Депп сыграл в нем инспектора Абберлина, сюжет же в очередной раз пережевывает самую скандальную из десятков появившихся впоследствии версий по поводу личности «Джека», связывающую уайтчепелские убийства с именем внука королевы Виктории и сына будущего короля Эдуарда Седьмого принца Альберта Виктора.
В 1962-м Филип Джуллиен издал книгу «Эдуард Седьмой», где изложил историю тайного брака принца с его любовницей Энни Крук, для которой тот снимал квартирку в Уайтчепеле и от которой имел дочь. Жертвами же «Джека» стали, по версии Джуллиена, те, кто об этом знал. Кандидатура Альберта Виктора на роль потрошителя была быстро и бесповоротно отвергнута более-менее серьезными исследователями, но уже в 1970-м Томас Стоуэлл назначил на эту же роль якобы действовавшего в интересах принца придворного доктора Уильяма Гулла — что даже грозился подтвердить вроде как имевшимися у него, Стоуэлла, личными бумагами лейб-медика. И хотя фактам и документам эта фантазия противоречила ничуть не менее, интриги добавила скоропостижная смерть ее автора и гибель его архива. В итоге именно несчастный доктор Гулл неоднократно профигурировал на экране в качестве жуткого ripper’а — в том числе у Хьюзов.
Вообще бредоватый фильм этот интересен одной-единственной произносимой в нем фразой (никак, впрочем, концептуально не обыгрываемой). Убийца в исполнении Иена Хольма бросает не без пафоса: «Когда-нибудь люди скажут: двадцатый век начался с меня!» У Деппа-Абберлина не находится ответа умнее, чем: «Ты не доживешь до двадцатого века!» (под размахивание, разумеется, револьвером) — но Хьюзов Джек-Гулл оказался совершенно прав.
В самом деле, Потрошитель видится «абсолютным начинателем» не потому, что до того не были известны случаи патологически жестоких многократных убийств — и были, и стали легендами: от «Синей Бороды» Жиля де Рэ до Салтычихи. Но «Джек» оказался первым, чьи преступления попали на почву формирующегося нового массового сознания.
Соблазн хронологии: спустя десяток лет после ист-эндских убийств в США казнят первого тамошнего serial killer’а Хермана Маджета, он же Х. Х. Холмс (переплюнувшего, надо сказать, «Джека» и количеством жертв и «живописностью» своей криминальной истории: от знаменитого чикагского пыточного замка до заливания — якобы — гроба с телом преступника бетоном!); через семь лет после гибели уайтчепелских шлюх Люмьеры проведут на парижском бульваре Капуцинов первый в истории публичный киносеанс; а к тому моменту, когда неведомый свихнувшийся хирург возьмется в Лондоне за свой инструмент, молодой венец Фрейд уже начнет разрабатывать основные постулаты психоанализа.
Век кино, век фрейдистов, медиа, массовой культуры и маньяков-убийц — все эти вещи в недавно миновавшем столетии переплелись столь тесно, что леса за деревьями уже практически не разглядеть…
35
Москва
Когда Владу Минцу позвонила эта Ксения, он далеко не сразу сообразил, кто она такая. «Знакомая Игоря Гордина». Влад и Гордина-то едва знал, а уж гординских приятельниц… Но потом вспомнил: ну да, это ж его — жена не жена, кто она ему… баба… сценаристка, кажется. Чего ей от меня надо, успел удивиться Влад, а когда Ксения сказала — вовсе поразился.
— Макс Лотарев? — переспросил он. — Ну да, знаю, конечно. Знал, верней. Мы уже несколько лет не общаемся…
Интересное совпадение, мелькнуло у него. Или не совпадение?..
— Простите… — Ксения помялась. — Вы не в курсе, насколько близко они были знакомы — Лотарев с Игорем?
Влад хотел порекомендовать ей переадресовать вопрос самому Игорю — но тут припомнил, что слышал от кого-то про Гордина: что он свалил недавно неведомо куда с крадеными спонсорскими бабками.
— Как близко — не знаю, — сказал он. — Но знаю, что давно — с Риги еще. Вы же в курсе — Лот он тоже из Риги…
— А где сейчас он может быть, вы не знаете случайно?
Тут Влад совсем уже было сказал — но почему-то не сказал все-таки.
— Я ж говорю: мы с ним давно не общаемся. По крайней мере, с тех пор, как я оттуда уехал. Больше двух лет.
— А что он вообще из себя представляет — Максим?
— В каком смысле?
Во всех. Очень он ее, понимаешь, интересует. Настолько, что она даже просит о личной встрече. Когда Владиславу будет удобно. Но желательно поскорее. Влад согласился главным образом из любопытства — больно уж странен был этот внезапный интерес недожены беглого Игоря Гордина к Лоту.
Встретились они послезавтра в кабаке рядом с его редакцией. Внешность гординской бабы Влада решительно не впечатлила — он даже удивился: чего в ней нашел Игорь, к которому вечно телки сами липли?.. Впрочем, он скоро начал догадываться, чего — в этой Ксении чувствовался стервозный характерец, так что беспозвоночного Гордина она, видимо, просто «построила». Но, видимо, хе, недостаточно эффективно…
Ладно, но при чем тут Лот?
Ксения, однако, норовила поменьше объяснять и побольше спрашивать.
— …В Риге у него была кличка Бакс, — кололся потихоньку под ее напором Влад. — Не знаю, почему. От Макс, наверное. Но я помню, все у нас его называли Бакс или Зеленый…
Рига, май 1998-го
Сначала я просто застываю, рефлекторно повернув к двери голову. Звонок надрывается, дребезжит, колотится — хозяйский, требовательный, ультимативный. Прервавшись на секунду, разражается вновь: кажется, еще свирепей — пришедший отступаться не намерен, он все знает и никому спуску не даст… Он (они?) совсем рядом, метрах максимум в трех от меня, по ту сторону единственной закрытой ветхой створки: стоит, вмяв пальцем кнопку и не отпуская. Наконец отпускает — и снова жмет… И — удар, от которого сотрясается дверь: ногой, не иначе…
Черт его знает, сколько это продолжается. И все это время я стою на одном месте, не меняя позы, не шевелясь, не дыша, не думая, не чувствуя — вроде и не существуя уже… Пока в паузе между приступами звуковой электрической эпилепсии до меня не доносятся голоса. Один я слышу отчетливо, второй доходит лишь в виде отрывистых вяканий. «Вставай, сука!» — орет первый голос: молодой, веселый, то ли пьяный, то ли просто расхлябанный. Незнакомый. Но с очень знакомыми интонациями.
Ему что-то, кажется, вякают, он отвечает — не слышно за дребезгом. Я осторожно делаю два коротких шага к двери. «Ник, сука! Встать!..» — и ржание, и новый удар ногой. Неразборчивая реплика второго. «Да ему просто встать в лом, валяется с бодуна, тело, квасил всю ночь…» Невнятный ответ. Я прислоняюсь плечом к стене возле проема. «Да я ему звонил вечером, он кривой уже был. Бухаем у меня, говорит…» Бубнеж, гулко резонирующий в подъезде. «А щас мы проверим». Пауза. «Тихо!» — и близкое шуршание, легкий толчок в дверь с той стороны. Через секунду я вздрагиваю и отшатываюсь — за спиной у меня верещит мобила. В той самой комнате, где лежит… это… «Во, звонит!» — радуется голос за дверью и тут же все начинается сначала: бесконечные, ввинчивающиеся в мозг трели и вопли: «Рота, подъем! Пацаны пришли! Выкатывай пацанам, Русел!..»
Я вдруг обнаруживаю, что давно уже смотрю на себя. В зеркало прихожей. Невидяще. Когда же до меня доходит увиденное, я поспешно зажмуриваюсь.
Второй, невнятный голос за дверью принимается увещевать, поминая соседей. «Да хули он!..» — упорствует, погогатывая, первый. Некоторое время они вяло препираются — второму явно надоело, но обоим явно нечего делать. Курят — в щель под дверью просачивается запах. Привалившись к стене спиной, я сползаю по ней на корточки: ноги не держат. Стена холодная — и кажется, что это ее холод, просачиваясь сквозь позвоночник, ребра и лопатки, растворяет внутренности, заполняя своей студенистой массой все полости снова начинающего вибрировать тела. «А че они?..» — «Да бухали, я говорю, всю ночь». — «С кем?» — «С Зеленым». — «С каким Зеленым?» — «Ну Максом»…
Я открываю глаза — и встречаюсь с собственным взглядом.
Москва, март 2006-го
— …Ну, Макс — он, конечно, человек такой… специфический, — Минц хмыкнул мрачновато. — Всегда был, сколько я его помню… Хотя раньше, ну еще в Риге, еще когда мы молодые были — мы же все тогда квасили, все были раздолбаи, все нонконформистами себя считали. А потом, ясное дело, деньги стали зарабатывать, семьи завели, ну сами понимаете… А Макс — не, ни фига, остался таким же панком, как в двадцать лет. Причем в тридцать, как вы догадываетесь, это выглядит уже совершенно по-другому. Если у тебя и в этом возрасте нет ни работы нормальной, ни семьи, ни даже места жительства постоянного, если ты по-прежнему квасишь как конь — то это уже тяжелый случай… Хотя Макс, я говорю, он уже и в двадцать от остальных отличался порядком… — Минц вдруг замолчал, глядя в почти пустую стопку.
— Чем? — подбодрила Ксения.
— Ну, у него большие тараканы в башке на самом деле… Такие, знаете, добротные странности. Например? Например, он терпеть не мог физических контактов с другими. Любых. Даже рукопожатий. Даже к себе самому он никогда не притрагивался — как, знаете, все мы руки потираем, в носу ковыряем, за ухом чешем… Он — никогда. Еще, помню, его воротило от запахов — особенно от человеческих: пота, парфюмерии, дезодорантов, всякого такого… мокрой верхней одежды — в транспорте, знаете, набитом… В час пик ездить он отказывался — пешком через полгорода ходил. Толпу ненавидел любую… В общем, антисоциальность у него, так сказать, физиологическая…
Ксения, подняв вопросительно брови, слегка повращала у виска двумя пальцами.
— Да нет, — Минц неопределенно сморщился. — Он не псих… хотя, может, и производит иногда такое впечатление… По крайней мере, не слабоумный. Наоборот — соображал он всегда прекрасно, и знал много, хотя нигде никогда толком не учился. Он вел себя постоянно как беспредельщик, алкаш, маргинал такой жуткий — но вдруг в самый неожиданный момент оказывалось, что он кучу всего знает… И даже дело твое может сделать чуть ли не лучше тебя самого! Я помню, случай один был — здесь, в Москве: я еще только в командировку сюда приехал от газеты своей рижской, интервью брать — у Акунина, между прочим. И встретил тут Лота. Он и тогда уже мотался по городам и странам — и нигде ни хрена не делал… Ну, из чистого хулиганства я взял его на интервью, представил его своим соавтором. Я, конечно, сам пофигист тот еще был — потому что хорошо понимал, что с Лота станется в самый ответственный момент… я не знаю, штаны снять… А он знаете что выкинул? Стал задавать совершенно осмысленные, умные, точные вопросы — и взял фактически интервью вместо меня. Представляете?..
— Представляю, — сказала Ксения.
Некоторое время оба они молчали. Минц допил свою водку и уставился куда-то на дальний угол стола.
— Я вообще думаю, что он крайне незаурядный человек, — сказал вдруг Минц. — Только, как бы сказать… не нашедший себя…
Cinephobia.ru
ANNIE1: Что это мы все обо мне да обо мне. Давай о тебе для разнообразия. Думаешь, я не знаю про тебя ничего? Хренушки. Все знаю.
Ты зря назвался из Джармуша. Тебе надо было взять ник Darkman. Помнишь комиксовый фильмец Сэма Рейми с Лайамом Нисоном? «Человек тьмы». Странненький такой. Про ученого, который изобрел способ синтезировать любое человеческое лицо — но сам потерял собственное, обгорев на пожаре. Так что он мог стать кем угодно — потому что перестал быть собой.
Правда же, это про тебя? Ты — никто, притворяющийся кем угодно. То-то тебе так нравится играть в прятки. Ты думаешь, тебя не найдут, потому что не знают, кого искать. Тебе же страшно нравится собственная неуловимость. Смотри только не заиграйся. Тоже мне призрачная угроза. Ghost Dog…
Между прочим, я помню, как там в оригинале: «Пес-призрак. Путь самурая». Не слишком много на себя берешь, а? С каких это пор ты у нас еще и самурайцем заделался?
— И все-таки… — смотрела на него Ксения. — Может быть, вы знаете, как его найти?
Минц поглядел в ответ, помедлил.
— Не знаю, — чуть мотнул головой. — Понятия не имею. — Опустил глаза, помолчал снова и вдруг, словно сам того не желая, произнес: — Я его несколько дней назад на улице видел.
— Где?
— Ну, тут, в Москве, на Новом Арбате… Я почему вам не сказал — я как-то не очень даже уверен, что — действительно его… Мне показалось, что это он — и показалось, что он меня заметил. Но сделал вид, что не узнал. Я подумал, он обиделся… — Минц мялся, но Ксения понимала, что не перед ней. — Ну, я сам в последние годы не очень стремился с ним общаться. Все-таки мы уже совсем не те, что были когда-то, у меня уже давно совсем другая жизнь — о чем нам с ним говорить?.. Ну, можно сказать, избегал его… Так что я подумал, он и сам теперь сделал вид, что не видит меня… А потом я вдруг засомневался — а точно это Макс? Оглянулся проверить — нет никакого Макса. Ну вот, совсем рядом прошел только что, и народу вроде на улице немного, и свернуть никуда не мог — и нету. Сквозь землю, точно, провалился… — дернул ртом как бы в ухмылке. — А может, действительно мне привиделось только?..
36
Я знаю, едва не сказала Ксения вслух — словно они общались, скажем, по «скайпу» и он мог ее слышать. Я поняла. Я ответила на твой вопрос — решила задачку, которую вы тут на «Синефобии» ковыряли несколько месяцев…
Она чувствовала внутри, где-то в средостении, странный зуд, готовый вырваться наружу, например, иканием, или нервным смешком. И проклятое веко опять подергивалось.
…Ну да, до меня дошло, «в чем смысл кино», как ни по-идиотски это звучит. Я могу объяснить главные странности этого нашего любимого, самого странного из искусств. Как связаны его новизна и беспрецедентная востребованность, откуда вокруг него столько мрачных мифов и почему оно так любит кровь и патологию, в особенности в сочетании…
Надо же. Никогда бы не подумала… Самопародийная конспирология, интеллектуальное дуракаваляние — но именно благодаря этой чертовой игре, из-за которой я так круто попала, я в итоге догадалась, что произошло и что происходит. А главное — что мне делать.
Закольцовочка, — она хмыкнула (слегка истерически). Как в любимой мною сценарной схеме.
…Досужие парадоксальные вопросы, как оказалось, имеют ответы (правда, далеко не те, что предполагали спрашивавшие) — и выводы из них актуальны для истории совсем не придуманной и потому куда более жуткой, чем все байки, которыми мы тут себя в шутку пугали…
Она обхватила себя руками за плечи и закрыла глаза. На экране перед ней так и висело одно из старых сообщений на форуме:
…Хронология тут весьма относительная. То есть вроде бы имеется точная дата — 28 декабря 1895-го года в «Гран-кафе» на парижском бульваре Капуцинов Луи и Огюст Люмьеры провели первый в истории платный публичный киносеанс. Даже точно известно количество проданных на него билетов — 35 штук. Но веха эта в очень большой степени условная.
Во-первых, техника. Запечатлевать движение на целлулоидной пленке научились раньше. Да и проекционных аппаратов, аналогичных люмьеровскому, было практически одновременно создано множество разными людьми — так что даже тут техническое первенство почти неопределимо. Во-вторых, искусство. В качестве такового кино начали воспринимать гораздо позже. Но и в сфере чистого увеселения синематограф Люмьеров не воспринимался современниками как принципиальный прорыв — лишь как остромодное развлечение, очередное среди аналогичных.
С «оживлением» фотографий экспериментировали к тому времени давно. Первые успешные опыты фиксации изображений относятся к двадцатым годам девятнадцатого века, а официально изобретение фотографии датируется 1839 годом и связывается с именем Луи Дагера. С тех пор предпринималась масса попыток с помощью последовательности фотоснимков запечатлеть движение. В 1870 году Генри Гейл делал это на своем «фазматропе», тщательно подобрав сменяющие друг друга фотографии. В 1872-м фотограф Эдвард Майбридж, пытаясь определить, отрывает ли галопирующая лошадь хоть в какой-то момент от земли все четыре копыта, прокрутил через проектор кадры с 12-ти фотокамер, установленных на калифорнийском ипподроме. Позже Майбридж сконструировал проектор, названный по-природоведчески: «зоопраксископом».
Исключительно зоология интересовала и Этьена-Жюля Марея, изучавшего птиц, для чего он изобрел в 1882-м «фотографическую винтовку», последовательно фиксировавшую 12 снимков на вращающемся диске. Шестью годами позже он уже использовал созданную Джорджем Истменом (основателем компании «Кодак») светочувствительную целлулоидную ленту — пленку. Еще годом позже Уильям Диксон сделал на пленке перфорацию.
Диксон считается изобретателем первой настоящей кинокамеры, созданной в 1891-м. Хотя английский юрист Вордсворт Донисторп спроектировал таковую еще в 1878-м — но он не сумел ее сделать из-за отсутствия денег. С работавшим в Англии французским инженером Луи Лепренсом, зафиксировавшим движение транспорта по мосту в Лидсе на специально обработанную бумажную ленту, история произошла и вовсе странная — он пропал, не закончив своих экспериментов.
Изобретатель-профессионал Томас Альва Эдисон, человек сугубо практического склада, мигом разглядел открывающуюся на данном поле коммерческую перспективу — он делал именно ярмарочную игрушку (и с успехом ее использовал). Эдисон сконструировал не только «кинетограф», с помощью которого снял один из первых фильмов (человек приподнимал шляпу и кланялся), но и «кинетоскоп», просмотровый аппарат, использующий принцип прерывистого движения пленки мимо глазка в крышке ящика. Кидаешь монетку и смотришь в глазок двадцать секунд. Единственное, чего Эдисон не понял сразу, — такое развлечение должно быть коллективным.
Проекционных же аппаратов в эпохальном 1895-м появилось сразу несколько. В марте Люмьеры представили свой на научной конференции — но буквально месяц спустя Вудвилл Лэтем в Нью-Йорке на Бродвее уже показывал за плату фильм о боксе; в августе в Лондоне Экрс и Пол крутили короткометражные ленты на своем «кинеоптиконе»; в сентябре Томас Армат и Френсис Дженкинс представили в Атланте «фантаскоп»; а за несколько недель до первого сеанса Люмьеров Макс и Эмиль Складановские опробовали в Берлине «биоскоп».
Люмьеры всего лишь первыми стали практиковать данное увеселение в формах, аналогичных нынешним, — собрали зрителей перед экраном. Причем преемственность кино в ипостаси аттракциона по отношению к сегодняшнему дню тут более чем очевидна. Его балаганный характер не только не поколебал, но усугубил Жорж Мельес, недаром бывший профессиональным иллюзионистом — он, ознакомившись с фильмами Люмьеров, сразу оценил степень развлекательности зрелища и первым стал разыгрывать перед камерой коротенькие представления. Более того, он активнейшим образом применял трюки и спецэффекты (фокусник!), отчего считается родоначальником кинофантастики и кинохорроров. Еще в 1896-м — на следующий после условного «изобретения» синема год! — в «Исчезающей даме» Мельес заставил женщину на глазах обалдевших зрителей превратиться в скелет…
Включился скринсейвер.
Cinephobia.ru
GHOST DOG: Интересный вопрос, кстати. Я, между прочим, когда этот очередной ник себе выдумывал, ничего такого в виду не имел. Но сейчас, после твоей подколки, я понял, что да, похоже, случайностей не бывает.
Да уж какой там самурай… Правда — это до меня только сейчас дошло, — я и впрямь, кажется, давно и бессознательно воспользовался советом: «Живи так, как будто ты уже умер». Не имей ничего, что было бы жалко терять. Гляди на жизнь во всей ее мерзости, чтобы понимать: не за что тут держаться.
Некоторое время назад до меня вдруг дошло: а я ведь много лет уже существую под личинами мертвецов. Это тоже получилось не нарочно — просто за время своих шатаний я успел в разных местах влезть в достаточное количество историй с судебной перспективой (бродяжничество, знаешь, чистоплюйству не способствует). Тем более у меня паспорт другой страны. Так что я понял… что в новых компаниях своим именем мне лучше не называться. А чтоб не брать всякий раз творческий псевдоним с потолка и потом не путаться самому, я стал заимствовать ФИО у старых знакомых — по большей части покойников. Почему у них? Из осторожности, из какого-то суеверия наоборот?.. Сам не знаю. А теперь думаю: не от подсознательной ли догадки, что и я сам давно уже из них?..
Я отдаю себе отчет, что все это звучит некоторым кокетством — но если уж ты опознала меня, ты, надеюсь, понимаешь: мне давным-давно незачем что-то из себя перед кем-то изображать. Когда ты лишаешься всех идентификаторов, бирок и ценников — рабочего адреса, домашнего адреса, имени, — ты делаешься равен себе. Помнишь фильм (останемся синефилами) Аки Каурисмяки «Человек без прошлого»? Про финика, которого ударили по голове и увели паспорт — у него отшибло память, он перестал помнить, откуда он и как его зовут. Он стал бомжевать, а когда его отыскали респектабельные родные — отказался к ним возвращаться. Потому что нашел себя только когда избавился от лишнего.
Что-то подобное я опробовал на себе — и знаешь, в чем тут засада? Оставшись наедине с самим собой — таким-какой-ты-есть — для всех прочих ты исчезаешь. Они тебя не видят. Поскольку распознает-то их глаз как раз одно внешнее и лишнее (собственно, мысль не больно оригинальная — я просто убедился, что воплощается она обескураживающе буквально). Чем этого добра на тебе больше, тем очевидней твоя реальность для максимального количества людей. Когда его нет — нет и тебя.
Десять лет назад в панковских компаниях, в которых мы колбасились, нам бы ответили: ну и не надо! Но уже и тогда я вряд ли согласился бы. Я ведь даже в двадцать не был настоящим пофигистом — я хотел работать: я знал, что умею делать вполне уникальные вещи, и я их делал. Но быстро понял, что результата никто не то что не оценивает, а просто не воспринимает. Им нэ трэба, их зрение на подобное не настроено. Но ведь таков же типичный удел графомана — и я потерял всякую уверенность в собственной состоятельности.
А теперь, когда перестают замечать уже меня самого, я потихоньку теряю уверенность в собственном существовании.
Вот я пытаюсь всмотреться в себя, я оглядываюсь вокруг… Некто, неподвижно сидящий глубокой ночью в чужой пустой хате, куда он пробрался втихаря и в нарушение — потому что приткнуться опять некуда и потому что от хаты этой случайно остались ключи. В чужой стране, в чужом городе, без всяких регистраций, объявленный, скорее всего, в розыск — за чужую аферу. Исповедующийся под придуманным сетевым именем анонимной собеседнице (в конце концов у меня ведь нет стопроцентной уверенности, что я сам тебя правильно опознал… С другой стороны — а есть разница?)…
Кто он такой? Да и существует ли вообще? В данный момент так просто поверить, что — нет. Когда почти ничего не разобрать в темноте, и в захламленной пыльной бесхозной квартире настаивается многодневная тишина — которую только усугубляет неритмичное бряканье заоконной капели да невнятное бормотание шпаны в подъезде (ничуть, по-моему, не более вещественной и одушевленной, чем капель — существование, исчерпывающееся ночными нечленораздельными звуками, да прибавлением пивных банок в нише пожарного крана)…
— Саша?.. Привет, это я, Ксения.
— Я узнал.
Они оба некоторое время помолчали. Знарок поймал собственный недовольный взгляд в зеркале заднего вида. Для майора ее звонок был неожиданностью. Он много думал на ее счет, но ни к каким определенным выводам пока не пришел — так что не представлял, зачем она звонит. Тем более, что в последний месяц они почти не общались. Только он собирался спросить, как она сказала:
— Слушай, помнишь, ты говорил о таком Максиме Лотареве?
— Ну? — Майор с бессмысленной пристальностью уставился куда-то вдоль пробки.
— Я, кажется, знаю, где он сейчас.
Передний «мерин» дернулся вперед, остановился метров через пять. Знарок прижал телефон к уху плечом, берясь за рычаг. Подтянулся с промедлением — в дырку уже почти всунулся какой-то урод на «Волге».
— Откуда?
Она стала объяснять — торопливо и довольно сбивчиво, явно нервничая. Про повторный допрос в УБЭПе, на котором присутствовал Кривцов. Про то, что Гордин, оказывается — она действительно понятия не имела! — родом из Латвии.
А Лотарев, получатель денег якобы для Игоря — вообще латвийский гражданин («Я помню, ты тогда сказал, что он иностранец — а тут выясняется…»). Про то, как она, узнав это, стала перебирать всех знакомых Гордина, включая самых поверхностных, пока не дошла до Владислава Минца — единственного, про кого она слышала, что он тоже экс-рижанин. Как из разговора с Минцем выяснилось, что тот когда-то приятельствовал с Лотаревым, что Лотарев с Гординым еще в Риге были знакомы — и что Минц на днях видел Лотарева в Москве.
Тут Знарок прервал ее: не телефонный разговор. Ты где? Собирается в «Собеседник». Это где? На Новослободской. Они договорились в «Якитории» возле одноименного метро через два часа.
…Народу было полно, он не сразу нашел ее. Назарова и воочию производила впечатление человека не в своей тарелке. Совсем была, сучка, на себя не похожа. Для начала некоторое время помялась, потом вдруг объявила:
— Знаешь, я тебе должна признаться. Я не сказала тогда… — она зачем-то держалась за правый глаз. — На самом деле это я все начала. На «Синефобии». С этим заговором.
— В каком смысле?
— Ну, помнишь, в самом конце декабря на форуме кто-то под ником Джон Доу заявил, что вся история кино — это сплошной заговор? — Она говорила тихо, чтоб не слышали сидящие почти вплотную соседи, но в общем галдеже ее слова едва разбирал сам Знарок. — И предложил его расследовать. И стал выкладывать куски старых статей Игоря…
Майор прищурился:
— Так это была ты?
Она кивнула.
— А этот, второй? Как его — Ник?
— Лотарев.
Флэшбек. Декабрь
Сумерки густели на глазах, теряя по углам прозрачность. Ксения все стояла над телефоном, зябко спрятав ладони под мышками, покусывая нижнюю губу — потом с некоторым усилием оторвала взгляд от аппарата и медленно огляделась. Зажгла верхний свет. Покосилась на окно.
В очередной раз двинулась по квартире, включая повсюду электричество и осматриваясь теперь уже максимально внимательно. В кухне опять открыла дверцу под мойкой — но сейчас выволокла мусорное ведро и, взяв винную бутылку за горлышко, поворошила его содержимое. Нагнувшись, заглянула в ящик, вытащила еще одну бутылку — пивную, «Старого мельника». За ней — вторую такую же. Всего четыре штуки. Долго на них смотрела, после чего, словно стряхнув оцепенение, вернулась в ванную, проверила корзину для грязного белья и стиральную машину. В спальне распахнула ящик под шкафом, вытащила одеяло, простыню, подушку, расправила на кровати, придирчиво проинспектировала, даже понюхала. Сняла с наволочки волос и долго щурилась на него, повернувшись к свету. Некоторое время постояла в дверях, прислонившись к косяку, думая.
Наконец глянула на часы, шагнула в «кабинет», сдернула со спинки стула дубленку, набросила на плечи. Не садясь, взялась за мышку, закрыла файл, кликнула «Пуск» и «Выключить компьютер». Захлопнула ноутбук, выдрала мышку из гнезда, а штепсель из розетки. Взяла лаптоп со стола, обмотала его шнуром. Повырубала везде свет и, придерживая левой компьютер, а правой неудобно шаря в кармане в поисках ключей, пошла в прихожую.
Март
— Игорь же, ты знаешь, почти не пил пива…
— То есть он там жил? Лотарев? — уточнил Знарок.
— Мне показалось, он жил там вместе с Игорем и свалил практически одновременно… Как минимум, несколько дней назад.
— А как ты вообще догадалась? Из-за этого звонка? Ты думаешь, это он звонил?..
Она пожала плечами.
— А на хрена ты взяла ноутбук?
Назарова дернула углом рта, не глядя на майора:
— Хотелось понять, чего происходит. Пошарить в памяти этого компа. Зайти с него в мейл-бокс Игоря — может, он автоматически выкинет пароль… — бессмысленно потрогала крышку чайничка с зеленым своим чаем. — Мало ли что интересное там найду…
— Нашла?
— Нет.
— Ну а зачем ты всю эту бодягу придумала? С теорией заговора?
Она посмотрела на него исподлобья с прежней кривой ухмылочкой:
— Игорь мне когда-то говорил про эту «Синефобию». Ну, он как киноман шарился по всяким таким сайтам и сказал: вот, мол, здорово сделано, и люди там интересные попадаются. Мол, он время от времени туда наведывается… А теперь я в ноутбуке нашла пару его статей: про реальных маньяков и киноманьяков, старых-старых еще — он же раздолбай был, ленился память чистить… И тогда я вдруг вспомнила, как Игорь года полтора или два назад зачитывал мне статейку, из интернет-газеты какой-то, что ли — про то, как в Париже в катакомбах нашли тайный кинотеатр неких киноманов-подпольщиков. Мы еще с ним поржали, что вот, мол, сюжет для конспирологического триллера. Начали развивать идею, решили, что лучше даже фильм такой снять, жутко постмодернистский — и через час, естественно, забыли про все… А тут я вспомнила…
Откровенность ей давалась с трудом — аж лицо красными пятнами покрылось.
— …Короче, я зарегистрировалась на «Синефобии» и вывалила всю эту бредятину, добавив его же тексты. Ну да, наверное, рассчитывала, что он зайдет как-нибудь на форум и либо телегу мою прочтет, либо, может, кто-нибудь из тамошних киноманов подхватит идею — ты ж знаешь, форумная публика любит такие игры… Может, думаю, для него это будет такой типа вызов… интеллектуальный… Он же обожал выпендриваться эрудицией… — Назарова делалась все менее внятной и глядела уже только в чашку. — Ведь где бы он ни находился, в интернете-то тусоваться всяко можно анонимно, правильно?.. Ну, надеялась хоть так с ним пообщаться… Да нет, я понимаю, и тогда, в общем, понимала, что это полный бред… Ну дура, да… баба тупая… не могла все успокоиться…
— А мне чего не сказала? — агрессивно осведомился Знарок, хотя она уже, собственно, объяснила.
— Вот потому и не сказала… — Она быстро глянула на него. — Да и если честно, стреманулась я немного. Ты так… несколько неожиданно объявился…
— Ну ладно. Ну а кто ответил-то на твою телегу? Лотарев?
— Теперь я понимаю, что да. — Она сразу собралась, сменила тон. — Сначала-то я думала, что Игорь…
— Как ты поняла, что это не он?
— Ну, все-таки человека, с которым я три года прожила, я от другого отличить могу даже в интернете…
— А почему сначала подумала на Гордина?
— Он ответил мне цитатами из тех же самых Игоревых статей.
— А у него они откуда?
— У него был второй ноутбук Игоря. У Игоря же их два было. Видимо, он многие тексты дублировал. И этого второго лаптопа я в квартире не нашла в тот раз.
— Значит, этот Лотарев его забрал? А на хрена он стал тебе отвечать? И как он узнал про эту «Синефобию»?
— Как узнал — не знаю. Может, тоже от Гордина. А отвечать стал… Он догадался, что Джон Доу, я то есть, провоцирует именно Игоря — и решил поиграть в него.
— В Гордина? Зачем?
Она посмотрела ему в глаза:
— Этот Лотарев — он полный псих.
— С чего ты взяла?
— Я с ним до сих пор общаюсь на форуме.
— На хрена?
— Когда я поняла, что кто-то косит под Игоря, я попыталась понять, кто и зачем. Ну, сначала мы все ходили вокруг кино, подкалывали друг друга, на понт брали — это ты правильно в свое время заметил… Ему явно нравилось в это играть — не отставать от меня… или быть не хуже Игоря… Я его провоцирую, факты какие-то подкидываю — и он тут же спешит ответить своими, уж не знаю, где он их брал. Так эта долбаная теория заговора и сочинялась. Пока мне не удалось его на личное общение подбить, почти тет-а-тет. Мы оба под другими никами начали на том же форуме другую тему. Уже о дорогом и сокровенном… — усмехнулась. — Целый эпистолярный роман нарулили.
— А ему это было зачем?
— Я тебе говорю — он ненормальный. В прямом смысле. В клиническом. Это еще Минц сказал — что у Лотарева такие тараканы в башке… И ты бы почитал, что он пишет… Ты же в курсе, психи такого рода, которые по интернет-болталкам шляются — им же только дай повод выговориться… Ну, я и дала ему повод…
— И что он там писал?
— Много чего. Ну, например, что он — привидение. Нет, на полном, глухом серьезе! И не метафорически — он сам настаивал — а буквально.
Знарок не удержался, фыркнул. Но Назарова и не думала улыбаться:
— Вообще некротические явления — это его стойкий идефикс. Явно некрофильский какой-то задвиг: покойники, разложение… как там: зеленые гнилостные сети, гнилостные пузыри, трупная эмфизема… — это я его цитирую. То-то он за ужастики, за маньяков так ухватился — он же наверняка дрочил, урод, когда всю эту бредятину патологическую выкладывал…
— И он что, признался, как его зовут и где его искать?
— Нет, конечно. Что это тот самый Лотарев, я стала догадываться после того, как узнала, что они с Игорем с Риги еще были знакомы. Ну смотри: он для Игоря получал бабки в этом банке. И в это время кто-то жил в квартире Игоря. Кто-то, у кого оказался ноутбук Игоря. Кто косил под Игоря на форуме. А он еще мне признался, что любит представляться новым людям под именами разных своих знакомых. Мертвых знакомых…
— Мертвых?
— Да. А Минц мне говорит, что видел Лотарева на днях в Москве. И тут мой сетевой собеседник проговаривается, что живет сейчас в квартире Игоря.
— В какой квартире Игоря?
— В той самой. На Бакунинской, восемь.
— Что он, так и написал?
— Нет. Но я его развела, — она осклабилась уже откровенно злорадно. — Недаром я несколько месяцев его подначивала — и он наконец-то проговорился. Понимаешь, он графоман, он катает длинные пафосные телеги, как-бы-философские и как-бы-художественные, описывает окрестные пейзажи, идеи свои излагает — и страшно любит покрасивше выразиться. Ну вот он сегодня ночью и выразился. Какую-то херню очередную толкнул — но обмолвился при этом, что у него за дверью молодняк по ночам тусуется и мусор кидает в нишу от пожарного крана. Я же тысячу раз у Игоря на Бакунинской ночевала — у него эта ниша как раз рядом с дверью. И гопников все время слышно.
Знарок долго внимательно ее разглядывал.
— А почему ты мне позвонила?
— Саш… — Она смотрела на него со странным выражением. — Саш, я думаю, он убил Игоря.
37
Рига, май 1998-го
«Макс… Зеленый…» Да. Да.
Я вспоминаю.
Вот кого мы встретили на станции.
Вчерашнее, наконец, цепляется за что-то в сознании — за это имя, погоняло — и мне таки удается его удержать… несмотря на яростную, режущую, осколочную боль под черепом… удержать и подтащить ближе… Да… Вот мы всей толпой стоим на перроне, орем, ржем и не стесняясь окружающих дохлебываем из горла — и тут нас окликают. Их двое, и они тоже, кажется, уже оба хорошенькие. Лысый Русел и этот самый Зеленый.
Парень, странноватый, как и его кликуха — вечно с таким видом, будто мыслями он отсюда далеко… С ним, в отличие от Ника, мы почти не знакомы — но вчера у меня почему-то создалось впечатление, что он меня знает лучше, чем я его. Почему-то у меня в памяти осталось, как он смотрит на меня и заговаривает со мной — и мы о чем-то говорим… а потом оказывается, что все мои, галдя, толкаясь и распугивая окружающих, грузятся в электричку, а я, Ник и этот Зеленый шагаем на маршрутку, затаривая по дороге (тут же, на станции, в магазинчике) какого-то пойла…
И мы едем сюда, а потом сидим здесь, на этой кухне, час за часом, до темноты, до глубокой ночи, пакуясь, допивая, отправляясь за добавкой и пакуясь дальше — и непрерывно говорим. Все время. Все трое. Перебивая друг друга. Нещадно дымя, непрерывно пасуя друг другу чью-то зажигалку… О чем? Это я восстановить сейчас не в силах — но я отчетливо помню собственное лихорадочное стремление выговориться, мучительное ощущение освобождения: тебя прорвало, из тебя непрерывно течет (что-то гнусное, накопившееся, что невозможно больше носить в себе — ты изливаешься, как фурункул гноем) — течет, течет, течет и все никак не кончается…
Что-то произошло вчера, что-то между нами троими — нас всех прорвало одновременно; нас троих словно замкнуло, закоротило и несколько часов трясло в судорогах и искрах. Может, дело в бухле, в его диком количестве, может, это пьяная аберрация — но у меня осталось, оказывается, ощущение полного, небывалого, захватывающего взаимопонимания, какой-то последней, ледяной ясности и глухой безнадеги…
А потом он уходит, пропадает — Зеленый, и мы с Ником остаемся вдвоем, в совершенно уже невыносимом чаду, пьяном поту и сумасшествии, и продолжаем говорить, срываясь на крик, пить и дымить, и задетое моим неверным движением приспособленное под пепельницу блюдце летит на пол, а Ник придвигает — «Все равно он дезертировал…» — Баксов высокий стакан, куда я кидаю незатушенный бычок и потом долго слежу за идеально вертикальной струйкой белого дыма, привычно и невменяемо констатируя: кадр!..
А потом…
Все.
Глухо.
Потом я прихожу в себя в ванне, в чем мать родила, с черной дырой вместо памяти, словно слопавши клофелина-рогипнола, и подбираю свои залитые шмотки… и вижу следы крови на кране кухонной мойки… а потом — Русела…
Я остервенело тру лицо. Головная боль, пульсируя, отдается в десны. Я по-прежнему в прихожей, но уже на ногах; эти двое, наконец, свалили и за дверью снова тихо, только пронеслись раз, повизгивая и преувеличенно топоча, сверху вниз какие-то дети.
Позыв немедленно рвать отсюда когти снова одолевает, по-поносному беспрекословный — но теперь меня хватает подумать о собственных отпечатках по всей квартире… на стаканах… на ноже… И — о Зеленом, об этом странном парне словно не от мира сего, который был вчера с нами (о чем все, оказывается, знают) и который так вовремя пропал…
Я в очередной раз вздрагиваю, когда в очередной раз принимается пиликать мобила — видимо, Никова. Вдруг меня подмывает посмотреть, кто звонит — я возвращаюсь и, помедлив, заглядываю в комнату. Задерживаю дыхание от накатившего запаха. Телефон… Телефон валяется на кресле в дальнем углу — требовательно светит экранчиком. Я понимаю, что мне не пройти туда. Да и на хрена оно мне — опять же, наверное, эти уроды…
Но трубка никак не унимается. Звонит минуту… полторы… И я, стараясь не дышать, делаю один осторожный шаг, другой… огибаю блевотину… огибаю кровь… обхожу тело… Поднимаю глаза на древний шкаф и вижу на полированных пыльных дверцах свежие глубокие борозды.
Телефон все звонит.
Я шагаю к креслу. Я не беру мобилу в руки — я присаживаюсь перед креслом на корточки, глядя на экран.
На экране высвечено: Бакс.
Я протягиваю руку. Я отдергиваю руку. А он продолжает звонить.
И тогда я, по-прежнему не беря «Эрикссон» в ладонь, тычу одним пальцем в клавишу ответа.
Москва, март 2006-го
Рафка отозвался по телефону барственно-недовольным голосом и предложил заходить на Малую Дмитровку, где он (так и было сказано: «я») теперь базировался. То есть базировалась какая-то свежеиспеченная (очередная из бесчисленных) кинокомпания со звучно-бессмысленным наименованием «Селена-филмз», куда Рафка Симонян пристроился, удрав из предыдущей, — надцатой в его карьере. Когда-то Рафка был лучшим друганом Липченко, с которым они, помнится, в присутствии Ксении сумрачно-деловым тоном (все более деловым по мере приятия «дринков» внутрь) обсуждали тактику покорения Канна, потом переметнулся к той самой шобле, что развела прошлой зимой спонсоров на Гоа, а недавно уже от имени «Селены» выкупил киноправа на нонконформистский бестселлер Влада Минца — причем свел их незадолго до своего исчезновения вездесущий Гордин. О чем Ксении Минц случайно обмолвился во время их разговора.
Особнячок на Малой Дмитровке оказался вполне импозантным — может, даже историческим. В нем, разумеется, шел ремонт, усугублявший традиционный для любой подобной конторы бардак, естественную среду обитания персонажей типа Рафки. Озабоченно помелькав для пущего впечатления из двери в дверь, персонаж усадил Ксению в своем недоотделанном кабинете с высоченным сферическим потолком (не иначе расположенном под самым куполом особняка) и некоторое время утомленно изображал не то Джерри Брукхаймера, не то обоих братьев Ванштейнов в одном лице, покровительственно намекая, что если Ксения будет себя хорошо вести, то он, гранд-продюсер Симонян, возможно, даст ей по давнему знакомству и доброте душевной бесценный шанс поработать на «Селену»…
Давно привычная к этой публике Ксения терпеливо все переждала и осторожно спросила про Игоря. Ну да, он общался с ними в самом конце декабря. С Толиком даже больше. Он еще помогал Толяновым друганам делать какой-то сайт про готику всякую, консультировал насчет киноужастиков, я видел списочек названий так из пятисот… Толян где? Да только что здесь был. — Так Толика ты тоже сюда сманил? — Ну он же не дебил, понял, что с теми козлами ловить нечего… Ало, Толян?.. Толян, слышь, зайди ко мне, у меня тут Ксюха…
дата: 24.03.2006
от кого:
gorshok@inbox.tv
кому: Ксения Назарова
nazar2006@mail.ru
тема: Re: пара вопросов в прошедшем времени
Здравствуйте, Ксения.
Что да, то да: письмо Ваше было неожиданностью — хотя бы потому, что заставило вспомнить людей, о которых я почти не думал уже без малого лет десять (при том что одних в свое время неплохо знал, а других и вовсе числил в близких друзьях). Кстати о них: Вы ссылаетесь на Оксану Бабич (и Петруха говорил, что она в кои-то веки ему позвонила — спросить мои координаты), стало быть, знакомы с ней. Напишите, пожалуйста, в качестве ответного одолжения, где она нынче и чем занимается, — все-таки некогда мы с Ксанкой довольно близко приятельствовали, а потом я полностью потерял ее след.
Что же до Лота и Гарика Гордина, то они, насколько я слышал, действительно познакомились еще в детстве — не то в школе, не то в общем дворе. Правда, в те поры, когда их обоих знавал я (года с девяносто третьего по девяносто восьмой), они не только не были друзьями, но и почти уже не общались. Хотя Баксом Лот стал, если мне память не изменяет, именно с Гариковой легкой руки. (Там примерно такая была цепочка: он его сначала называл как у Стругацких — Мак Сим, Мак (Каммерер, помните?). А он же еще — в другой уже книжке — и Биг-Бак. Так Игорь над ним прикалывался: Биг-мак, Биг-бах (это когда Макс на иглу сел… правда, он тут же и слез…). Ну и переделалось потом нечувствительно в Бакс…) Но насчет дружбы — это сильное преувеличение. Все-таки слишком они разные люди (в чем-то даже антиподы), и круг общения у них со временем сделался совсем разный.
Гарик, например, всегда был страшно тщеславен и в любой ситуации в первую (и вторую, и третью) очередь озабочен производимым им впечатлением. На это уходил он весь, ничего другого ему по большому счету от жизни нужно не было — так что он слыл умницей и талантом (не исключаю, что до сих пор у вас слывет) без какого бы то ни было убедительного основания. Нет, он не дурак, знает довольно много, язык подвешен — но у него нет ни целей, ни убеждений, ни принципов, ни характера. «Человек без свойств». Пустышка.
(Если и есть у него какая-то ярко выраженная особенность — то это разве что патологический инфантилизм. И обаяние у него инфантильное, и тщеславие. Он всегда во всем должен выглядеть лучше всех! Знаете, избалованные малолетки начинают реветь, если присутствующие не ахают дружно в их адрес: умница ты наша!.. Да, он всегда хотел в Москву — он же должен быть столичным жителем, а не каким-то там латвийским провинциалом! А переехав, ото всех в Москве скрывал (совершенно по-детски), что не оттуда родом, кроил из себя большего сноба, чем любой москвАч (извините). Потому и со старыми знакомыми, здешними, сразу напрочь порвал. У меня есть подозрение, что он и жену свою первую потому бросил, что она об этом знала…) Вы, вероятно, скажете, что я к Гарику строг — но это ведь благодаря Вам он оказался в столь невыигрышной позиции для сравнения. Я имею в виду Лота.
Вот уж кто был талантлив по-настоящему — так это Макс. Я думаю, из всех, кого я знал, Лот стоил больше, чем кто бы то ни было. Вообще по-человечески. Ведь причина того, что штучные задатки его пошли в итоге коту под хвост (чему мы все свидетели), — не в отсутствии характера, а как раз в его абсолютной цельности. Лот — я совершенно не сомневаюсь — мог бы добиться очень многого: в том, что умел и хотел. Проблема (чья, кстати?..) в том, что он органически не может заниматься тем, что презирает. Так что вы понимаете: в нашем общем энтропийном болоте у него не было шансов.
Творчество, как известно, — это коммуникация. Но что ты будешь делать — ты, блестяще владеющий языком, имеющий что сказать окружающим, — когда все вокруг давно позабыли членораздельную речь? И тут уже избранность оборачивается выбраковкой.
Когда человеку действительно много дано, когда ум и талант становятся доминирующими, так сказать, свойствами натуры, эта ее составляющая — собственно человеческая, если угодно — она перевешивает составляющую естественную, природную… животную… спасительную в итоге. Я имею в виду, с точки зрения физического выживания спасительную… А у такого человека естественная способность бездумно приспосабливаться к любым условиям ослаблена — он становится слишком требователен к реальности, он ее воспринимает не как не подлежащую оценке данность, а как объект осмысления. Ну а каков может быть результат честного осмысления окружающей нас с вами сегодня похабени — вы догадываетесь…
Считается, что обыденная жизнь скучна. Не знаю, как при других темпора и морес, но здесь и сейчас — она еще и страшна. И это, конечно, ощущается не только обостренно чувствующими натурами — а в той или иной мере всеми. Просто большинство глушит страх, лихорадочно придумывая себе проблемы и потребности: семейные, рабочие, денежные — запихивает в эту щель, откуда тянет ледяным сквозняком, первое, до чего дотягиваются если не руки, то мысли. А что еще остается, если хочешь не просто жить, но и получать от процесса хоть какое-то удовольствие? Потому что если быть до конца честным с самим собой — остается только противоположный вариант: жить так, чтобы терять тебе было нечего. Но в таком существовании нет уже совсем никакой радости.
Не буду повторять банальность, что хуже всего обычно приходится лучшим из нас, — при том, что эта банальность, поверьте, перестает быть умозрением, когда раз за разом подтверждается на примере твоих личных знакомых. Может, я потому и так редко теперь вспоминаю о своих друзьях десятилетней давности, что это попросту больно. Мне повезло в свое время знать множество крайне незаурядных людей — и не повезло именно на их примере наблюдать работу этого подлого сепаратора. Макс, если правда то, что я о нем слышал, окончательно опускается, спивается и чуть ли не бомжует. Ник, Руслан Никонов, и вовсе погиб, жутко погиб, еще восемь лет назад. Между прочим, и про Оксанку Бабич я Вас потому спрашиваю с пристрастием, что помню ее как отменно одаренную девчонку; я очень надеюсь, что хотя бы она в итоге выкрутилась — потому что в том состоянии, в котором я наблюдал ее последний раз (давным-давно), это было тяжелое зрелище. Кстати, если Вы с ней общаетесь, то не сочтите за труд, намекните, что хотя бы написать старине Горшку — дело не столь уж запарочное и травматичное:)
Никакой реакции на это свое электронное письмо Гоша Рожкин по прозвищу Горшок так никогда и не дождался.
38
Рига, май 1998-го
— …Оксанка? — Голос хриплый, далекий, но знакомый. Его голос, Зеленого.
Я молчу. Я даже немного отодвигаюсь от кресла.
— Ксюха?.. Ксюха, ты там? Это я, Макс… Ты все помнишь?..
Я не собираюсь отвечать — но отвечаю:
— Ничего не помню.
Я не узнаю своего голоса. Боль проводит трепанацию черепа изнутри.
— Ник… Русел… — Его едва слышно. — Он зарезался. Ты не помнишь?..
— Откуда ты знаешь?
— Я видел… Я же в комнате валялся… Не помнишь?.. Вы еще сидели, а я уже не мог, я спать пошел. Я подорвался оттого, что вы орете… Вы стояли в комнате и орали, оба никакие совершенно… — Он говорит с большими паузами, с очевидным трудом. — Ну, Ник… он же, ты знаешь… и его явно опять понесло… Мы же вчера нажрались как… еще колес каких-то… дерьма схавали какого-то… такой расколбас пошел… А Ник, ты же помнишь… у него вообще вчера чего-то… Я смотрю, он ножом размахивает… Орет — и раз, раз лезвием по шкафу, по дверце… Я на диване лежал, он стоял спиной ко мне… к тебе лицом. Вы сретесь страшно, он ножом машет и все повторяет: «Не веришь? Не веришь?..» А ты его на хуй посылаешь. И по Нику видно, что он абсолютно никакой, башню на хрен сорвало… и нож… — Зеленый время от времени переводит дыхание, как астматик. — Я стреманулся, думаю, сейчас он точно… я хочу встать — но я еще совершенно кривой, ни встать не могу, ни думать, ни черта, пытаюсь подняться, вертолет дикий… И вдруг вы затыкаетесь оба. Как по команде. Смотрите друг на друга. И тогда он поднимает нож этот — и себя по горлу… У него кровь… я никогда такого не видел… даже не представлял… как из шланга… прямо на стену… на тебя… ты же совсем рядом стояла… лицом к лицу… — Голос в трубке прыгает и срывается. — И сразу свалился, моментально, мордой вперед… на тебя практически… Я видел — у тебя даже лицо в его крови было… и вообще спереди все… Блядь, я вспоминаю, меня даже сейчас трясет… Ты не помнишь?.. Ты блеванула, прямо где стояла, и ломанулась куда-то назад. Я протрезвел тут же, вскочил… То есть мне казалось, что протрезвел… На самом деле ни хера я не соображал совершенно… от такого…
(…Все отодвинулось, весь мир. Он ненастоящий и ничто в нем не важно. Где-то бубнит, торопится, запинается, давится словами чей-то голос — посторонний, лишний; он будет бубнить еще долго и слушать его совершенно необязательно…)
— …Крови — море. Теплая прямо… течет еще… Пиздец… Я к нему — но он все… Даже не дергался, представляешь? Моментально. Я попытался его перевернуть — у него все горло, наискось… со всей силы, видимо… Я хватаю трубу в «скорую» звонить… хотя понятно, что бесполезно… но тут до меня доходит… я не знаю, как до меня дошло, у меня же в мозгах вообще хрен знает что было… Но я вспомнил, как он тебе этот нож давал — ну, когда мы еще начинали только, Ник че-то резал им, закусь там… По пьяни в стол его втыкал. Цени, говорит, острый, таким и припороть можно… Ты его в руки брала, порезалась… Я ж думаю, менты снимут отпечатки и тебе еще убийство впаяют. Из меня какой свидетель, я же пьяный в жопу… Я к тебе — а ты в ванной заперлась. Я стучу — ты не открываешь. Че-то делать надо, но башка вообще никакая… ноги еле держат, руки в крови… и труп в квартире…
(…Голова кружится, но ничего неприятного в этом ощущении нет — наоборот. Легкость какая-то…)
— …на кухне кое-как отмыл — и куда-то меня понесло, на улицу… Ночь глухая… Не помню, чего я делал… ни хера не помню… кажется, в кругосветку еще какую-то ломанулся за бухлом. Проснулся в садике на веранде, заблеванный весь… кровь на одежде… Но мобила, слава богу, при мне… тоже заляпанная… Я хочу тебе звонить — и вспоминаю, что у тебя же трубы нету… Ну, я думаю, вдруг ты еще там. Мне показалось, что ты в ванной так и отрубилась… Я звоню Нику на трубу — никто не отвечает. Я Горшку звоню твой домашний узнать. Звоню по домашнему — никто не берет. Я думаю, в ментовку надо по-любому бомбить. Я же помню, Ник вчера еще по телефону говорил пацанам: с Зеленым, типа, бухаем. Так что объясняться по-любому придется. А у меня сейчас такое состояние, что только с ментами тереть… Ну, короче, я в «Реанимацию» за пивом, чтоб хоть немного в себя прийти. Опохмелился слегка, думаю, давай еще на всякий наберу Ника…
Он замолчал. Я тоже не могу ничего из себя выдавить. Вообще — собраться с мыслями. Что-то мешает — какая-то незначительная, но раздражающая мелочь…
— Что делать? — выдавливаю наконец.
— Вали, Ксюх, оттуда. Только смотри, чтоб никто не видел. Дико осторожно, слышишь? Я скажу, что ты вчера раньше ушла, что мы вдвоем с Ником догонялись…
…Что же такое? Что-то мешающее, как соринка в глазу…
— Они ж тебя самого посадят, — говорю.
— Я нож этот не трогал.
В глазу… Глаз… Правый…
— Ты точно помнишь?
— Кажется… Давай, уходи оттуда. Я тебя отмажу. Только смотри не забудь своего ничего… Давай, через пятнадцать минут я в ментовку звоню. И запомни, если что: ты ушла вчера в десять вечера. Запомнила — в десять?..
…Это у меня правое веко дергается. Я зажмуриваю глаз, открываю — не помогает. Тогда я прижимаю его указательным пальцем.
Москва, 24 марта 2006-го
Весна. Надо же. Все-таки весна.
…Березовые лохмы на фоне оттаявшего — облака, как последние снежные островки, — неба (распадающийся инверсионный след — отпечаток протектора). Все прищурены и изгвазданы. Солнце слепит из пенистых луж, из ослизлых наледей, из влажного асфальта, из «отражателей» салатового жилета угрюмого мужика с ломом. Пятнистые колотые пластинки льдин плавают вместе с бычками и талонами в зелено-коричневой воде у бордюра; распадающиеся снежные брустверы зернисты, крапчаты и комковаты как пшеничная «кирза». Очумелая галка на грязном дорожном ограждении резким одиночным писком через небольшие равные интервалы перекликается с заглючившей автосигнализацией…
После короткой встречи с Толиком Ксения нырнула в машину (чудовищно забрызганную), сняла, сунула на торпедо темные очки и немного посидела за рулем — откинув голову и вертя в пальцах ключ. Крупный, тяжеленький — наверняка от навесного замка. Она не позволяла себе даже мысленно забегать вперед. Она позволила себе только кривовато хмыкнуть, прежде чем сунуть этот ключ в сумку, другой — автомобильный — в зажигание, надеть очки и оглянуться на предмет выезда.
…Переться пришлось через весь город, к черту на рога, на Юго-Запад. По Ленинскому чуть не до самой Кольцевой. В совершенно незнакомый район. Где следовало найти улицу Академика Виноградова, а на ней — строение семь. По данному адресу значился некий ГСК «Мотор», один из гаражей которого принадлежал Толику Иванову из «Селены». Хозяин этот бокс по прямому назначению давно не использовал, превратив его просто в сарай, куда складировал по мере надобности что угодно: от мебели до стройматериалов — благо жил раньше как раз рядом.
Ключ от бокса у него неожиданно попросил Игорь в конце декабря: требовалось ему ненадолго пристроить что-то, Толик не помнил, что, — а было некуда. Гараж ивановский стоял сейчас почти пустой, ключ он Игорю, конечно, дал — но с тех пор никаких вестей как о первом, так и втором не имел. Зайдя позже в гараж, Игоревых вещей Толик не обнаружил. Да, второй ключ у него имелся, и Толян даже вручил его Ксении — правда, в сопровождении грозного взгляда и после торжественной клятвы не вести себя по-гордински: этот теперь единственный…
…«Мазда» некоторое время переваливалась на колдобинах как утка — чтоб наконец с плеском погрузиться в безбрежную (хорошо хоть не бездонную) лужу. Одолев ее, Ксения повернула налево, медленно проехала вдоль не очень длинного ряда одинаковых глухих ворот и остановилась напротив бокса номер шесть («седьмое здание, шестой гараж — легко запомнить…»). Заглушила мотор, вышла (в размокшую грязь), осмотрелась. Солнце бликовало, ветер ерошил волосы. Серели расползшиеся сугробы, валялись старые покрышки, смотрели слепыми торцами не то складские, не то заводские корпуса. Ни души было не видать, только дальний бокс стоял распахнутый.
Она подошла по коротенькому пологому цементному взъезду к воротам с полустертой белой шестеркой, пошевелила замок — действительно навесной, здоровый, тронутый ржавчиной. Еще раз огляделась, сунула в него Толиков ключ. Освободила дужку из проушины и взялась за створку. Та шла с недовольным скрипом. На Ксению пахнуло погребной сыростью и слабым автомобильным (бензиново-масляным), всегда казавшимся ей не лишенным грубоватой приятности духом.
Она сняла очки. Бокс действительно был пуст — но лишь посередине. Вдоль стен автозапчасти, канистры, лейки, полупустые бумажные мешки с какими-то замазками, набитые невесть чем черные мусорные пакеты, брезентовые рюкзаки, «челночные» клеенчатые сумищи, а также тряпки, коробки, ящики, садовые инструменты, доски, рейки, рулоны, мотки, штативы, козлы, стулья, какие-то широченные фанерные листы и прочая, прочая лежали, стояли, громоздились сплошными непроглядными зарослями. Гулко стуча каблуками по цементному полу, Ксения вошла внутрь.
Cinephobia.ru
Параллельные прямые