Она уперлась в него, отчаянно отбиваясь, а он смеялся. Только когда ее маленький кулачок больно ударил его в солнечное сплетение, он перестал смеяться и жалобно всхлипнул:

— Няня, утешь.

Она не могла пошевелиться. Он так адски больно стиснул ее предплечья, что из ее глаз побежали слезы. Ногуэра положил голову на ее плечо. Вес мужчины грозил опрокинуть ее.

— Прекрати! — произнесла она в отчаянии. — Оставь меня, чудовище! — добавила она дико и злобно.

Он снова жалобно всхлипнул:

— Утешь!

Он просто упал, обхватил ее босые лодыжки и вздохнул.

Ее отчаяние сменилось состраданием, и она присела, чтобы погладить его по голове. Рыдания его стали тише, потом внезапно прекратились. У него снова была нянька, и он, глубоко вдохнув, снова почувствовал ее. И снова прежнее чувство охватило Анжанет. Пока сухие пальцы мужчины ласкали ей шею, она почувствовала, что что-то не дает ей защититься — а скорее, ей больше этого не хотелось. Бледный диск луны, казалось, снова лопнул.

В своей одинокой борьбе с собой и обстоятельствами, Анжанет только через шесть дней вспомнила о том, что у нее есть аптечка, в которой имелось несколько пузырьков с барбитуратами.

После этого она каждый вечер подмешивала в питье пилота по четыре таблетки и теперь могла спать без всяких происшествий, но страх перед ночной охотой, заканчивающейся всегда одним и тем же, сменили другие мысли.

Что скажет Рэнделл, который прибудет сюда только через тридцать дней? Какова будет реакция властей Империи? Какие законы она нарушила и каково будет наказание? Ее начали мучить сомнения.

За восемь дней до того, как тяжелый вертолет Рэнделла совершил посадку, Анжанет выбросила последний пустой пузырек. Теперь Ногуэра снова будет просыпаться ночью и охотиться за ней. Так это и случилось.



Второй эпизод этого темного, полного ужаса сна, был другого рода.

Последний пузырек был пуст…

Вечером Анжанет выбежала наружу и направилась вниз, к реке. Там она нашла защищенное место и легла под солнцем. Она задремала на несколько минут, а когда проснулась, почувствовала запах водяных растений, но оставалась лежать, в тысячный раз обдумывая свое положение, которое было, по ее мнению, очень скверным. Взгляд в зеркало сказал ей, что это не осталось бесследным.

Лицо, которое смотрело на нее из зеркала, больше не было лицом Анжанет, какой она была двадцать дней назад: веселым, свободным, полным радостного спокойствия — это химера. На нее смотрело бледное лицо с запавшими глазами, с глубокими тенями под веками и жуткими морщинами вокруг носа и рта. Весь этот кошмар дополняли растрепанные волосы. Анжанет была более чем испугана и задумалась… Но придумать ничего не смогла. Она убежала сюда от себя самой.

Учеников поразили непостоянство и нервозность учительницы, но они только благовоспитанно удивлялись и ничего не говорили. Только слабые остатки чувства ответственности удерживали Анжанет от того, чтобы не поехать с одним из учеников на ферму его родителей и не оставить Ногуэру там до прибытия Рэнделла.

Она подняла руку и нашла подтверждение того, что боится; пальцы рук дрожали. Она находилась на грани нервного срыва и чувствовала себя так, словно ее выбросили и оставили лежать.

Она быстрыми гребками выплыла на середину бухты, откинула назад голову так, что волосы сплелись позади нее, и занавес водяных капелек взметнулся вверх. Потом она нырнула.

Когда она снова появилась на поверхности и глубоко вдохнула воздух, то увидела Ногуэру, который в то же мгновение заметил ее. Она не заметила, как они устремились в центр маленькой бухточки. Анжанет обернулась и сильно оттолкнулась. Мужчина нырнул; она увидела, как его голова на мгновение появилась над водой, затем блеснули его длинные серебристые брюки. Потом она почувствовала, как руки Ногуэры сомкнулись вокруг ее лодыжек. Он снова нырнул и потянул за собой ее. Ногуэра был превосходным пловцом. Анжанет дико отбивалась, пытаясь освободиться, изогнулась над водой и выдохнула воздух. Она почувствовала, как смертельный страх охватывает ее.

Отпустив женщину, Ногуэра непринужденно, словно щука, изогнулся вверх в элегантном движении, пробил поверхность воды и подождал, пока она не вынырнет.

— Мы играем — точно! — булькнул он.

Чтобы освободиться, она отбилась руками приемом «удар бабочки», однако, прежде чем успеть набрать достаточно воздуха, Ногуэра снова нырнул и потащил ее за собой. Казалось, это была игра сверхмужественных людей; она была почти смертельной. Анжанет показалось, что она должна умереть. Кровь, в которой отсутствовал кислород, вяло текла по артерии, а сердце билось как сумасшедшее. Но за секунду до того, как потерять сознание, женщина снова вынырнула.

Игра продолжалась около десяти минут. Внезапно Ногуэра потерял к ней всякий интерес, нырнул, опустив руки женщины, и поплыл прочь. Она коснулась дна, из чистого инстинкта самосохранения оттолкнулась и снова вынырнула. Воздух наполнил ее легкие, а перед глазами завращались светло- и темно-красные круги и спирали. Анжанет удалось лечь на спину и поплыть к берегу; потом она сама не могла объяснить, как это сделала. На коленях и локтях она поползла по песку, но в конце концов и они подломились. Когда туман перед глазами рассеялся, она поняла, что находится перед лицом смерти гораздо ближе, чем когда-либо прежде.

Возле нее присел улыбающийся Ногуэра, и она с отвращением закрыла глаза.

— Няня!.. — услышала она голос.

Сознание покинуло ее, голова завалилась на бок, и мокрый песок прилип к ее коже. Ногуэра заботливо и осторожно стал гладить ее руки. От этого она очнулась и сквозь ночь потащилась к жилому вагончику. Ногуэра шел сзади и улыбался. На берегу свистнула ссфайра.

Анжанет добралась до ступенек, кое-как вскарабкалась по ним и опустила рычаг. Моторы взвизгнули и закрыли жилой вагончик; стальные плиты легли на окна и двери. Индукционное поле включилось самостоятельно. Женщина почувствовала себя более чем жалкой. Снаружи пилот молотил кулаками по стальным плитам, а Анжанет вытащила из ящика полотенце, вытерлась и оделась. После этого она опустилась на кровать и подумала о том, чем все же это может кончиться. Она преисполнилась остатками той ледяной решимости, которая или позволяет человеку подняться над самим собой, или губит его.

Кончить со страданием! Тот кретин снаружи или проголодается, или его раздавит какая-нибудь ссфайра, подумала она. Выбор один; или я, или он должны сдаться на милость другого.

Тем временем Ногуэра стоял перед закрытым вагончиком, не понимая, почему нянька убежала от него; ведь он же только играл с ней; так же, как тогда, десять лет назад…

Устав, он упал на песок и просто заснул. Вскоре после падения в его мозгу повернулся ключик, открывший большую дверь. Но та дверь, за которой Ногуэру ждало знание, захлопнулась и больше не открывалась. Только пилот этого, конечно, не знал.



Последние дни были настоящим духовным наказанием. Анжанет как-то удалось продержаться эти дни. Мысль об облаке пыли, в котором Рэнделл посадил свой тяжелый вертолет, была единственной силой, которая поддерживала ее. Днями она, полностью сконцентрировавшись, работала с детьми, а в последний вечер выписывала им документы об окончании обучения. Теперь сыновья и дочери ранчеро были достаточно вооружены знаниями, чтобы вести жизнь пионеров.

Если кто-нибудь из них захочет продолжить обучение, он должен будет ехать в Техедор-Сити или лететь на Землю; земная педагогическая служба завершила работу здесь. В последний раз, вспугнув лаугхов, взметнулись облака песка, поднятые потоками воздуха, и вдали стихли радостные крики. Воцарилась тишина — последняя ночь на этом месте. Последняя ночь с Ногуэрой. Анжанет, смотрясь в зеркало, не узнавала саму себя; ей казалось, что она видит там свою мать. Постаревшую, с окаменевшими чертами лица, окончательно опустившуюся. Истощенного человека, достигшего абсолютного предела своих душевных сил. Анжанет не могла себе представить, откуда брались резервы, позволяющие ей делать последние шаги, но хорошо знала, что близка к самоубийству.

— Няня, — сказал Ногуэра, загоревший и выспавшийся, сидя под выступающим навесом классного помещения. Песок сыпался сквозь его пальцы, у него была тридцатидневная борода.

— Да? — коротко и неохотно спросила она.

— Поиграем, няня? — он встал.

— Нет! — воскликнула она и побежала в жилой вагончик.

Жара внутри была убийственной, но вагончик защищал от его настойчивости.

Дверь закрылась. Через четыре часа снаружи донесся такой громкий вопль, что она приоткрыла одно окно и выглянула. Мужчина лежал на все еще горячем от солнца песке и рыдал, вздрагивая всем телом.

— Пить… Няня! — нечетко всхлипывал он.

Чувство ответственности снова вернулось к Анжанет, она не могла позволить ему мучиться от жажды. Было бессмысленно считать это наказанием — он не воспримет это как наказание. Анжанет наполнила фруктовым соком большой стакан и вышла наружу, стараясь не расплескать его.

Ногуэра неловко взял стакан и выпил сок. В его прекрасных глазах блестели слезы.

— Няня, — всхлипывал Ногуэра, — спасибо.

Он впервые использовал это слово.

— Пожалуйста, — удивленно ответила она. — Хочешь еще?

— Нет, няня, — ответил он. — Теперь поиграем.

— Больше нет игры. Нет никакой игры.

Он удивленно и недоверчиво улыбнулся.

— Нет никакой игры? Почему?

— Потому что мне надоели твои игры, — резко ответила Анжанет, — не говоря уже о том, что мне крупно повезло, что я осталась в живых.

— Игра прекрасна, — невинно ответил он.

— Нет! — ответила она.

Он улыбнулся и встал. Анжанет хотела бежать, но решение это на секунду запоздало.

— Узы расторгнуты… как у пилота — Вырвался волк.

Она отбивалась, но в его сильном захвате была как в тисках. Улыбаясь, Ногуэра бежал к жилому вагончику, хотя ее кулачки колотили его без перерыва. Он вбежал в вагончик, остановился у постели и бросил на нее Анжанет. Несколькими быстрыми и удивительно целенаправленными движениями мужчина быстро связал женщину.

— Как при игре! — бородатый пилот радовался, прыгая на одной ноге вокруг кровати.

— Оставь меня, чудовище! — придушенно всхлипнула Анжанет.

— Двадцать шесть — конец игре, — с улыбкой сказал он.

Вытащив из ящика полотенце и покрывало, он начал крепче привязывать женщину к койке точно так же, как это происходило, когда игра заканчивалась. Где-то в его мозгу чередой бежали мысли, создавая картину того, что сделал с ним его противник.

— Зеленая лампочка, — удивленно произнес он и указал на контрольную лампочку энергетического обеспечения, светящуюся возле дверного косяка. — Конец. Оставайся на месте.

Боже, подумала Анжанет, что он хочет сделать? Может быть, он хочет ее убить?

Она освободила ногу, напрягла мускулы и ударила мужчину в грудь. Переход от пассивности к активности спас ее, но она этого не знала. Ногуэра опрокинулся, ударился о маленькую печку и сорвал ее с опор. Брызнули искры.

— Конец… — плакал он. — Сиди. — Он вдруг захихикал неестественно долго и высоким голосом.

После этого он поднялся на ноги и, словно не испытывая никакой боли, схватил ее за ногу. На этот раз он чуть не вывернул ей сустав, используя в качестве пут свернутое полотенце.

— Лицо всегда делает мне укол вот сюда, — объяснил он совершенно связно и указал на внутреннюю сторону предплечья, — и я очень сильно устаю. Потом начинается новая игра.

Он взял из кучи посуды вилку и поднял ее. Анжанет отшатнулась и сорвала кожу на суставах, но импровизированные путы выдержали. Мужчина воткнул вилку ей в предплечье, и от боли она потеряла сознание.

— Конец, — сказал Ногуэра, — сиди. Вот бежит волк, волк, волк, — он замолчал и, упав на колени возле неподвижного тела, начал его гладить. Далеко заполночь, когда Ногуэра заснул, Анжанет очнулась, но, увидев, что произошло, не нашла даже сил закричать. Сцена, словно фильм, снова и снова повторялась перед ее глазами. Снаружи взлетел песок, и когда его облако поредело и осело, в нем оказался вертолет, похожий на гигантское насекомое. Из его кабины по стальной лестнице выбрался пилот.

Рэнделл, ее сводный брат. Усталость, истощение, физическая потребность в защите и утешение видения заставили Анжанет перед самым утром вздремнуть.

Шар горящего золота поднялся над вершинами олив. Суковатые стволы фильтровали свет Альфарда, распределяли его и отбрасывали длинные тени на бухту. Это была та же сцена, что и тридцать два дня назад. Анжанет проснулась и — услышала два звука: возбужденный свист своей ручной ссфайры и гувинта, очень быстро рассекающего утренний воздух. Потом гудение стало громче, приблизилось и понизилось в тоне. Лучи солнца больше не сверкали так сильно, тени прекратили свою игру цветов на потолке жилого вагончика, и поднялось облако песка.

Ротор, прогремев, остановился.

— Рэнделл… — прошептала Анжанет.

Еще никогда в своей жизни она не любила ни одного человека так, как сейчас своего брата. Потом она осознала ситуацию, в которой находилась, и побледнела. Мотор замолк.

Клик! Из кабины упала лестница. Потом — на это, казалось, потребовалась целая вечность — шаги приблизились. Тонкие подошвы сапог Рэнделла, которые она так часто должна была чистить. В этой ситуации на Анжанет нахлынула путаница мыслей и воспоминаний. Шаги прекратились. Шорох плотного пластика на первой ступеньке, потом голос:

— Анжанет, ты спишь? — это был Рэнделл.

— Нет, — вполголоса ответила она. — Входи, но не пугайся.

— Почему я дол… — он стоял у двери.

Если бы Анжанет могла видеть сквозь волосы Ногуэра, она узнала бы широкоплечую фигуру Рэнделла. Под мышкой он держал шлем пилота, а на сгибе руки висело тяжелое оружие. Возле него извивался длинный хвост ссфайры, которая его узнала.

Животное было ростом с него.

— Анжанет!

В голосе Рэнделла были разные чувства: удивление, ужас и ненависть.

— Что все это значит? Что это? Проклятье — он же тебя связал, негодяй!

Рэнделл выронил шлем, прыгнул к постели, но в это мгновение проснулся Ногуэра. Он почувствовал, что его подняли, поставили на ноги, а потом Рэнделл размахнулся. Его рука в серой перчатке устремилась вперед; за этим движением нельзя было уследить, потому что оно было слишком быстрым. Ногуэра с треском ударился о шкаф с припасами.

— Нет — стой! — громко вскрикнула Анжанет. — Оставь, Рэнди!

Ногуэра, шатаясь, поднялся, потряс головой и ощупал ребра.

— Новая игра, — улыбаясь сказал он.

Ногуэра свесил руки по бокам, затем молниеносно подобрал их и оттолкнулся. Как шар, он бросился на Рэнделла, который повернулся так, что тело Ногуэры скользнуло мимо него, а потом могучим ударом выбросил Ногуэру в дверь. Анжанет услышала удар тела о песок и инстинктивно поняла, что Рэнделл оглушил противника.

Рэнделл попеременно то краснел, то бледнел, подходя ближе. Он ударами ноги отшвырнул с пути несколько коробок и при этом случайно нажал на кнопку банки с едой на четырех человек. Банка начала нагреваться. А Рэнделл занялся Анжанет. Сначала он развязал затянутые узлы, полотенец, потом осторожно вытащил вилку двумя смятыми покрывалами и выбросил ее в окно. Тем временем запахло разогретой ветчиной. Анжанет неестественно медленно села и вытянула руки в жесте, который почти разбил сердце Рэнделла. Он обнял женщину, и та заплакала. Плакала она беззвучно, но долго. Почти четверть часа, а он осторожно гладил ее спутанные волосы, спрашивая себя, что произошло. Он ждал, и его ненависть усиливалась с каждой минутой. Рэнделлу было двадцать шесть лет, и ему не с кого было брать пример: жизнь на планете-колонии в первое столетие сурова. После его отца Абрамса эталоном для него была Анжанет.

— Что здесь случилось, девочка? — спросил он наконец.

— Пока еще ничего. Дай мне сигарету.

Он посмотрел ей в глаза, прикрытые вздрагивающими веками и потерявшие свой очаровательный темно-зеленый цвет, молча кивнул и зажег вторую сигарету.

— Я сама не знаю, как все это могло произойти, — сказала женщина после некоторого колебания. — Мне так стыдно… перед тобой, перед собой — и даже перед ним. — Она слабо махнула рукой в сторону двери. — Он просто был тут.

— Я видел это, — ответил Рэнделл и пристально посмотрел на нее. — Расскажи обо всем с самого начала.

Она уныло усмехнулась.

— Это скверная история, Рэнди! — предупредила она его. — И не было никого, кто помог бы мне. Никто не пришел, никто не заметил моих ракет, никто не посетил меня — и я не могла убежать, даже если бы хотела.

Потом она рассказала ему все. Она говорила и говорила, словно могла при этом освободиться от всех кошмаров этого времени, без предупреждения и ничего не скрывая, а когда закончила, то увидела, что Рэнделл молчит, дрожа от поднимающейся ярости.

— Ты ни в чем не виновата, и тебе никто ничего не сделает. Вы должны были оставить пилота в его спасательной капсуле; но вы с Роблесом ничего же не знали. Уже в течение нескольких десятилетий никто на космодроме не видел ни одного пилота, даже начальник космопорта. Эти люди оставались в корабле, и им не нужно было выходить… Только дьявол знает почему. И вот один из них сейчас лежит снаружи, на песке.

— Ты его убил? — спросила она тихо.

Он пожал плечами.

— Что же будет?

Он встал, и теперь Анжанет пожала плечами.

— Не знаю. Мы как можно быстрее должны доставить его к властям. Разве они не искали корабль?

— Конечно, искали, но не нашли, — ответил он с короткой усмешкой. — Найти в круге диаметром четырнадцать тысяч километров корабль, тень от которого в середине дня не больше двадцати—тридцати метров! Кроме того, у них для этого не хватает людей и машин, а у корабля нет пеленгатора, потому что такая авария никогда раньше не случалась.

Он вынул из кобуры свой длинноствольный игольный пистолет и взвесил в руке. Затем отстегнул магазин, с удовлетворением проверил его и снова поставил на место.

— Что ты хочешь сделать, Рэнделл? — испуганно спросила Анжанет.

— Ничего такого, о чем ты подумала, — усмехнулся он коротко.

— Я хочу только быть уверенным, что твой Ромео больше не нападет на меня. В конце концов обычные люди после такого удара остаются лежать, а он встал.

Возле него свистнула ссфайра. Животное лежало на полу, а его мохнатый хвост извивался в воздухе. Но вот кончик хвоста обвился вокруг запястья Рэнделла, и животное, вращаясь по его оси, поднялось вверх. Рэнделл взял шар в руки и постучал каменно-твердой оболочкой по краю стола. Животное нежно застрекотало. Держа его на руках, Рэнделл вышел наружу. Медленно прошли две или три секунды, затем тишину нарушил шум схватки. Потом последовал глухой удар.

— Все в порядке, космонавт, — произнес тихим, дрожащим от ярости голосом Рэнделл, — если вы хотите именно этого… Вот мое оружие. Сражайтесь!

Тяжелый предмет упал на песок. Когда Анжанет, бросившаяся к двери, выглянула наружу, перед ней во всех подробностях открылась сцена. Никогда в жизни она не забудет, что произошло здесь сейчас. Ссфайра свистела громко и протяжно. Она чуяла смерть.

7

Когда минут через пятнадцать Рено с помощниками, адвокатом и обвинителем снова вошли в зал суда, публика встала. Свет в окошках кристалла сменился на холодно-синий. Поднялся Тьерри фон Найвард.

— Ваша честь?

Рено взглянул на обвинителя и коротко кивнул.

— Да?

— Обвинение хочет произнести заключительную речь.

Рыцарь Рено де Божу уже отдохнул; его морщинистое лицо было неестественно спокойным и рассудительным. Его час еще не пришел.

— Пожалуйста, — ответил он.

Объективы камеры нацелились на голову Тьерри. Миллионы зрителей отметили необычную серьезность этого человека, и, когда он заговорил, воцарилась мертвая тишина.

— Ваша честь, — сказал Тьерри, — высокий суд, уважаемые зрители и слушатели. Прежде чем представительство обвинения вашего ведомства выполнит свои обязанности, а именно, потребовать наказания для обвиняемого на этом процессе, я должен начать издалека и описать основания, которые в конце концов привели к этому процессу. Сейчас 2236 год. Уже двести лет совершаются межзвездные полеты. В течение всего этого времени картографические корабли все дальше проникали в Галактику, открывали земноподобные планеты и овладевали ими. Потом прибывали группы исследователей, а после них — поселенцы. В течение ста девяноста лет уже заселены несколько десятков планет. И именно в этом заключается безумие.

Это чудо, что их смогли заселить, потому что Вселенная, космос, пустота, пространство… как бы вы это ни называли, слишком велики для людей. Она не хочет и наказывает их. Именно поэтому, если полет длится более десяти дней, все поселенцы находятся в спящем состоянии от старта до финиша. Конечно, люди могут выдержать некоторые полеты внутри Солнечной системы и отдельные межзвездные перелеты тоже.

И люди становятся пилотами, которым мы все удивляемся. Эти люди спокойны, уравновешенны и обладают невероятной душевной стабильностью.

Сверкающая серебристая голова старого судьи медленно повернулась в другом направлении. Там теперь стоял Гилберт Т’Гластонбери с поднятой рукой. На его лице было выражение гнева.

Рено кончиком карандаша постучал по пульту, и Тьерри мгновенно прервал свои высказывания, вопросительно подняв брови.

— Прошу вас, господин обвинитель, ненадолго прервать свою речь, — сказал Рено резким голосом. — Я думаю, у защиты есть возражения. Т’Гластонбери!

— У меня есть возражение, ваша честь.

— Пожалуйста, вносите его.

Среди публики возникло заметное беспокойство. Теле- и радиокомментаторы в своих стеклянных кабинках высоко над головами людей казались поражены. Т’Гластонбери выпрямился и откашлялся.

— До сих пор обвинение отказывалось заниматься этим делом, — сказал он. — Я прошу больше не занимать наше время открытиями, которых не существует. Каждый знает историю космических перелетов, и никому не надо рассказывать о ней. Кроме того, час назад я обратил внимание на то, что возникла новая точка зрения — и это нужно принять во внимание.

Рено уставился на Т’Гластонбери. В усталых глазах старика светился ледяной холод. Старческая рука, вся в серебряных кольцах, спокойно лежала на пульте. Он решил возразить защитнику.

— Прошу вас, — произнес он, — выслушайте меня и будьте внимательны, защитник Т’Гластонбери. Я уже тридцать лет занимаюсь только тем, что защищаю закон, и мне это, кажется, удается, иначе я не сидел бы здесь. Может быть, вы намереваетесь учить меня ведению дела согласно законам Империи?

Т’Гластонбери побледнел и обеими руками сжал гранит своего пульта. Камень был холодным.

— Ни в коем случае, ваша честь… — ответил он.

Рено тотчас же продолжил:

— Обычно считается общественным долгом дать возможность высказаться своему собеседнику, даже если он является незакончившим обучение подростком. Мы все здесь собеседники, господа. Я, Рено, вы, Тьерри, и вы, Т’Гластонбери. Я предлагаю попытаться сохранить стиль Верховного Трибунала Земли — пусть это и нелегко. А ваши возражения я понял и приму их во внимание так же, как принимают во внимание все возражения обвинения. Продолжайте, господин обвинитель, вас больше не будут прерывать. Для некоторых вещей нужно время; спешка губительна, — примирительно произнес Рено. А вы садитесь, господин защитник. Мы все внимательно слушаем то, что хочет сообщить нам обвинение.

— Прошу вас, Найвард.

Пока обвинитель продолжал свою прерванную речь, камера была направлена на лицо защитника. Несмотря на включенный климатизатор кристаллического купола, на лбу его блестели мелкие капельки пота, а лицо побледнело.

— Я коротко скажу о том, — громко сказал Тьерри, — что у нас из пятисот восемнадцати межзвездных кораблей, имеющихся в распоряжении Империи, в 2144 году было потеряно восемнадцать кораблей. Они просто исчезли, а точнее, взорвались со всем грузом, со всеми людьми, спящими в запечатанных капсулах, чья жизнь поддерживалась искусственным питанием. С кораблями погибли также пилоты, мужчины, обучение которых стоило Империи два миллиона межзвездных долларов за пилота. Оставался только маленький шарик, рассказывающий нам, что происходило в минуты гибели. Что произошло? Если выразиться просто — пилот сходил с ума. Он превращался в воющее, дрожащее существо; слабоумное животное, без разбора крушившее аппаратуру и разрушающее корабль неправильными переключениями. До сегодняшнего дня это происходило сорок раз. Сорок пилотов, триста восемьдесят девять человек, которыми были заполнены трюмы сорока кораблей… все потеряно. Потому что пилот сходил с ума? Сегодня мы об этом знаем. Со времени первых тренировочных полетов у людей зарождался невроз. Они не переносили этого чувства, чувства абсолютного одиночества, потому что ни один человек нигде так не одинок, как пилот в парапространстве. Не существует никаких параллелей. Чувство невероятной тишины… Каждый корабль полон самой новейшей техники, которая по большей части работает бесшумно. Переключение тумблера или движение рычага в полной тишине подобно выстрелу из пистолета, и это каждый раз действует на нервы пилота. А также звезды, сияющие на экранах. Без них пилот не может вести корабль, без них не может обойтись даже самый сложный кибермозг. Эти звёзды, газовые туманности, голубые волокна тумана, звездные острова и, кроме всего прочего, еще и чернота, пустота… все это действует как гигантский пресс, вжимающий пилота в форму, подобную ему самому.

И примерно через восемь лет разумный человек меняется. Он сходит с ума. Происходит множество драм, о которых мы прочитали с магнитных лент выброшенных шаров с радиопеленгаторами. Мужчины, собрав последние остатки самообладания, пытаются выползти из рубки управления и достигают высшей точки криза в коридоре: они бросаются к реактору, представляющему из себя огромную опасность, и взрывают его, а вместе с ним и весь корабль. Или разрушают рубку управления, или стреляют в себя из служебного оружия, и неуправляемый корабль мчится на какое-нибудь солнце. Сорок раз… сорок кораблей, гордость торгового флота Земли. Мы создали «вторую инквизицию» и пытаемся обосновать это. Произошло несколько случаев саботажа, но были очень быстро устранены, а наши психологи каждый раз придумывают новые мероприятия по оказанию помощи. Мы даем пилотам вторых пилотов, но они оба сходят с ума и сначала крушат корабль, а потом убивают друг друга. Мы воспроизводим звуки и демонстрируем фильмы, которые помогают задержать криз на год. Но все равно, рано или поздно, корабль взрывается.

Мы меняли пилотов, что было особенно болезненно, ибо эти люди срастались со своими кораблями. Время и напряжение перемены лишь отодвигали криз одиночества. Один из врачей придумал точное определение: синдром одинокого человека. Оно очень точно определяло ситуацию. Но была и другая трудность — нехватка пилотов. Только немногие годились для этой профессии и тех лишений, которые она с собой несла. В конце концов мы больше не могли найти подходящих людей, и корабли были вынуждены лежать. А от этого зависит жизнь колоний и их выживание, что для колонистов одно и то же.

Так что корабли продолжали мчаться сквозь пространство, опасные, как бомбы с запущенным часовым механизмом. Теперь мы могли частично заменять пилотов новыми людьми, которые получали самое полное образование, какое мы только могли им дать. Это была последняя надежда человечества. Я, вероятно, увижу множество удивленных лиц, когда скажу… Нет, позднее.

Перейдем к слушанию дела. Преступление — это убийство. Убийство одного из космических пилотов. За убийство не может быть никакого прощения, уклонения, понимания.

А теперь об обстоятельствах. Вы знаете обстоятельства этого деяния. Обвиняемый признался и сказал, что не хочет опровергать это признание. Эти более чем путаные обстоятельства заставляют меня выдвинуть следующее требование.

Мое обвинение гласит: «В равной мере виновны как ведомство Империи, так и обвиняемый. Пятьдесят на пятьдесят».

В зале поднялась суматоха.

Присутствующие вскакивали, образовывали маленькие группки и начинали громко и горячо дискутировать. Рыцарь Рено, неподвижно замерев, сидел на месте. Тьерри, буквально пронзивший капитана взглядом, заметил намек на хорошо скрытую улыбку. Так, улыбается человек, находящийся на пороге смерти. Губы и рот Тьерри пересохли, и он, взяв стакан с водой, осушил его. Потом стал ждать конца суматохи. Рено начал нажимать на маленькую белую кнопку перед собой, делая определенные промежутки.

Два серебристо-белых робота очнулись от своего пассивного оцепенения, быстро подошли к барьеру и заговорили. Их динамики были переключены на синхронное воспроизведение, так что оба голоса сливались в один. Очень громко и на частоте, без труда перекрывающей любой шум, машины сказали:

— Суд просит вас снова сесть и успокоиться. Кроме того, он просит не оскорблять недостойным поведением Здание Суда. Прошу вас, господа, успокойтесь.

Им пришлось повторять это до тех пор, пока наконец снова не воцарилась тишина.

Рыцарь Рено коротко улыбнулся и нажал на кнопку. Роботы повернулись и возвратились на свое место.

— Продолжайте, Тьерри, — приказал Рено.

— Обвиняемый должен подвергнуться наказанию, потому, что он совершил убийство. Мы знаем, что по закону существует чисто необходимая оборона, но он должен был понять, что в данном случае речь идет не о необходимости обороны, а об убийстве.

Империя тоже должна быть наказана за допущенное нарушение обязанности проинформировать обо всем своих граждан. Каждый из нас знает, что существуют космические пилоты. Каждый из нас знает, что они являются собственностью правительства и что каждое нападение на них является тяжким преступлением, ибо направлено против самой Империи.

Но эта Империя до сегодняшнего дня забывала сказать нам, что космические пилоты обладают особым статусом. Они получили его не потому, что являются личностями и их обучение своеобразно и дорого стоит, а по другим причинам. Эти основания я охотно позволю изложить Председателю Высокого Трибунала, Рыцарю, капитану Рено де Вожу. Но как представитель обвинения я требую пожизненной ссылки обвиняемого — ссылки на Исат.

По рядам присутствующих прокатился ропот удивления. Тьерри подождал несколько секунд, потом продолжил. Голос его зазвучал резко.

— Как председатель обвинения я требую полного возмещения ущерба всем людям, прямо или косвенно связанным с этим делом, ущерба, какого бы рода он ни был. Далее, я требую, чтобы администрация Империи немедленно сняла табу, которое она незаконно наложила на космических пилотов примерно сто лет назад. Потом я требую, чтобы был издан закон или постановление, обязывающее проинформировать каждого гражданина Империи, какое положение занимают эти люди, почему их скрывают от общественности, почему контакт с ними может быть смертельным. Смертельным для этих людей и для того, кто коснется их или же заговорит с ними.

Я прошу Высокий Суд принять все это во внимание. Благодарю вас.

Тьерри фон Найвард сел, откинулся на спинку стула и с застывшим взглядом стал ждать реакции на его речь и особенно на ее последнюю часть. Он не ошибся. Реакцией было новое, на этот раз сдержанное волнение. Потом роботам наконец удалось успокоить людей.

8

Альфард гигантским, режущим глаза диском висел в тридцати градусах над городом. Плоская пустыня дрожала от жары и яркого света; медный свет причинял боль. Длинные, черные тени двух людей нападали на раскаленный ад песка. Рэнделл и Ногуэра молча смотрели друг на друга. С трудом подавленная ненависть примитивной натуры, казалось, буквально потрескивала над этой сценой, словно электрические разряды. Семь тысяч километров и полмиллиона лет отделяли этих людей от цивилизации.

— Страх? — вполголоса спросил Рэнделл, и на его висках набухли вены.

Никакого ответа. Там лежало матово-черное, вонзившееся рукояткой в песок оружие. Машина убийства, при помощи магнитного поля стреляющая семисантиметровыми стальными иглами на сотню метров. При попадании в цель острия игл нагревались до четырех с половиной тысяч градусов и прогрызали почти все материалы.

Поток воздуха принес с собой запах, напоминающий запах эвкалиптов; кожистые листья синих олив высыхали на жаре. Анжанет, застыв, вцепилась в пластиковый косяк двери, не способная вымолвить ни слова; она только бессмысленно покачивала головой. Словно сошедший с ума аппарат Морзе, в руке Рэнделла засвистела ссфайра. Обе тени все еще не двигались.

— Ни один мужчина, космонавт, — резко и презрительно сказал Рэнделл, — ни с одной женщиной не сделает того, что сделал с ней ты. Нет, если бы я только знал и мог это предотвратить. За такие вещи на Техедоре побивают камнями. Возьми же наконец оружие и защищайся, или ты и этого не можешь?

Рэнделл почти терял дар речи от ненависти и гнева. Он указал на оружие. В прекрасных глазах Ногуэры засветился след туманного понимания, и он, словно марионетка, двинулся к темному пятну на песке. Потом он взял оружие в левую руку, неловко ощупал его и по ошибке коснулся спуска. Пистолет выстрелил с громким щелчком, и игла вонзилась в угол жилого вагончика. Пылающие осколки пластика разлетелись во все стороны, а раскалившийся материал потек на землю. Потом Ногуэра что-то понял. Он перебросил оружие в правую руку, перевел взгляд с оружия на Рэнделла, потом снова на оружие.

Сцена словно из архаичной книги с иллюстрациями.

Космонавт; загорелый торс над серебристыми брюками. Пальцы босых ног вонзились в песок. Мужчина стоит, словно жуткий тореро. Потом он молча смотрит на Анжанет долгим взглядом и говорит:

— Няня… — и стреляет.

В трех метрах от Рэнделла взлетает песок, горячий песок; игла взрывается, и стеклянные шарики разлетаются во все стороны. Рэнделл перестает презрительно улыбаться. Второй выстрел пролетает возле головы Рэнделла и исчезает в пустыне. Снова свистит ссфайра.

— Дилетант, — спокойно сказал Рэнделл.

Третья игла почти разорвала ему предплечье. Тлеющая материя окружала глубокую рану, кровь бежала по руке; Рэнделл прищелкнул языком, отвел руку и швырнул ссфайру. Животное, которое уже в течение миллиона лет добывало себе пищу подобным образом, напрягло хвост и бросилось вперед словно пуля, твердая как камень; костяной шар ударил Ногуэру в грудь и опрокинул его на песок.

Шар откатился назад; тонкий как нить хвост намотался в насечке на теле — ссфайра со стуком упала в ладони Рэнделла. Ногуэра, словно получил сигнал от невидимого партнера, перевернулся, издал звериный вой и, вскочив, направил оружие на Рэнделла. Он со слепой яростью нажал на спуск, и магазин с ревом опустошился; цепочка бешено мчащихся зарядов полетела в направлении Рэнделла. Сын фермера среагировал невероятно быстро. Он отскочил влево, ускользнул из шипящего кратера, образовавшегося на месте, где он только что стоял, перекатился через раненую руку и отбросил шар от себя.

В долю секунды ссфайра вылетела из его руки, используя длинный мускул хвоста как опору и руль, и разбила броню черепа пилота.

— Ня… — прохрипел Ногуэра, остановился, медленно повернулся вокруг оси и рухнул. Кровь брызнула на песок, и горячий ствол оружия прожег серебряную материю брюк.

Анжанет закричала как человек, которого подвергли смертельной опасности. После чего на мгновение повисло молчание. Потом, когда Рэнделл щелкнул пальцами, оно нарушилось. Выпавшая из его рук ссфайра покатилась к воде.

— Конец, — пробормотал Рэнделл.

Жестокой и яростной волной на него накатилась боль; рана болела. Он с трудом побрел к жилому вагончику, в дверях которого стояла Анжанет с открытым ртом, уставившаяся на убитого так, словно не могла поверить в только что увиденное.

— Сестра!

— Да? — тихо спросила она, отстранение посмотрев на него.

— Я истекаю кровью. Пожалуйста, перевяжи меня.

Она молча кивнула.

Они поставили столы и стулья друг на друга, сложили классную комнату, перевернули боковые стенки и уложили опоры. Металлические сходни были сдвинуты, тело пилота помещено на ложе и накрыто. Натянув покрывало на голову мертвого, Анжанет пробормотала:

— Узы расторгнуты, вырвался волк. Игра кончилась, Ногуэра.

— Что ты говоришь, Анжанет?

— Ничего, Рэнди, — чуть слышно ответила она. Прежнего ужаса больше не существовало, но появился другой. — Почему? — громко спросила она. — Это же все так бессмысленно.

Со спокойствием, так несвойственным двадцатишестилетнему мужчине, Рэнделл ответил:

— На этой планете ничто не проходит бесследно. Когда наступит время, все станет известно. Я возьму вертолет.

Он вышел наружу и направился к геликоптеру. Через несколько секунд после того, как он забрался по лестнице, ротор начал вращаться. Анжанет сорвала обрывки со своего тела, оделась и сделала попытку причесаться, но ей это плохо удалось. Когда вертолет, стоявший на четырех опорах, поднялся над вагончиком, она выскочила из него и ухватилась за лестницу.

Словно животное, бегущее от потока, она, ступенька за ступенькой, поднималась вверх и наконец упала в кресло второго пилота рядом с Рэнделлом, который протянул ей зажженную сигарету.

Анжанет устало молчала.

Рэнделл выкинул окурок сигареты в окно, передвинул вперед все четыре рычажка газа и поднял геликоптер отвесно вверх. Следы на песке быстро уменьшались. Потом машина полетела наискось, повернула в направлении фермы Абрамса и на космодром, находящийся в семи тысячах километрах отсюда.



Вторая половина дня: все пылало под лучами Альфарда.

Чудовищная завеса света сорвалась с неба, струясь над небольшими лесами синих олив, отбрасывая могучие отблески на воду небольших ручьев, скользя по гальке, заставляя воздух дрожать и струиться над песком пустыни. Все было словно расплющено; сила ярости разбивала природу и мысли.

Шесть лопастей горизонтального винта, жужжа, резали воздух, и оба двигателя слева и справа от корпуса мчали грузовой вертолет вперед. На высоте сорока метров стальное насекомое развило скорость свыше двухсот километров в час. Груз был накрепко зажат в стальные захваты.

Прошел час, потом второй.

В висках стучало. Анжанет тосковала по планете, ночи, спокойствию и прохладе.

Рэнделл летел точно по показаниям двух компасов, согласованных друг с другом. Во время полета он поел, выпил стакан сока из бортового холодильника. Солнце позади них опустилось; правой стороной они окунулись в медный свет. Появились облака, дымка, фильтрующая свет, порождающая дополнительное впечатление зноя и усталости.

— Как ты себя чувствуешь, Анжанет? — внезапно спросил Рэнделл.

Женщина вздрогнула, оторвавшись от мрачных мыслей.

— Я устала — смертельно. Слишком светло. Как ты только это выдерживаешь?

— Тренировка, — невесело усмехнулся он. — До края саванны нам лететь еще три часа.

Здесь, в экваториальной области планеты, словно две широкие дороги, располагались друг возле друга две геологические зоны: пустыня, — а рядом с ней саванна. Обе они были пронизаны реками, впадающими в мелкое море, тянущееся по ту сторону саванны и уходящее в область гор. За горами находился Техедор-Сити, там был космопорт, там находились все учреждения имперских служб на этой планете. Рэнделл молча поглядел на Анжанет.

— Ты все еще думаешь о прошедших днях и ночах? — спросил он внезапно.

Анжанет чуть улыбнулась.

— Конечно.

— Перестань, тебе больше не нужно думать об этом. Не мучай себя — разве ты можешь что-то изменить?

— Я ничего не могу изменить, Рэнди, — произнесла она в отчаянии и вяло провела рукой по волосам. — Я не могу управлять своими мыслями.

Они продолжали молчать, пока справа позади них бесконечная золоченая полоска пустыни не начала темнеть; нижний край солнечного диска коснулся горизонта. По песку заскользили длинные тени. Далеко впереди них появились темные, круглые пятна.

Ранчо Абрамса находилось в центре котловины, хотя разница в высоте была всего лишь около пятидесяти метров. Впадина диаметром около ста километров расположилась почти в центре изогнутой излучины реки, галечные края которой образовывали контраст с темными пастбищами. Абрамс был животноводом, и его коровы давали молоко для всего Техедор-Сити. Когда-то предки Абрамса младенцами прибыли сюда в сотах на корабле с Земли. Абрамс был богат, имел девяносто роботов и кроме молока продавал еще мясо и шкуры. Он был стар…

Вертолет только что перелетел край котловины, опустился ниже: под ним двигалось стало голов в пятьдесят, мчась под деревьями.

Машина направилась прямо к плоским крышам фермы, выступающим среди крон синих олив. Ферма была построена в форме открытого четырехугольника, и на белом песке виднелись очертания фигуры.

— Отдых… наконец-то отдых, — прошептала Анжанет так тихо, что сама себя не услышала.

Возле Абрамса стоял серебристый робот, поддерживающий старика. Машина, снизив высоту и скорость, повисла на месте и мягко опустилась на широкие гусеницы. Двигатели смолкли.

— Мы на месте, — бесцветным голосом произнес Рэндёлл.

Анжанет чувствовала себя очень жалкой. Стыд, вина и жуткая вереница разнообразных чувств бушевали в мыслях женщины.

— Ситуация, в которой есть что-то от Ореста, — тихо сказал Рэндёлл. — Брат убивает любовника сестры и возвращается, преследуемый эринниями, перед очи мстителя. Остроумно. — Но он не испытывал той иронии, которую выражало его лицо.

Он вытер мокрые руки о брюки и, выключив всю аппаратуру, начал спускаться. Анжанет последовала за ним. Они вместе направились в жилому дому, вошли в просторный коридор и подошли к входной двери. Там стоял Абрамс.

— Здравствуй, Анжанет, — сказал он хриплым, глубоким голосом.

Анжанет взяла его за руку.

— Здравствуй, Рэнделл — все в порядке?

Рэнделл кивнул.

— Да, почти. Мы все расскажем позже.

Абрамс много пережил и повидал извлекая из всего уроки.

Когда жена обманула и бросила его, он последовал за ней и видел, как она умерла при родах. Абрамс вернулся сюда, к своим роботам и стадам, и к Анжанет, своей дочери. Он взял с собой и сына жены, Рэнделла. На долю секунды он почувствовал, что произошло нечто более, чем было видно на первый взгляд, но решил подождать.

— Пойдем в дом, — сказал он просто.

Рэнделл кивнул. Их подхватили могучие руки, и вместе с Абрамсом они вошли в огромный жилой дом.



Удивительно, в который раз думала Анжанет, рассматривая обстановку, среди которой провела свою юность, удивительно, как ее отец, простой человек, оформил эту и все другие комнаты дома. Все соответствует стилю; казалось, здесь материал имел структуру и форму. Дерево с различной отделкой, камень, кожа, кривые линии кресел или могучая квадратная крышка стола высотой по пояс, массивные деревянные ножки которого стояли на серо-серебристом мехе дикого лаугха.

Они сели за стол. Темно-зеленые глаза патриарха спокойно глядели то на Анжанет, то на Рэнделла из-под снежно-белых густых бровей. Никто из них обоих не знал ничего о короткой трагической истории, сопровождающей рождение Рэнделла, только Абрамс хранил тайну в глубине своего сердца. Она произошла слишком давно, чтобы причинять боль. Двадцать шесть лет назад.

— Дочка, — сказал наконец Абрамс, — ты выглядишь так, словно тебя били и заставляли голодать; ты запустила себя, и не только внешне. А ты, сынок, скажи мне прямо в глаза, у тебя что-то на совести? Расскажи!

— Отец, — сказал Рэндёлл неестественно спокойно, почти без всякого выражения, — за твоим столом сидит убийца.

Воцарилось молчание. Минут через пять Абрамс спросил:

— Я, должно быть, ослышался. Ты говоришь, убийца?

Сглотнув, Рэндёлл молча кивнул.

— Как это произошло?

— Он меня… — Абрамс оборвал ее движением руки.

— Я спрашиваю Рэнделла, — тихо повторил Абрамс. Он мигнул, и на его морщинистой шее запульсировала жилка. — Кто он?

— Космонавт.

— Пилот разыскиваемого корабля? — уточнил Абрамс.

— Да, ты прав.

— Расскажи, сынок, но без выводов, только голые факты.

Старик молча слушал. Рассказ молодого человека начался с того мгновения, когда он вошел в дверь жилого вагончика и на постели Анжанет увидел их двоих. Анжанет была связана. Потом рассказала Анжанет.

Тем временем наступила ночь. Контуры предметов расплылись, и в помещении стало темно. Через огромные окна проникал темно-синий свет. Вошел робот на резиновых подошвах и повернул выключатель. Коробчатый абажур фильтровал свет. Абрамс сидел, словно окаменевший, и слушал Анжанет. Как только она замолчала, снова вошел робот и стал накрывать на стол.

— Что ты думаешь делать? — спросил наконец Абрамс каким-то странным, ломающимся голосом. Казалось, что силы покинули его старое тело, но как часто бывало обманчиво это впечатление.

— Не знаю, — ответил Рэнделл. — Я думаю, нам с Анжанет надо полететь на Техедор-Сити и предстать перед властями. Все же эта была самозащита.

— Самозащита! — яростно повторил Абрамс. — Это было не что иное, как убийство! Разве ты не мог просто отлупить и связать парня?

— Нет. Он разрядил в меня целый магазин.

— Это ты дал ему в руки оружие. Пилоты не ковбои и не водители вертолетов, которые наслаждаются дуэлями, как, например, ты.

Рэнделл покачал головой.

— Ты ошибаешься, отец, — сказал он глухо, — я не испытывал никакого удовольствия от дуэлей, а если бы ты был на моем месте, то среагировал бы точно так же.

— Это ты ошибаешься, Рэнделл, — горячо возразил Абрамс. — В моем возрасте я не стал бы убеждать кого-нибудь грубой силой.

Они замолчали и стали есть.

Через некоторое время Абрамс выбрался из кресла, с силой сжал подлокотники и громко, без видимого напряжения, сказал:

— Анжанет, прими успокаивающее и отправляйся в свою комнату. Я все приготовлю. Послезавтра мы полетим на Техедор-Сити. Мне кажется, долгом старого отца является помогать своим детям, попавшим в различные затруднительные положения.

Абрамс улыбнулся, что было очень странно, и Анжанет, посмотревшая на него, заплакала, не в силах удержаться. Она видела только темные, глаза под кустистыми бровями. Абрамс медленно обошел стол; положил свои большие руки на плечо Рэнделла, остановился за креслом женщины и несколько раз погладил ее по голове, после чего подергал за мочку уха жестом, каким ласкают любимого ребенка.

Потом Абрамс вернулся в свою спальню. Анжанет и Рэнделл обменялись долгими взглядами и тоже покинули комнату. Когда они закрыли дверь, робот потушил свет и скрылся во тьме, так как его глаза видели в инфракрасном свете. Тепло родного дома и лекарства оказали действие: через несколько минут Анжанет заснула. Она спала долго без сновидений.

Рэнделл проснулся среди ночи от своего собственного крика. Он скатал пестрое одеяло вокруг голеней и выглянул в окно. Бледный свет луны, словно пыль, покрывал все кругом. Голос в его мозгу сказал: Убийца! В который раз перед ним разыгрывалась вся эта сцена. Облившись потом, Рэнделл видел, как космонавт с разбитым черепом падает на песок. Он стал думать дальше; люди в мундирах отведут его в центр, будут составлять длинные протоколы и подписывать их; он видел себя исчезающим в корабле Империи, спящим в сотах, а потом предстающим перед судом на Земле.

Бежать! — сказал другой голос. Он, если захочет, может скрываться на Техедоре десятилетия, так как планета была слабо заселена. Кроме, того, Рэнделл знал многочисленные убежища во всех частях этой планеты, от тропических джунглей до морских бухт. Самозащита. Убийство. Бегство… Через десять лет его, возможно, перестанут преследовать.

Он был молод. Он хотел жить, видеть солнце, спать на песке теплыми ночами и ездить верхом. Ему не оставалось ничего, кроме бегства.

Рэнделл встал, умылся, оделся. Он взял большую седельную сумку, и при свете заходящей луны стал паковать ее: затолкал сапоги, носки, нижнее белье и верхнюю одежду. Потом взял из шкафа коробку, набил ее и опустошил ящик с боезапасами в другое отделение сумки. Через час все было готово, и он выскользнул из комнаты.

Лестница вниз, наружу, во двор. Робот-охранник узнал его и только посмотрел вслед светящимися глазами. Рэнделл медленно направился к стойлу. Его охватило затхлое тепло. Он накинул уздечку и поводья на одного из лаугхов, оседлал животное и застегнул магнитную застежку подпруги, почти не производя никакого шума. Приторочив груз на спину вьючного животного, он закрепил покрывало и привязал второй повод к седлу верхового животного. После этого он забрался в седло с высокой спинкой и почти бесшумно поехал прочь, оставив ручную ссфайру, спящую под сиденьем в вертолете.

Примерно после часа езды в почти полной тьме он удалился от фермы километров на десять и только тогда перешел на быстрый галоп. Он оставил позади ранчо, имущество, положение и родной дом — свое собственное спокойствие. С этого мгновения он все время будет в пути, так как стал первым человеком из этой семьи, осквернившим ее доброе имя.

На север… оба животных мчались под серпом луны. Вскоре копыта застучали по камню, потом по гальке речного берега, потом по влажной почве саванны, обеспокоив стада скота, и наконец он добрался до леса, находящегося за каменным хаосом. Здесь простирался вулканический ландшафт шириной в несколько километров, изрезанный водой на протяжении столетий, которая образовала многочисленные убежища. Широкий водопад закрывал пещеры, расселины и каньоны.

Но, двигаясь по карнизу под водопадом и резко поворачивая налево, Рэнделл не мог убежать от своих мыслей. Как только он вылез из седла, его буквально оглушила ночная тишина. Он был один.

9

Абрамса разбудил какой-то звук.

Он задержал дыхание, прислушался и услышал стук копыт двух верховых животных, их шорох о гравий во дворе. Вздохнув, Абрамс спустил ноги с кровати, взял большой фонарь и проверил игольный пистолет, который уже лет двадцать лежал на широком ночном столике. Абрамс осторожно прокрался к двери и снова прислушался.

Шаги стали тише, потом удалились.