Они были примерно такой же величины, как средних размеров собаки, весили, может быть, тридцать или сорок фунтов каждый, их укусы были ядовитыми, и они были пугающе быстрыми и проворными.
Но он также читал отчёты своего дяди о воинах Ворда, огромных тварях, каждая размером с быка, сгорбленных и похожих на крабов в толстых панцирях, с огромными клешнями и крыльями как у жука, которые могли поднимать их в небо.
Эти были другими.
Все существа Ворда, атакующие укрепления, были покрыты таким же скользким на вид чёрным хитином, имели ту же зловещую угловатость туловища и той же странной формы конечности, — но на этом сходство заканчивалось.
Некоторые Ворд ходили на двух ногах, это были чудовища больше десяти футов ростом, и с невероятно широким корпусом.
Они двигались медленными тяжёлыми шагами, поднимая камни, которые, должно быть, весили больше сотни фунтов, и швыряли ими по укреплениям с лёгкостью мальчишки, бросающего от безделья камушки в пруд. Некоторые передвигались в основном на четвереньках, их нижние конечности были необычайно длинными и чрезмерно развитыми.
Они могли делать огромные прыжки длиной в сорок, пятьдесят, а то и в шестьдесят футов, как огромные, отвратительные жабы, или кошмарно увеличенные сверчки, бросаясь на врагов и с силой шлёпаясь на них своими покрытыми шипами тушами.
Остальные, основная часть атакующего Ворда, имели мощные плечи и сильные руки, заканчивающиеся не кистями, а жуткими, похожими на косу, крюками.
Головы у них были вытянутые, по-видимому, безглазые, зато с чудовищных размеров пастью, полной изогнутых чёрных клыков — причудливый сплав волка и богомола.
Тави с содроганием осознал, что Ворд каким-то образом перенимают способности и черты противника, с которым они столкнулись.
Они сделали себя несколько похожими на канимов.
Взгляд Тави вернулся к защитникам крепости.
Шуаранские воины предпочитали топоры изогнутым мечам, которыми обычно пользовались нарашанские воины Варга, и они использовали это оружие против хитиновой брони Ворда с сокрушительным эффектом.
Шуаранцы действовали слаженно, в командах, состоящих из двух или трёх воинов, пока Ворд пытался пробить стены. Один или два воина пронзали одного представителя Ворда копьями, оснащёнными прочными перемычками, а третий, взмахнув топором, наносил смертельный удар.
Здесь и там среди защитников Тави замечал чёрные фигуры шаманов, одетых в обычные для них плащи с капюшоном.
Эти шаманы, однако, носили плащи не из бледной кожи, как Тави привык видеть. Вместо этого, они были сделаны из блестящих чёрных хитиновых пластинок.
Шаманы, понял Тави, носили плащи, сделанные из плоти их врагов.
А это означало, что бледная кожа плащей, в которые были одеты Сарл и шаманы Нараша, была снята с…
Тави вздрогнул.
Он наблюдал за тем, как один из жрецов опустил когтистую руку в кожаный мешочек, висевший у него на боку, когда он ее вытащил, она была темно-красной от крови. Затем он бросил капли крови поверх зубчатой стены, на которую взбирались сразу несколько представителей ворд, угрожая прорвать оборону.
Тави не мог слышать канима со своей позиции, но он видел, как жрец поднял морду к ночному небу в завывании.
Мелькнула вспышка, разлетевшиеся капельки крови заискрились золотисто-зеленым, и внезапно в воздухе появилось облако ядовито-зеленого газа.
Газ мгновенно окутал фигуры ворда, их тела растворялись с ужасающей быстротой, распадались, дергаясь в конвульсиях, как только зеленое облако касалось их.
5
Жрец поднял запачканную кровью руку и резко опустил ее вниз, будто прихлопнув книгой насекомое, и зеленое облако столь же резко скрылось за краем стены.
— Что с тобой? — спросила Мира.
Тави видел некоторых своих людей, убитых таким же ритуалом во время его двухлетнего сражения с Нарашскими воинами.
У него не было сожалений по поводу убитых вордов, но он был рад, что не видел резню, которую жрец только что учинил среди существ, которым не повезло оказаться внизу этого участка стены.
Она лежала в палате все еще одна и выглядела теперь значительно более отдохнувшей. Поддерживаемая подушкой, она сидела на кровати, одетая в свежую белую ночную сорочку, и была даже слегка подкрашена.
Шуаранцы были профессионалами. Их тактика была точной, жестокой и эффективной.
Они забивали ворд, как скот, когда те достигали стен.
— Ничего, — сказал Фабер, — со мной ничего особенного. Просто я слишком быстро шел. Сердце. Я уже принял мои таблетки. Ты чудесно выглядишь, Мира!
Из того, что Тави мог видеть, сорок, возможно даже пятьдесят воинов ворда были за один раз разрублены на куски шуаранскими воинами.
— Перестань! Я хорошо знаю, как выгляжу. Как дела у Горана?
Но даже в этом случае, думал он, ворд простирался до горизонта.
— Немного лучше. Он почти вне опасности, — сказал Фабер.
Они могли позволить себе заплатить эту цену.
«Белл сказал, без изменений, — подумал он. — Даже немного лучше, если верить анализу крови. Если нам удастся продержаться с ним два-три дня, то он спасен на какое-то время. Но этого я Мире не скажу».
Но Тави не думал, что шуаранцы могли.
После разговора с дьяконом он чувствовал себя как пьяный. Уже тридцать четыре года, как он не напивался пьяным, но это выглядело именно так, подумал он, все качается, легко, самую малость нереально, весело и беззаботно.
— Скажи мне, что ты видишь, алеранец, — пророкотал Варг тихо.
«Мире лучше, — думал он. — Я не стану рассказывать ей, что хотел улететь. По крайней мере, не сейчас. Возможно, позднее. Туннель… Где туннель?»
Тави окинул взглядом седого Мастера Войны. Варг завернулся в тяжелый плащ, который носили все нарашские воины.
Фабер все еще был глубоко потрясен тем необъяснимым фактом, что он — спустя столько лет — снова носил с собой диктофон и записал свой разговор с Ламбертом. Головокружение, которое он испытывал, было сильнее, чем обычно, и не отпускало, хотя он и принял два драже нитроглицерина. Однако в этот раз головокружение не пугало, он чувствовал себя при этом даже хорошо.
Он сидел на корточках и плащ полностью закрывал его, защитив от ледяного дождя, льющего как из ведра на крышу башни.
В узкой вазе на ночном столике Миры стояла свежая красная гвоздика. Фабер купил цветок у симпатичной Инги в вестибюле больницы.
— Я так тебя любила, Роберт, — сказала Мира. — Не пугайся! Никаких обвинений. Только воспоминание, ничего больше. — Она тихонько рассмеялась. — Если бы ты только видел себя! Успокойся же, пожалуйста! Мне это просто внезапно пришло в голову. В общем, почему это люди хотят, чтобы любовь длилась вечно?
Он молча смотрел на нее. Аэропорт. Дьякон. Диктофон, который спустя годы снова заработал.
«Слишком много, — подумал он. — Слишком много для одного раза».
— Люди хотят этого, потому что жизнь причиняет боль, — сказала Мира. — Любовь притупляет боль. Кому же понравится проснуться посредине операции? — Он молча смотрел на нее. — Это ты написал! — сказала она.
— Нет, — сказал он.
— Совершенно точно, ты. Ты что не помнишь, что написано в твоих книгах?
— Большую часть — наверняка, — сказал он. — Я уже старый человек.
— Прекрати, наконец, прикрываться этим! — сказала она. — В самом деле, Роберт! Кроме того, старый мужчина находится в более выигрышных условиях, чем старая женщина.
— Ты не…
— Не прерывай меня! Я хочу рассказать тебе одну историю. Я так сильно тебя любила — но стоило тебе уехать, как я тебя обманула. С Златко Дисдаревичем. У него была аптека прямо напротив отеля «Европа». Тип с усами, ты помнишь?
— Нет.
— Да ладно!
— Правда, не помню.
— Этот Златко волочился за мной. Об этом ты тоже не помнишь?
— Тоже не помню.
— Ты, верно, на самом деле старый человек. В общем, когда ты уехал, Златко заметил, как сильно я горюю, он сильно ругался на тебя, говорил, что предупреждал меня с самого начала, что ты уедешь и оставишь меня одну как последний подонок. При этом он понятия не имел, что я беременна. И спрашивал меня, почему я даже ни разу не посмотрела на него, на того, кто так любит меня. — Мира засмеялась. — Естественно, я сначала была очень сердита на тебя, потому что ты не давал о себе знать, и вот я переспала с этим аптекарем — я имею в виду, что более беременной мне тогда было не стать. Я приложила много усилий, чтобы сделать Златко очень счастливым…
— Из-за злости и разочарования во мне.
— Не поэтому, дуралей.
— Тогда почему?
— Ну, потому что я хотела покончить с собой, — сказала Мира развеселившись. — Это было идеальным решением вопроса, так я думала тогда. Ни внебрачного ребенка, ни позора, ни муки всеобщего порицания. Ребенок мертв, я мертва, все довольны — все смеются.
— Мира! — сказал он. — Мира, мой Бог…
«Я сказал «Бог», — потрясенно подумал он.
— Не волнуйся, моя попытка не удалась.
— Что значит не удалась?..
— Понимаешь, когда Златко влюбился в меня по уши — жениться на мне он не мог, он уже был тогда женат на этой длинной, худой, благочестивой… Ах да, ты же не можешь припомнить даже его самого — в общем, когда он в меня по уши влюбился, я рассказала ему всю правду и попросила дать мне яда.
— Яда?
— Такого, который действует быстро и безболезненно. У него было все, у этого Златко! Но нет, он не дал мне яд. Он был возмущен и оскорблен в своем тщеславии. — Я только разыграла перед ним любовь, спала с ним только для того, чтобы он дал мне яд, я стала самым большим разочарованием в его жизни, и так далее, и тому подобное. Больше он не перемолвился со мной ни единым словом, ни единым словом, можешь себе такое представить! Все усилия, которые я приложила, были напрасны. И вот я родила моего ребенка, мою Надю, и с того самого момента, как она родилась, я ее любила и все, что говорили люди, не волновало меня, совершенно не волновало! Я постоянно думаю об этой истории.
— Но почему?
— Разве ты не догадываешься, каковы последствия того, что Златко не дал мне яда? Роберт, — сказала она. — Да пойми же, наконец, что я имею в виду!
— Так скажи мне, наконец, черт побери!
— Ну хорошо. Медленно и четко. Представь себе, что было бы, если бы Златко дал мне тогда яд.
— Но он не дал!
— Ты только представь себе, что он дал! Представил?
— Да. Итак, он дал тебе яд.
— И?
— Что «и»?
— И я приняла его. И умерла. И моя дочь не была бы рождена. И Горан тоже. И тебе бы никогда не пришлось приезжать в Вену, и Горан, и я не висели бы теперь у тебя на шее. Доктор Белл и все остальные не мучились бы теперь с Гораном. Все давным-давно разрешилось бы, если бы глупый Златко дал мне тогда немного яда! Просто есть такие, которым нет счастья.
После этого в комнате на некоторое время стало тихо. Затем Фабер сказал:
— Ты рассказала мне эту историю для того, чтобы показать, что я поступил подло по отношению к тебе.
— Нет, не поэтому!
— Поэтому!
— Послушай, Роберт, речь не идет о нас с тобой! Речь идет о Горане. Поэтому я рассказала тебе эту историю. Я хочу, чтобы ты понял, как сильно я благодарна тебе за то, что ты приехал в Вену — почему ты на меня так смотришь?
— Я… — Он опустил голову. Потом снова с трудом заговорил: — Прости меня, Мира. Конечно, речь идет о Горане, и только о нем. Но мне тоже надо рассказать тебе одну историю. Я должен ее рассказать. В нашем положении нужна только абсолютная честность. Даже если она может причинить боль.
— Боль?
— Да, боль!
— Я не понимаю…
— Ты сейчас все поймешь. — Он откашлялся. — Я… я совершенно тебя забыл. И когда позвонил Белл, и рассказал мне о тебе и Горане, и сказал, что мне надо немедленно ехать в Вену, я ненавидел тебя.
— Это неправда.
— Правда.
— Боже милостивый, но ты же приехал! Ты сказал, что хочешь остаться со мной и Гораном, ты пообещал, здесь, возле этой самой кровати.
— Ты была очень слаба, и меня мучила совесть, и я боялся. Всю свою жизнь я испытывал страх, и я сказал то, что было проще всего сказать. Для труса в такой ситуации легче всего солгать.
— И ты солгал? — Она приподнялась на кровати.
— Да, Мира.
— Ты совсем не хотел остаться с Гораном?
— Нет. Днем позже, после того как я тебе обещал, я уже был на пути в аэропорт, чтобы покинуть вас как можно быстрее.
— Не может быть!
— Это такая же правда, как и твоя история с ядом.
— Ты… ты на самом деле хотел нас оставить на произвол судьбы? Почему, Роберт?
— Потому что Горан… Словом, это уже было выше моих сил… Я не хотел ехать в Вену, когда позвонил Белл. Я хотел покончить с жизнью. В конце концов, я уже держал ствол своего револьвера во рту, там, на пляже в Биаррице.
— Ты хотел покончить с жизнью?
— Да.
— Но почему? Почему?
— Потому что с меня хватит. По многим причинам. Самая важная из них: с тех пор как умерла Натали, я не мог больше писать. Ты знаешь, что это значит, потому что ты знаешь, что всю свою жизнь я не делал ничего другого… и уже шесть лет, как я не написал ни единой строчки, ни одного стоящего предложения.
— О Боже, — сказала Мира. — О Боже всемилостивый на небесах! Почему же ты не спустил курок там в Биаррице?
— Из-за Горана, — ответил он и подумал: «Будь я проклят, если скажу, что со мной говорила Натали. Разве не сказал этот дьякон, что у Него множество имен?»
— Из-за Горана?
— Да, — выкрикнул он, — из-за Горана! Из-за мальчика, о существовании которого только тогда и узнал первый раз. Потому что это было бы слишком большим свинством — не помочь Горану. В общем, я вынул ствол пистолета изо рта, собрал чемоданы и приехал в Вену.
— Потому что это было бы подлостью — не помочь Горану?
— Других причин нет. По крайней мере, не из-за тебя, это уж точно… Дай мне сказать, Мира, дай мне сказать! Ты должна все знать. Я уже собирался сбежать, когда увидел Горана. Я старик, я трус, я недостаточно часто это говорю. Всю свою жизнь я бежал от всего неприятного и трудного.
— И когда мы говорили о старых временах… когда ты был так нежен…
— Это была не нежность.
— Что же тогда?
— Сострадание.
— Нет!
— Да! Но не настоящее сострадание, нет, а фальшивое, дешевое. Я всегда выбирал самый легкий путь, Мира, всю мою жизнь. Самый легкий и потому самый трусливый. Теперь я хочу попытаться… в общем, теперь все должно быть по-другому, потому что…
— Потому что?
— Потому что кое-что произошло…
— Что, Роберт, что?
— Вот я и хочу тебе это рассказать! Я бы никогда не стал тебе этого рассказывать, никогда, если бы ты не поведала мне эту историю с ядом… Вчера ночью у Горана открылись сильные кровотечения. Он почти умер…
— Нет!
— Я присутствовал при этом. В реанимации. Это было ужасно…
— Но почему ты не сказал мне ничего об этом?
— Потому что после этого я сбежал… Успокойся! Горан не умер, кровотечения остановили, ему действительно лучше. Я клянусь, это правда. Сегодня утром, Мира, сегодня утром я должен был переселиться из «Империала» в пансион недалеко от Детского госпиталя, чтобы быть как можно ближе к Горану, врачи так хотели… В домике для гостей я жить не мог… Я уже был на пути в этот пансион, когда внезапно мне стало нечем дышать при одной только мысли о том, чтобы остаться в Вене, с тобой, с Гораном. — Фабер говорил все быстрее. — Я сказал шоферу, чтобы он ехал в аэропорт. Там я купил билет на ближайший рейс. Я почти сел на этот самолет, и тогда…
— Тогда?
— Тогда я развернулся и пошел назад. Они ругались на меня, потому что пришлось снова выгрузить весь багаж…
— Почему ты все-таки не улетел?
— Я внезапно снова почувствовал, что это было бы очередной подлостью…
— По отношению к Горану?
— И к тебе тоже. И по отношению к моим родителям и моим друзьям, всем людям, которых я любил, и которыми восхищался, которые доверяли мне и были смелыми, а не последним дерьмом вроде меня… поэтому, Мира, поэтому. Подожди, я еще не все сказал!
— Будет еще и продолжение?
— Да, продолжение. Я приехал назад в город, и отправился в госпиталь к Горану. У него был священник, не настоящий, дьякон, он долго со мной разговаривал. Сначала все, что он мне говорил, отталкивало меня — пустые фразы, напускное благочестие, морализаторство. Но потом, потом все изменилось.
Мира смотрела на Фабера. Ее темные глаза были огромными.
— Он доказал мне, Мира, доказал, что прав в том, что говорит и что делает. Он доказал мне, что есть только один путь, а именно: остаться с Гораном. Потому что это единственный путь, на котором я — возможно — заслужу прощение. Извини за патетику! Он ясно показал мне, что происходит, когда человек совершает правильный поступок, когда он преодолевает свое малодушие.
— Что же происходит? — дрожащим голосом спросила Мира.
— Я все возражал ему. Все более сильно и ожесточенно. Но он…
— Но он?
— Он сказал: «А почему вы тогда включили свой диктофон и записываете наш разговор?»
— Я ничего не понимаю. Что еще за диктофон, Роберт? О чем ты говоришь?
Фабер вынул маленький японский диктофон из кармана.
— Вот о нем!
— Это диктофон для интервью… — Она непонимающе смотрела на него.
— Да, да!
— Но, что значит: «Вы включили ваш диктофон»?
— Мира! Оказывается, я записал наш разговор на кассету!
— И?
— Я уже многие годы не притрагивался к этой штуке! — Когда Фабер волновался, мысли, слова, время и место происшествий путались в его голове. Однажды в нем все также перепуталось, когда он познакомился с Мирой. С каждым годом его мысли описывали все более широкие круги. Часто он думал, что это от старости. Вот и на этот раз, когда на него смотрит Мира. — Сегодня эти штуки такие маленькие, что к ним прилагаются микрокассеты, а тогда, в Сараево, у меня был с собой большой чемодан весом в десять килограмм, фирма «Уер» производила такие аппараты. Я постоянно таскал за собой такой уеровский чемодан. Ты помнишь?
— Конечно, но…
Фабер не услышал ее.
— Многие модели надо было включать в сеть, аккумуляторы могли работать очень непродолжительное время… — Он все глубже погружался в прошлое, события которого становились все живее. — Я отправился в дорогу с таким магнитофоном, когда меня командировали в Америку, там я встретил того парня, который ради спасения своей жизни во время войны работал и на, и против четырех разных разведок и который одержал победу над своими врагами благодаря чудесам поварского искусства, а не насилию. Ты знаешь этого героя по книге «Не каждый же день вкушать икру…». И позднее, когда меня командировали к доктору Фрею в Буэнос-Айрес, к знаменитому адвокату, принимавшему участие в сенсационных уголовных процессах об убийствах в 20-е годы… Фрею было девяносто шесть лет, и он был болен, поэтому мог уделять мне для разговора только два часа в день… я все записал при помощи такого вот уеровского чемодана. И когда я вернулся в Мюнхен, на пленке ничего не было… Ни единого слова! При записи я допустил какую-то ошибку, разумеется, меня вышвырнули из «Квика», но потом снова вызвали, чтобы еще раз отправить в Аргентину. Я должен был повторить интервью, а через три часа после последней записи этот доктор Фрей умер. От сердечного приступа… — Фабер замолчал и посмотрел на Миру так, как смотрел бы человек только что пробудившийся от сна. — Что-то странное со мной! О чем это я говорил до всего этого?
— О маленьком диктофоне, который внезапно оказался у тебя в руке.
— В руке, да. — Фабер на мгновение закрыл глаза. — Мира, и он работал, он работал! Я понятия не имею, как он оказался у меня в кармане…
— Сначала ты был в этом пансионе?
— Да.
— Ты распаковывал свои чемоданы?
— Нет. И этот диктофон я не клал… я хочу сказать, что это произошло без участия сознания. И в старых батарейках еще осталась энергия, немного, в любом случае. И этот свящ… этот дьякон — Ламберт его зовут — он показал мне, как человек может измениться в случае чрезвычайных ситуаций, когда речь идет о жизни и смерти…
Фабер перекрутил ленту назад и включил воспроизведение, зазвучал голос Ламберта: «…Это не вопрос добра и зла, вины и искупления! Ты не виноват…» Фабер нажал на «стоп», затем перекрутил вперед и снова включил воспроизведение: «…я бы сдал свой входной билет на небеса. Я не мог бы верить в такого Бога, который позволил моему ребенку погибнуть страшной смертью…». И еще раз он прокрутил ленту вперед и снова зазвучал голос, на этот раз его собственный: «Где был ваш Господь, когда огонь пылал в печах? Кого Он утешил в Треблинке, кого в тех газовых камерах? А в Хиросиме? Во Вьетнаме? В Сараево? Бог! Единственным извинением Ему может быть то…». Внезапно голос прервался. Красная контрольная лампочка на диктофоне погасла. Кассета остановилась.
— Что такое? — спросила Мира.
— Все, — сказал Фабер. — Конец. Теперь батарейки полностью разрядились. Чудо, что они вообще так долго работали. — Он повторил: — Чудо… — Внезапно он в совершенном бессилии склонился вперед, прямо на руки Мире.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, Роберт. — Она снова и снова гладила его по спине.
— За что спасибо?
— За то, что обо всем мне рассказал. Потому что теперь… — Она сглотнула.
— Что теперь?
— Теперь у Горана все будет хорошо, — сказала она.
6
Потом он еще съел пару франкфуртских сосисок с горчицей и хреном в маленьком кафе недалеко от Детского госпиталя Св. Марии, а к ним соленые палочки с тмином, затем, к удивлению старого официанта, он заказал не пиво, а воду со льдом.
Было еще очень тепло. Столы и стулья кафе стояли прямо на тротуаре, между кустов, которые росли в зеленых ящиках. Это была садовая терраса, как объяснил ему старый официант — его звали Йозеф Вискочил, — довольный, что нашел любознательного слушателя. Когда в заключение Фабер заказал кофе, господин Вискочил пережил свой звездный час.
— Кофе? Какого вам кофе, милостивый государь? — Сортов было великое множество. Фабер когда-то знал их все, но потом забыл. И тут он, уставший и словно бы освобожденный от тяжелого груза после разговора с Мирой, позволил объяснить официанту различия между Меланж, Королевским Меланж, Маленьким и Большим Коричневым, Кабриолетом, Маленьким и Большим Черным, Обермайером, Золотым в Чашке, Капуччино, Фарисеем, Фиакром, Мадраганом, Марией Терезией, Турецким и Большой Чашкой Кофе по рецепту тетушки Анни.
Господин Вискочил, как и два его более молодых коллеги, из-за жары был одет только в белую рубашку, черные брюки и черный галстук-бабочку (который здесь называют «машерл») и, как и два его коллеги, был вежлив и приветлив, хотя уже имел за спиной несколько рабочих часов. Как он пояснил, он работает с 7 утра до 11 часов дня, а вечером с 18 до 22 часов. Его жена умерла пять лет назад, у него больше никого не осталось, и он рад убраться прочь из мертвой тишины квартиры.
«Его жена тоже умерла», — подумал Фабер.
После того как Фабер допил свой кофе и оплатил счет у приветливого господина Йозефа, он прошел несколько сот метров до пансиона «Адрия». На этот раз за регистрационной стойкой в форме полукруга стоял маленький горбатый человек с мягким взглядом и озабоченным выражением на лице. Он представился как ночной портье.
— Мы просим прощения, что смогли предоставить вам сперва только одну комнату, господин Фабер!
— Все в порядке. Я почти целый день буду отсутствовать. Только мои вещи в больших чемоданах…
— Об этом не может быть и речи, господин Фабер. Мы взяли на себя смелость отдать в ваше распоряжение соседнюю комнату. У вас будет два шкафа и больше места. За вторую комнату вы будете платить только половину — если вас это устроит.
— Конечно, это меня устраивает. Большое спасибо.
— Желаю вам спокойной ночи, господин Фабер!
— Я тоже желаю вам спокойной ночи! — Фабер принял ключ, который протянул ему горбатый портье с озабоченным лицом и поднялся на маленьком скрипучем лифте на третий этаж.
«Что за день, — думал он. — Что за день! Бегство в аэропорт, возвращение, разговор с дьяконом, маленький диктофон, который он, повинуясь сигналу своего подсознания, впервые за многие годы снова включил, визит к Мире. Слишком много для одного дня».
Чувствуя себя смертельно уставшим, он тащился по коридору к своему номеру.
Вазу с искусственными цветами заменили на другую, в которой теперь светились желтые розы, рядом стояла тарелка с фруктами. Дверь в соседнюю комнату стояла открытой, из чемоданов в два шкафа аккуратно были разложены его обувь, белье и костюмы. Был убран рисунок тушью с собором Святого Стефана, а на его место повесили репродукцию картины Шагала. Фабер потрясенно смотрел на уличного скрипача, который играл и танцевал на крыше покосившегося и бедного домишки, смотрел на летающих коров и влюбленных в облаках, детей и бедняков, и городок Витебск, из которого был родом Шагал, зеленого осла, и красное солнце, и напольные часы, которые художник рисовал снова и снова, потому что они были самым ценным, чем владела его семья.
Окна в обеих комнатах были открыты настежь, со двора проникал прохладный, чистый ночной воздух, — теперь здесь царила тишина, и Фабер опустился на кровать, на подушке лежала маленькая плитка шоколада в серебряной обертке.
«Слишком много, — снова подумал он. — Слишком много хорошего, просто до жути много хорошего».
Он заснул мгновенно, и ему приснился сон о скрипаче на крыше, и о корове, и об осле, и о влюбленных, и о бедных евреях. Ему снилось, что он оказался в Витебске и один изучающий Талмуд ученик с пейсами, в кафтане и большой черной шляпе говорит ему фразу, которую он слышал когда-то давно в Иерусалиме: «Люди больше не знают, что им самим с собой делать».
7
— Гостиница «Империал», доброе утро!
— Доброе утро! Говорит Роберт Фабер. Господин Ланер на месте?
— Он как раз говорит по телефону. Минутку терпения, пожалуйста, господин Фабер. — Мелодия вальса полилась из телефонной трубки…
Было пять минут десятого, во вторник 31 мая 1994 года. Прошло две недели с тех пор, как Фабер после своей попытки бегства очень серьезно и предельно честно поговорил с Мирой, а она с ним. В последующие дни состояние Горана медленно улучшалось. Были и рецидивы, но в целом опасности для жизни больше не было. Как будет развиваться ситуация с мальчиком дальше, врачи и сами не знали, но только то, что он был жив, уже можно было рассматривать как чудо.
У Фабера установился четкий распорядок дня: в восемь утра он выходил из пансиона «Адрия» и направлялся в ближайшее кафе, чтобы позавтракать у господина Вискочила. Общий зал в подвальном помещении пансиона действовал на него удручающе. Погода оставалась хорошей, и он почти всегда устраивался за столиком на террасе кафе. Господин Йозеф и он испытывали друг к другу устойчивую симпатию, старый официант знал, почему Фабер находится в Вене, и с участием следил за медленным улучшением состояния здоровья Горана.
После завтрака и прочтения множества газет Фабер шел в Детский госпиталь Святой Марии и оставался там у Горана до часу дня. После этого он возвращался в пансион и предпринимал попытку поспать два часа, что ему в итоге и удавалось, несмотря на поистине вавилонское многоголосье, которое бушевало во дворике. Без сомнения, человек ко всему привыкает. Веселая иностранная молодежь съехала, и теперь здесь жили почти исключительно близкие больных детей, которым не нашлось места в гостевом доме. Эти жильцы были большей частью серьезны и печальны. Поскольку все они имели сходные заботы, то они рассматривали себя как некое сообщество. Немногие знали друг друга по именам, но это не мешало возникновению самой тесной дружбы. С Фабером никто не вел приватных разговоров, и он этому только радовался.
После дневного отдыха — с некоторых пор он был Фаберу необходим, если ему не удавалось отдохнуть, то во второй половине дня он чувствовал себя разбитым, — он снова шел к Горану. Около шести часов вечера он посещал Миру и проводил с ней около двух часов. Она почти совсем поправилась, и ее должны были скоро выписать.
Однажды она сказала:
— Это было замечательно с твоей стороны, что ты рассказал мне всю правду. Мы должны теперь всегда говорить друг другу правду, всегда! Она действительно дает нам единственный шанс — простая человеческая правда.
Итак, во вторник, в пять минут десятого Фабер стоял возле стойки в кафе со столиками на террасе. Обивка на диванчиках вся истерлась и была покрыта пятнами, как и посеревшие от времени столешницы, имитирующие мрамор. Господин Йозеф пробежал мимо Фабера с подносом в руке, он и его коллеги были очень заняты. Рядом с телефоном лежал экземпляр «Курьера». Заголовок гласил:
«НОВАЯ КРОВАВАЯ БОЙНЯ В САРАЕВО.
68 УБИТЫХ В РЕЗУЛЬТАТЕ РАКЕТНОГО ОБСТРЕЛА В СТАРОМ ГОРОДЕ»
Запись вальса оборвалась, и послышался голос портье Ланера:
— Доброе утро, господин Фабер. Чем могу быть вам полезен?
Фабер откашлялся.
— Я уже рассказывал вам о том больном мальчике и его бабушке, моей старинной подруге, которая лежит в Городской больнице.
— Да, господин Фабер.
— Ей уже лучше. Мальчику тоже. Даму скоро выписывают, а у нее из одежды только то, что она захватила из Сараево. Ей просто необходимы новые вещи…
— Вы правы, господин Фабер.
— И вот я хотел попросить вас… Я теперь плохо ориентируюсь в Вене… вы ведь лучше знаете, куда мне лучше всего обратиться, не так ли?
— Ну конечно.
— Не могли бы вы тогда порекомендовать такой дом моделей и представить меня директрисе? Я бы, конечно, мог и сам позвонить, но если бы это сделали вы, и я мог бы послать эти вещи в «Империал» — ничего не хочу сказать плохого относительно этого пансиона, им хорошо управляют, но…
— Я вас отлично понял, господин Фабер. Я немедленно позабочусь об этом. Когда бы вы хотели купить эти вещи?
— Как можно скорее. Еще сегодня утром, если это возможно.
— Пожалуйста, подождите несколько минут, господин Фабер. Я вам перезвоню.
— Минуточку! Я сейчас в кафе. — Фабер громко зачитал Ланеру номер, который был написан на старом аппарате.
Буквально через несколько минут портье позвонил.
— Все готово, господин Фабер! Дом моделей называется, — он произнес название, — расположен на Купфершмидгассе, угол Зайлергассе. От Оперы вы пойдете вниз по Кертнерштрассе — это пешеходная зона. Купфершмидгассе ответвляется слева, вы не пропустите ее. Директрису зовут фрау Вилма. Она ждет вас.
— Благодарю вас, господин Ланер.
— Это доставило мне удовольствие! Без промедления звоните, если я смогу вам еще чем-то помочь!
— Непременно. Еще раз спасибо. — Фабер повесил трубку, вышел из кафе и пошел в сторону Детского госпиталя. Подойдя к стоянке такси, Фабер попросил отвезти себя к Опере и затем зашагал по пешеходной зоне на Кертнерштрассе с ее деревьями, скамейками и уличными кафе вниз в сторону площади Стефана мимо многочисленных магазинов. Он искал совершенно определенный и вскоре обнаружил его — магазин электротоваров. Здесь он приобрел дюжину батареек на 1,5 вольта и две дюжины микрокассет. Приветливая продавщица снова привела его диктофон в боевую готовность, он наблюдал за ней.
«Все пришло в движение, — удивленно думал Фабер, — все будет так, как уже было раньше, я снова буду записывать разговоры, снова буду, — его дыхание участилось, — собирать материалы, после всего этого застоя снова собирать материалы… и, кто знает, может, снова буду писать».
Он снова вышел на Кертнерштрассе и, погрузившись в свои мысли, прошел еще немного вниз по улице.
Наконец появилась и Купфершмидгассе, очень узкая и очень короткая. Он свернул на нее и через два шага вдруг оказался перед тем самым домом, в подвале которого в марте 1945 года его завалило вместе с Сюзанной Рименшмид, старой девой Терезой Рейман, священником Рейнхольдом Гонтардом, беременной на последних месяцах Анной Вагнер, ее маленькой дочкой Эви и химиком Вальтером Шрёдером.
Дом! Вот он стоит перед ним на другой стороне Нойер Маркта, сразу напротив бывшей гостиницы «Мейсл и Шадн». Он глубоко вздохнул. Появилось и головокружение.
Приступ слабости заставил Фабера опереться о стену. Нойер Маркт! Сорок шесть лет назад он был здесь в последний раз и услышал от хозяйки дома, что всех, кто был в том подвале, за исключением Анны Вагнер и ее маленькой дочки, гестапо расстреляло 3 апреля 1945 года в Санкт-Пёльтене по решению военно-полевого суда. Доктором Зигфридом Монком звали председателя того военно-полевого суда, и этот Зигфрид Монк еще жив и является шефом разветвленной неонацистской организации…
Фабер тяжело дышал, пот заливал глаза, ноги дрожали. Куда подевалась легкость, которая его переполняла, куда подевалась уверенность, новое мужество, куда?
«Ланер мог бы меня предупредить, куда ведет эта Купфершмидгассе, — подумал он. — Хотя — ерунда! Ланер понятия не имеет, что здесь произошло столько лет назад, он тогда даже не родился».
Фабер отлепился от стены. Осторожно переставляя ноги, он вышел на Нойер Маркт и осмотрелся. С 1948 года он избегал этого места и совсем не собирался снова сюда приходить — и вот он здесь.
«Круг замкнулся, — подумал он. — Со временем замыкаются все круги. Вот теперь возвращение на Нойер Маркт. Вена, Вена, и столько печали».
Гостиница «Майсл и Шадн», давно отстроенная заново, называлась теперь «Европой» и сверкала сталью, стеклом и хромом. По соседству располагались шикарные магазины, дальше вверх по улице стояла гостиница «Амбассадор», прямо напротив склепа монахов-капуцинов.
«Монк, — подумал Фабер. — Убийца Монк. Если бы только они тебя нашли и осудили! Но они тебя не найдут. Они тебя не осудят. Не в этом городе. Не в этой стране. Но если я найду тебя…»
Он пересек площадь, испытывая непреодолимое притяжение кованых железных ворот также давно заново отстроенного дома на углу Нойер Маркта и Планкенгассе. Ворота были заперты. Над перфорированным отверстием домофона рядом с кнопками звонков значилось множество фамилий. Он наобум нажал на самую нижнюю кнопку.
Его капюшон полностью скрывал его голову кроме кончика морды.
«Может быть, отзовется консьерж», — подумал он.
В переговорном устройстве щелкнуло. И женский голос спросил:
— Да?
— Ворд не используют никого из обращенных, — сказал Тави задумчиво.
— Меня зовут Роберт… э, Питер Джордан… Я хотел бы… В этом доме очень глубокий подвал… Мне он хорошо известен… Я уже был здесь однажды… Не могли бы вы отпереть мне, чтобы я еще раз мог спуститься в подвал?
Варг заворчал и кивнул в сторону.
— Что вам там нужно?
— Там.
— Меня там завалило.
— Что вас?
Тави проследил за кивком и перевел взгляд на улицу, начинавшуюся сразу за атакованными зубчатыми стенами.
— Завалило.
— Когда?
Он увидел там группы молодых канимов, главным образом, подростков и детей, расположенных каждые десять или двадцать футов.
— Пятьдесят лет назад…
Все они были вооружены короткими булавами и сидели на корточках, укрывшись под плащами от дождя, как это делал Варг.
— Вы пьяны, да?
— Часовые, — догадался Тави. — Чтобы не дать обращенным войти в город.
— Нет… нет… я… в 1945 году в этот дом попала бомба, и я вместе с несколькими другими был тогда в подвале…
— Обращенные плохо пахнут, — сказал Варг. — Издают странный шум, когда двигаются. У молодых самые острые чувства. Обращенные — угроза, пока ты не знаешь о них. Ларарл разместил молодняк по всему периметру города.
— Понятия не имею, — отозвался женский голос. — Сумасшедший какой-то.
Каним повернулся, чтобы взглянуть на Тави, его глаза мерцали под капюшоном.
На этот раз раздался мужской голос:
— Но ты знаешь, что я спрашивал не об этом.
— Что происходит? Как ваше имя?
— Питер Джордан… Прошу меня простить! Я подумал, что вы консьерж и сможете пустить меня посмотреть на этот подвал.
— Нет. — Тави вновь перевел взгляд на сражение. — Ворд не используют воздушные войска. Они, возможно, пробили полдюжины брешей в укреплениях, раз вынудили Ларарла отступить к следующей линии обороны. Но они просто продолжают бросать на стены десятки тысяч своих солдат. Они ждут чего-то.
— Здесь нет консьержа. Проваливайте прочь!
— Но ведь я только хотел…
Варг вновь стал пристально наблюдать за ходом битвы.
— Если вы немедленно не уберетесь, я вызову полицию!
— Когда мы оба были молоды, я попытался научить Ларарла играть в людус. Он отказался. Он сказал, что учиться воевать нужно на войне. Эти игры и книги — пустая трата времени.
Фабер развернулся и пошел.
Тави покачал головой.
— Он действительно нападет на ваших людей?
Варг кивнул.
8