— Шути-шути. — Дюмэн поднялся и с наслаждением расправил плечи. — Однако он ошень хитрый — этот английский. Я это не понять.

Он жестким захватом вцепился Алкаю в шею, повернул лицом к стене, вывернул руку, из которой выпал ненужный, отстрелявший свое стержень. Упер ладонь в кирпичный выступ стены арки и ударил по пальцам ребром ладони. Это бьыо жестоко, но сдержать себя Лекарев не мог.

— Так уж и не понять, — рассмеялся Дженнингс. — Когда шли разборки с нашим недавним приятелем Ноултоном, ты этого не говорил. — Он повернулся к Догерти и добавил: — Между прочим, ты его не видел?

Теряя сознание, Алкай осел на асфальт.

— Кого? Ноултона?

Лекарев обшарил карманы изуродованных и униженных им грабителей: что может быть позорней, чем оказаться жертвой того, кого они решили раздербанить нахрапом. Вынул два ло-патника — бумажники с деньгами и документами. Просмотрел паспорта.

— Да.

Тот, кому он сломал плечевой сустав, по документам был Сергеем Грязновым из Нижнего Новгорода. Того, который стрелял, звали Алкаем Вавиловым и был он из Йошкар-Олы, которая в бурном потоке переименований так и не рискнула вернуть себе название Царево-Кокшайска.

— Ответ только один — нет. — Догерти усмехнулся, как будто сама мысль об этом была абсурдной. — И, поверьте мне, не увижу, по крайней мере в «Ламартине».

Сунув документы в карман, подобрав оброненный Грязно-вым нож и отстрелявший стержень, Лекарев посмотрел на грабителей и бросил бумажники к их ногам.

Когда я говорю какому-то парню, чтобы он отваливал, — повторять не приходится.

— Паспорта можете получить на вокзале, в восьмом отделении. Инвалидность придется оформлять по месту жительства.

— Не будь таким самоуверенным, — посоветовал Бут. — Он ведь только вчера не приходил — а сегодня еще целый день впереди.

Сказал жестко, без малейшего чувства сострадания или жалости. Прошло время, когда он мог сочувствовать подобным типам. Вера в возможность исправления уступила место твердому знанию, что пошедшего на преступление бандита нельзя перевоспитать, заточив в тюрьму.

Догерти смерил его презрительным взглядом.

Фрося, услыхавшая выстрел, замерла в шоке. Ей хотелось убежать, но она не могла сдвинуться с места — не слушались ноги. Она никак не могла понять, почему этот большой и сильный человек, вставший на ее защиту, не рухнул, когда ему выстрелили в грудь. Девушка ясно слышала звук выстрела, видела вспышку огня под аркой.

— Слушай-ка, — выразительно проговорил он, — если этот Ноултон еще хоть раз здесь появится — а я думаю, что теперь он сюда ни ногой, — мы его съедим со всеми потрохами.

— Дьяволь! Мой бог!

Лекарев проводил ее до автовокзала, оставив о себе двойственное впечатление. Самостоятельная в суждениях и оценках действительности, Фрося понимала, что, с одной стороны, этот смелый мужчина спас ее от двух поганцев. Они, уверенные в численном превосходстве и силе, ни на миг не задумались над тем, пускать в ход оружие против ее заступника или нет. И они его применили. С другой стороны, она не могла забыть, с какой яростью бросился в бой се избавитель, как он был безжалостен. Ее особенно поразило его лицо — спокойное, бесстрастное, а если точнее — равнодушное. Он не мог не знать о грозившей ему опасности, но она не заметила даже тени испуга в его глазах, осторожности в действиях. Он, конечно же, заранее знал, во что превратят подонков его боевые, полные ненависти и силы удары, но он не сделал ничего, чтобы ослабить поражающую мощь своих кулаков. И опять же, когда оба нападавших, изуродованные и поломанные, валялись у его ног, она не обнаружила в избавителе ни мстительной радости, ни желания добить, доломать побежденных, ни угрызений совести оттого, что только что им было сделано.

Эти слова принадлежали Дюмэну, и его голос был полон тревоги и удивления. Все повернули головы туда, куда он смотрел, и увидели Ноултона. Он вошел через главный вход, проследовал к центру вестибюля, а затем остановился у стола Лили!

Потом, когда они шли к автостанции, Фрося видела, как ее спутник\" улыбался, шутил, советовал ей, чтобьюна поскорее забыла о случившемся, выкинула из головы все, что могло ей напомнить о бандитах. В жизни и без того много гадостей, говорил он.

Странные Рыцари отреагировали на это по-разному — каждый в соответствии со своим характером.

При этом Фрося не заметила даже доли рисовки или лицемерия в его голосе и поведении. Он сделал достаточно жестокое и опасное дело — она видела дыру на его пиджаке, пробитую пулей, — и тут же отключился от переживаний, забыл о них. Когда он спросил: «Обижают? Эти двое?» — его голос был совершенно спокоен и чувствовалось, что он не собирается превращать инцидент в схватку, так что все могло обойтись без суровых последствий. Для этого нападавшим стоило лишь отступить и уйти в темноту арки. Но грабители не поняли и потому не приняли предлагавшегося им компромисса.

Догерти и Дрискол с воинственным видом подались вперед. Бут и Дженнингс поглядывали по сторонам, словно в поисках подкрепления. Дюмэн что-то гневно и возмущенно бормотал. Шерман помрачнел и смотрел сердито и угрожающе. Никто из них, однако, не пошевелился, не пересек вестибюль и не подошел к столу Лили.

Ноултон не удостоил их и взглядом. Он стоял к ним спиной и болтал с девушкой, говоря так тихо, что им не было слышно ни слова.

Тогда в один миг ее защитник превратился в разъяренного, жестокого и безжалостного бойца, который способен сокрушить все, что в той или иной мере могло противостоять ему.

Минуты две действующие лица этого фарса соблюдали начальную диспозицию. Странные Рыцари перешептывались и бросали на соперника свирепые взгляды, но не трогались с места.

Вдруг они увидели, что Ноултон приподнял шляпу, поклонился Лиле и вышел из вестибюля даже быстрее, чем вошел в него.

Неужели в ярости он не может сдерживать своих действий, руководить поступками? Нет, она сразу же отвергла подобную мысль. Не было сомнений, что он в состоянии четко контролировать чувства и действия, переходя из одного состояния в другое мгновенно, без особых усилий, если этого требуют обстоятельства. Она вспомнила, как, сокрушив и разметав нападавших, он спросил одного из них: «Ну что теперь с тобой делать?» И в голосе его не было ни злости, ни мстительности. Лишь в тот момент, когда он осматривал дыру в пиджаке, пробитом пулей, она уловила в его голосе огорчение.

Кто вопросительно, кто самоуверенно, каждый из Странных Рыцарей по кругу оглядел своих товарищей.

— А ведь зашивать придется, — сказал он с досадой. Но когда она спросила, не ранен ли он, ее избавитель негромко засмеялся:

— Ну все, наше терпение лопнуло, — прорычал Догерти. — Теперь он костей не соберет.

— Да нет, милая. Уходя из дома, я надел бронеботинки…

Они сели поплотнее на диване и начали разрабатывать планы боевых действий.

Она не поняла смысла шутки, но решила, что расспрашивать его не стоит.

А что же Лиля?

Когда Ноултон вошел в вестибюль, она возилась со своими бумагами и поэтому его не заметила. Она осознала его присутствие, только когда он приблизился и заговорил с ней.

От Придонска до Рогозинской рейсовый «икарус» шел около часа. Сев в автобус, Фрося не могла отрешиться от мыслей о происшедшем. Стараясь понять себя, она вдруг обнаружила, что и ей присуща неоднозначность, двойственность чувств. Как медик, как женщина, привыкшая сострадать чужим болям, она ясно представляла, сколько мучений еще предстоит перенести бандитам в период лечения. Да и найдется ли такой хирург, который вправит руку, вылечит плечевой сустав одному и соберет фаланги пальцев другому?

На несколько мгновений у нее язык отнялся от удивления, смущения и радости. Она смотрела на него странным взглядом.

Она сочувствовала пострадавшим, и в то же время ее не оставляла злорадная мысль: «Так им и надо!»

— Что случилось? — улыбнулся Ноултон. — Неужели вам настолько неприятно меня видеть?

В самом деле, вступая на путь грабежа, самый тупой бандит должен учитывать возможность отпора. Не подумали, не учли? Значит, заслужили то, что получили.

Затем, не дождавшись от Лили ответа, он взял телеграфный бланк, заполнил его и протянул ей вместе с десятидолларовым банкнотом, который достал из бумажника.

Своего спасителя Фрося узнала сразу. Но лишь здесь, в больнице, ей стала известна его фамилия. Тогда, в Придонске, на вопрос, как его зовут, он ответил: «Жора», явно рассчитывая на то, что так она его не станет называть. И вот теперь, когда «Жора» — Георгий Лекарев, лейтенант милиции, — лежал перед ней беспомощно-слабым от потери крови и страшной раны в плече, она снова вспомнила о его жестокости, которую когда-то пыталась осуждать. Но сказать, глядя на лейтенанта: «Так тебе и надо!» — она уже не могла.

Тревога и смущение Лили удвоились. Купюра была точно такой же, как и предыдущие, которыми он расплачивался и которые показывал ей инкассатор.

Ей открылась парадоксальная истина, которая многое объясняла. Разве может человек сохранять в себе баланс доброты и жестокости при любых обстоятельствах, если каждый день, каждый час его жизни сопряжен с возможностью получить пулю в лоб или стать свидетелем смерти товарища? Ведь был застрелен и тут же умер напарник Лекарева, а сам он тяжело ранен. Можно ли после этого требовать от Жоры, чтобы он, встретив бандита с оружием в руках, обошелся с ним как с неразумным ребенком, шлепнул его по попе и сказал: «Ай-ай-ай, нехорошо!»

Что она могла сказать? Подыскивая слова и чувствуя, что надо что-то сделать, Лиля взяла купюру, потом тут же положила ее на стол. Ее всю трясло. Наконец, собравшись с силами, она промолвила:

— Мистер Ноултон, эта купюра… я… я не могу ее принять.

Похлопывая Лекарева по щекам, чтобы привести его в чувство, Фрося испытывала странное, ранее незнакомое си ощущение. Что-то теплое, согревающее душу наполнило все ее существо, и вокруг стало светлее…

На лице Ноултона отразилось удивление и смутное беспокойство. Не успел он задать вопрос, как девушка продолжила:

Вспомнив, где он видел девушку, склонившуюся над ним, Лекарев все же решил узнать, она это или не она.

— На днях наш инкассатор показал мне одну из ваших купюр и спросил, откуда она взялась. Сказал, что она поддельная. Я подумала, вы захотите это узнать.

— Как вас зовут? — спросил он с трудом.

Ноултон побледнел и не отрываясь смотрел на нее.

— Фрося, — ответила она, и румянец вспыхнул на нежных щеках.

— Ну и?.. — спросил он.

— Я вас знаю…

— Сказала ли я ему?

Да, он ее знал. Тогда, в городе, она не произвела на него особого впечатления: обычная растерянная девчушка, которую пытались ограбить. В той ситуации Лекарев готов был помочь любому человеку, окажись он под ножом бандита. И все же, вернувшись домой, заглянул в словарь, чтобы выяснить, что за имя — Фрося, — звучавшее немного по-деревенски. К своему удивлению, он узнал, что Эфросина — Радостная — имя одной из древнегреческих граций. В Италии имя звучит как Эуфрози-на, в Германии — Ойфрозине, в Англии — Юфросине. А в станице Рогозинской это имя носила веселая девушка Фрося.

— А почему бы вам это не сказать? — Голос молодого человека дрожал от нетерпения.

И вот встреча. «Радостная» была рядом, а он не радовался.

— Я ничего ему не сказала. Решила, что лучше вам узнать об этом первому. Понимаете… — Слова застряли у Лили в горле, и она покраснела от стыда до кончиков ушей.

За окном ветер раскачивал ветви старого каштана. Свет, проникая с улицы в окно, рассеивался на полу желтыми пятнами. Ритмичное движение этих пятен вызывало в памяти Лекаре-ва мерные есенинские строки:

Ноултон взял со стола свою купюру и дрожащей рукой положил ее обратно в карман. Тихим и неуверенным голосом он промолвил:

— Если это не имеет для вас особого значения… я… мне… лучше бы вам ничего ему не говорить. Больше не буду вас беспокоить. Я… я благодарю вас, — добавил он, повернулся и ушел.

Этой грусти теперь не рассыпать Звонким смехом далеких лет. Отцвела моя белая липа, Отзвенел соловьиный рассвет…

Это был конец.

Ничего у него еще не отцвело, не отзвенело, а сердце заходилось острой жалостью к самому себе, к незадавшейся жизни, в которой он уже терял и продолжает терять товарищей. В носу щемило, как бывало в детстве, когда хотелось плакать. И вдруг он понял, что причиной этой щемящей грусти прежде всего была молоденькая смешливая хохотушка Фрося…

Лиля посмотрела на свои бумаги, и у нее защемило сердце. Через несколько минут к ней подковылял Дюмэн с намерением узнать что-нибудь о том, что ей сказал Ноултон. Девушка была вся в слезах.

Плохие новости летают, хорошие — ползают. Кто первым сумел приметить это, сказать трудно, но Катрич давно проверил истину на себе.

— Мой бог! — заволновался француз — мисс Уильямс была не похожа на саму себя, и ему стало за нее очень больно. — Что тут слушиться?

Очередной неприятностью, от которой у него буквально подкосились ноги, стало сообщение об убийстве Жоры Лекаре-ва. В пять сорок пять, ровно за пятнадцать минут до времени, когда Катрич вставал, ему позвонил дежурный по городу. Это совсем не входило в его обязанности, но майор милиции Горохов был старым приятелем Катрича и знал, что Лекарев его двоюродный брат.

— Ничего, — ответила Лиля. — У меня болит голова. Ради бога, не стойте у меня над душой!

Не вставая с постели, Катрич поднял трубку стоявшего на полу, в изголовье кровати аппарата. Выслушал сообщение и, ошарашенный им, остался лежать в постели.

Дюмэну не оставалось ничего другого, как ретироваться в свой угол, где его друзья держали тайный совет.

Человек убит. Это значит, хоть вскакивай, хоть беги, чтобы побыстрее оказаться рядом, все равно ничто уже не изменится.

Он решил ничего не говорить им о слезах Лили, будучи уверен, что в противном случае Ноултону крышка — парень не доживет до утра.

В обычные дни Катрич, едва открыв глаза, вскакивал с кровати. Он не позволял себе лишней минуты поваляться под одеялом ни в праздники, ни в будни. Полусонное лежание в кровати, как он убедился, не столько дарит отдых, сколько вливает в тело тягучую леность и нагоняет липкую дремоту. Оба этих состояния Катрич терпеть не мог. Встав и надев кроссовки, он брал со стола стакан холодной воды, налитой еще с вечера, выпивал его и выходил из дому. Зимой и летом, в дождь и зной он делал пятикилометровую пробежку по набережной. Вернувшись, включал холодный душ, становился под колючие струи, больно секшие тело. Приятных ощущений он при этом не испытывал и с удовольствием бросил бы эту процедуру к чертовой матери, если бы не верил, что она нужна и даже полезна.

Кроме того, он был уверен, что причиной слез мадемуазель было расставание с Ноултоном. Странные Рыцари тут ничем Лиле помочь не могли. Дюмэн не был трусом, но осмотрительность — скажем так — ему была не чужда.

Растирая плечи и грудь руками, постанывая от испытываемых мучений, он нетерпеливо ждал, когда звонок таймера, определявший конец процедуры, позволит ему выскочить из-под струи воды. Ощущение легкости и тепла возникало сразу после того, как он вытирался махровым полотенцем. И это в какой-то мере компенсировало перенесенные неудобства. Ко всему Кат-рич никогда не знал простуды. Должно быть, грипп не любит тех, кто купается в холодной воде.

Лилю переполняло чувство стыда и унижения. Она сказала Ноултону, что солгала ради для него, а это было равносильно признанию в том, что она к нему неравнодушна. Он должен был это понять, однако лишь невразумительно ее поблагодарил и тут же ушел.

Возможно, он воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Возможно, она для него — одно из тех существ, для которых, по недостатку морали или совести, вранье — дело обыденное и которые рады оказать помощь любой заблудшей овце, будь то преступник или просто аморальный человек.

Потом наступал черед бритья. Китайским помазком из хорькового волоса Катрич взбивал пену прямо на куске туалетного сандалового мыла, купленного специально для бритья. Густо намыливал пеной щеки и с наслаждением сбривал щетину бритвой «Шик», которую в свое время приобрел за тринадцать рублей вместе с набором лезвий. «Жиллетт», который «настоящим мужчинам» навязывала реклама, он не покупал и покупать не собирался из принципа. Катрич был убежден, что настоящий мужчина должен быть самостоятельным в выборе, не идти на поводу у тех, кто навязывает свою продукцию. Больше того, он взял за правило не пробовать продукты и не приобретать вещи, которые особенно усердно рекламировали продавцы и товаропроизводители.

Эта мысль была для нее невыносимой. Лиля сжала кулаки так сильно, что на ее ладонях отпечатались маленькие полумесяцы от розовых ноготков.

Почему он не стал ничего объяснять? Для этого могла быть одна из двух причин: или он на самом деле был виновен, или ее мнение для него ничего не значило.

Катрич был до крайности консервативен в привычках. Любая необходимость отступать от заведенных и постоянно соблюдаемых правил портила ему настроение.

Если он виновен… Нет, это невозможно. Джон Ноултон, человек, который покорил ее сердце, и покорил навсегда, — фальшивомонетчик? преступник? Нет, этого не может быть.

Этот день был испорчен с раннего утра. Не делая пробежки, не принимая душа, даже не бреясь, Катрич сел на телефон. Около семи часов он выдал последний звонок Рыжову и завел свой старенький «запорожец», на котором перестал ездить, когда горючее стало не по карману.

Оставалось надеяться лишь на то, что она для него — пустое место и ему все равно, какого она о нем мнения. Это было оскорбительно, но с этим можно было как-то смириться. И она продолжала испытывать стыд, потому что он слышал ее признание, но не ответил на него.

На месте ночного происшествия уже работала оперативная группа — следователь прокуратуры Савельев и несколько милиционеров, которых Катрич не знал.

Почему? Скорее всего, это останется тайной — Лиля думала, что больше никогда его не увидит. Она не могла не знать, как враждебно отзываются о нем Странные Рыцари, а Дюмэн сам ей сказал, что Ноултону строго-настрого приказано больше не соваться в «Ламартин».

Ничего нового на шоссе Савельев не увидел. Картина для последнего времени была типичной: убит милиционер, находившийся, как говорят, «при исполнении». Он лежал на асфальте, опрокинувшись навзничь, раскинув руки в стороны, как распятый на земле Христос. Ничто не подсказывало, что здесь произошло в действительности. Кобура Денисова была расстегнута, пистолет Макарова из нее исчез. В нагрудном кармане лежало никем не тронутое удостоверение личности. В брючном кармане — смятая пачка сигарет «Ява», в которой оставалось две сигареты. Еще одна, нераскуренная, лежала рядом с убитым, расплющенная колесом автомобиля.

Вспомнив об этом предупреждении, девушка горько усмехнулась. Если бы только ее неутомимые защитники знали, как мала вероятность, что Ноултон возьмет на себя труд причинить ей какой-то вред или подарить радость!

Смущенная, она на протяжении нескольких часов была поглощена только этой мыслью, которая билась в голове, словно птица в клетке. День казался нескончаемым.

Денисов был убит выстрелом в лицо с близкого расстояния. Пуля раздробила ему челюсть и застряла в голове, не пробив затылочной кости черепа.

Вестибюль постепенно заполнялся людьми, и в час пик у телеграфного столика было много народу. Бесцельно фланировали Странные Рыцари. Из бильярдной доносился стук шаров и киев.

Служебная машина с крупными буквами «МИЛИЦИЯ» на бортах стояла в десяти метрах от трупа. Напарника Денисова на шоссе не нашли. Передняя дверца машины была распахнута, возле нее на асфальте виднелась запекшаяся кровь. За кюветом удалось обнаружить следы волочения. Густая, давно не кошенная трава и бурьян были примяты, и след просматривался до скошенного поля. Дальше что-либо увидеть не представлялось возможным.

То и дело все звуки перекрывал пронзительный голос красотки из табачного ларька, которая давала отповедь покупателям в ответ на их игривые шуточки.

Исчезновение трупа выглядело довольно странно. Зачем преступникам потребовалось тащить убитого милиционера в поле, Савельев представить не мог.

Временами монотонный шум разрывал звонок у стойки приема гостей.

— Собаку бы сюда, — сказал сержант Царьков, недавно выпущенный из милицейской школы, — нам рассказывали, что собака…

В пять часов толпа в вестибюле начала редеть. В глухом гуле голосов и топоте стали появляться паузы. Наступила половина шестого, потом шесть часов. Лиля надела шляпку и пальто и начала укладывать бумаги в ящике стола.

— Это точно, — согласился Савельев и стал закуривать, загораживая ладонями спичку от ветра. — Знал я двух собак: Джульбарса и Мухтара. Увы, Царьков, обоих в «кине». Давай уж будем пахать сами…

Задерживаться на вечер она не собиралась, хватит с нее на сегодня, говорила она себе. С этого дня она будет осмотрительнее и постарается выбросить все из головы.

Судьба Лекарева выяснилась достаточно быстро. Пока Щетинин делал раненому операцию, дежурный врач позвонил в отделение милиции. В больницу, несмотря на неурочный час, тут же прикатил сам начальник отделения майор Сонин. Его неожиданно подняли с постели. Он не успел побриться, и на щеках медью светилась суточная щетина.

Вестибюль совсем опустел, в нем оставались только Странные Рыцари, которые сидели у себя в углу и о чем-то спорили. Лиля заметила, что Шерман горячился больше всех и искоса поглядывал на нее. Ей пришло в голову, что он собирается, как и накануне, проводить ее до дому.

Хирург пил чай. Сонин вошел в его кабинет энергичным начальственным шагом.

«А почему бы и нет?» — с горечью подумалось ей.

— Доброе утро, Николай Николаевич.

По крайней мере, он очень заботлив.

Она надевала галоши, и с одной из них пришлось повозиться, а когда девушка, с покрасневшим лицом и растрепанными волосами, распрямилась, то увидела прямо перед своими глазами Джона Ноултона.

— Кому доброе, кому и нет…

Он стоял рядом с ее столом, держа в руке шляпу, и имел вид смущенный и нерешительный. Судя по всему, он ждал, что она заговорит первой, но Лиля от неожиданности потеряла дар речи.

— Он еще жив? — спросил Сонин осторожно, чтобы не сглазить.

Она бросила взгляд через плечо и увидела, что Странные Рыцари стоят неподалеку и смотрят на Ноултона с откровенной враждебностью.

— Почемуеще? Скорее уже.

Наконец он заговорил.

— Это точно?

— Я почувствовал, что обязан как-то объясниться, — начал он, с трудом подбирая слова. — То, о чем вы говорили сегодня утром… Надеюсь, вы не подумали, что за всем этим и действительно таится что-то нехорошее.

— Как то, Что вы сегодня не брились. Сонин сделал вид, что укол его не задел.

Задетое самолюбие Лили пришло ей на помощь и придало силы. Она так много сделала для этого человека и так мало получила взамен. Он был осведомлен о том, что пользуется над ней властью, и это было хуже всего. Но надо дать ему понять, что она заслуживает его уважения и еще не потеряла гордость. Однако… зачем он вернулся? Лиля замялась и наконец нерешительно промолвила:

— Больного отправите в город.

— Не знаю что и думать.

Сонину не терпелось избавиться от раненого. Он знал, что областное управление обязательно направит в Рогозинскую своих сыскарей, последуют вопросы, возникнет недовольство и, не дай Бог, раненый помрет. Неприятности усугубятся. Неужели врач этого не понимает? Зачем ему записывать труп на свой счет?

— Объяснить все будет не просто. Для этого потребуется время. Но я очень хочу, чтобы вы — если только это возможно — были обо мне хорошего мнения. И я думаю, не рассердитесь ли вы, если я попрошу вас поужинать со мной. Вы составите мне компанию?

— Я могу прислать машину. — Сонин настойчиво предлагал свои услуги. — Приедет быстро.

У Лили перехватило дыхание, а сердце захлестнула волна такой радости, что ей даже стало больно. Конечно, ей не следовало принимать это предложение.

Щетинин аппетитно прихлебывал чай из стакана.

Она чувствовала, что, согласившись, поступит не совсем правильно.

— Вы бы лучше поехали на место происшествия. В больнице мы разберемся без милиции.

Кроме того, он не должен думать, что ее благосклонности так легко добиться. Но как сильно бьется ее сердце! И она сказала:

Сонин беззлобно, чтобы отвести душу, матюкнулся и вышел. И таланты, и крутость Щетинина в своей епархии были хорошо известны, и спорить с хирургом Сонин не стал — бессмысленно.

— Я… я не одета подходящим образом, мистер Ноултон.

Он приехал на место происшествия, когда там уже работали следователи из города.

— Мы можем пойти в какое-нибудь спокойное, тихое местечко, — возразил он. — Я понимаю, что у вас после всего произошедшего сложилось обо мне совершенно ужасное представление, и не без причин. И конечно, если вы полагаете, что я… я недостоин…

— Какая оперативность, майор! — увидев начальника местной милиции, язвительно сказал Савельев и бросил взгляд на часы. — Может, расскажете нам, что здесь произошло?

— О, это не так! — воскликнула Лиля.

— Тогда мы идем?

Сонин проглотил обиду и сделал виноватое лицо. От неприятного разговора его спасло появление серенького «жопарожца», как он сам называл эту породу машин. Не доезжая до места, где собрались милиционеры, «жопарожец» остановился. Хлопнула дверца, и, тяжело согнувшись, из машины на обочину выбрался мужчина огромного роста. Выпрямился, расправил плечи. Огляделся.

Хотя Лиля ничего не ответила, должно быть, он прочитал ответ в ее глазах, потому что взял ее зонтик, открыл дверцу телеграфной кабинки, и они вместе пошли по вестибюлю к выходу.

На полпути Лиля приостановилась, повернулась к Странным Рыцарям, которые с момента появления Ноултона стояли молча и не шевелясь.

Сонин внимательно осмотрел приехавшего. Легкого спортивного покроя куртка, застегнутая молнией до горла, жокейская шапочка с пластмассовым зеленым козырьком. Сам крепкий, прочно сколоченный — метр в плечах, два — ростом. Из-под козырька смотрели блестящие глаза, холодную остроту которых подчеркивала хмурость лица.

— Всего хорошего! — улыбнувшись, попрощалась она.

Сонин слегка подтолкнул Савельева локтем в бок. Спросил шепотом:

Но ответа не последовало. Все шесть галантных защитников смотрели угрюмо и не произнесли ни слова.

— Кто?

За спинами остальных Рыцарей Лиля увидела мрачное лицо Шермана. Рот его был перекошен от ненависти. Его буквально трясло, он не сводил глаз с ее спутника.

— Катрич.

— Пойдемте! — Голос Лили, несмотря на все ее усилия, слегка дрожал.

Савельев назвал фамилию так, словно речь шла о министре внутренних дел, знать которого обязан каждый милиционер. Но Сонину эта фамилия ничего не говорила.

Ноултон открыл дверь, и они вместе вышли из отеля.

— Кто он?

— Это все непросто, майор. Помнишь Колю Шаврова?

— Два года назад убили на дежурстве?

— Точно.

Глава 6

— И что?

Превращения

— Катрич вычислил убийцу, отыскал и с д е л а л.

У подъезда отеля стояло в ожидании пассажира такси. Ноултон открыл дверцу Лиле и потом сел в машину сам.

— Просто так? — удивился Сонин. — Подошел и сделал? Дают у вас в городе! Ну и ну!

— Ну, — спросил он, — куда же мы поедем?

— Вот те «ну»! Потом он придавил Жору Кубаря. Был такой зубр — два убийства, три судимости и побег. В милицию стрелял первым. Затем добрался до Хачатура. Слыхал? И разделался…

Лиля опять пробормотала что-то по поводу своей одежды и оставила решение за ним. Ноултон подался вперед и сказал водителю:

— Но это же…

— Точно, но ты докажи. Хачатур подорвался на собственной гранате. Держал в руке и вознесся…

— Ресторан «Люси». Тридцать седьмая улица, рядом с Шестой авеню.

— Почему тогда решили, что ему помог Катрич?

— Потому что произошло это во дворе, прямо под его окнами.

Водитель кивнул, и они поехали по Бродвею на север.

— Силен, — сказал Сонин задумчиво.

Ноултон сидел, выпрямившись, в углу, девушка молчала, но ему казалось, что он читает ее мысли. Такси катило вперед в свете фар других машин.

— Была еще группа «Армавир». Слыхал? Если нет, при случае расскажу.

Они проезжали мимо ярко освещенных кафе и театров, мимо темных витрин магазинов и закрытых офисов, и окна машины то вспыхивали, то погружались в тень.

Было морозно, и холодный воздух пощипывал кожу.

— Об этой помню. Ориентировку читал.

Лиля знала, что место назначения — не бог весть какой роскошный дворец, не волшебный замок с темными и таинственными покоями, но ее охватило приятное возбуждение оттого, что они туда направляются.

— Так вот Катрич всю их головку накрыл. Один. И перебил, как собак.

Для нее это была не простая поездка, и ее сердце замирало от волнения. Ехать в такси по Бродвею в половине шестого декабрьским вечером или ничего не значило, или значило очень много. Для утомленного бизнесмена это был удобный, хоть и дорогой способ поскорее добраться домой и поужинать. Для проститутки — возможность хоть на какое-то время успокоить свою совесть. Для Лили это означало любовь, романтику, молодость и надежду.

— Один против группы? Не может быть!

Она не задумывалась над своими чувствами, которые горячей волной бежали от сердца к мозгу и наполняли радостью все ее существо. Она вдруг открыла для себя, какими великими философами были те, кто призывал «довольствоваться настоящим».

— Проводили служебное расследование. Сам Сазонов. Все подтвердилось.

Она была с Ноултоном. Он собирался дать ей объяснения по поводу фальшивых купюр. Ему было небезразлично, что она о нем думает.

— Наградили?

Она была благодарна ему за молчание. Ей была необходима небольшая передышка, чтобы прийти в себя.

Савельев взглянул на Сонина с сожалением, как смотрят на несмышленышей, публично сморозивших глупость.

Потому что в течение двух дней она была очень несчастна, чувствовала себя прескверно и находилась на грани отчаяния.

— Наградили: перо в зад — и гуляй! Уволили.

Всего несколько минут назад она была готова разрешить Шерману проводить ее домой. Улыбка, которая появилась на ее устах при мысли об этом, вряд ли доставила бы ему удовольствие.

И вот, словно всемогущий Юпитер, к ней прилетел принц ее мечты и увез ее на своей колеснице! Разве этого не достаточно, чтобы сердце девушки замирало от счастья?

— Да-а…

Лиля погрузилась в размышления, забыв обо всем на свете, и вздрогнула, услышав голос Ноултона, — он сказал, что они прибыли на место, помог девушке вылезти из такси, рассчитался с водителем и повел ее в ресторан.

— Что да? Если всех бандитов Катрич приведет в порядок, чем милиция, заниматься станет?

Заведений, подобных «Люси», между Гарлемом и парком «Баттери» на юге Манхэттена было немало, они пользовались популярностью среди знатоков, славились великолепной кухней, прекрасным обслуживанием и отсутствием суеты и кричащей роскоши, которые могли прельстить лишь простаков.

Этот ресторан не претендовал на то, чтобы считаться приютом богемы, но на самом деле именно таким и был.

Ноултон и Лиля поднялись на несколько ступенек и вошли в зал. В это время оркестр, состоявший из пианиста, виолончелиста и двух скрипачей, заканчивал играть испанскую мелодию. Они пошли по проходу между столиками. В зале зааплодировали, и Лиля обернулась, чтобы посмотреть на маленького руководителя оркестра, который манерно кланялся направо и налево и в целом держался словно итальянский герцог.

По тону, каким Савельев рассказывал о Катриче, Сонин понял — следователь уважает, а может, даже восхищается им. Законник, которого закон перестает защищать, вынужден иногда искать защиту вне закона.

Ноултон остановился у столика в углу зала, и они сели друг напротив друга. Время ужина в ресторане «Люси» еще не наступило, и зал не был заполнен и наполовину. Лиля сняла перчатки и шляпку и стала с интересом осматриваться по сторонам.

В это время Катрич подошел к Савельеву, и разговор пришлось прервать.

— Как насчет устриц или креветок? — спросил Ноултон. — Может быть, коктейль?

Лиля чуть смутилась.

— Я не знаю, что выбрать, — призналась она. — Выбирайте сами. И… и я не люблю спиртное.

— Здравствуйте, Федор Иванович! — Катрич протянул руку. Савельев пожал его крепкую ладонь.

Ноултон взглянул на нее с легким любопытством, как всегда мужчины смотрят на женщин, которые не проявляют интереса к изысканным блюдам, и завел серьезную беседу об ужине с официантом. Лиля в это время продолжала обозревать зал. Она хорошо видела вход в ресторан, а ее кавалер сидел к дверям спиной.

— Где Жора? — угрюмо спросил Катрич.

— В больнице. Операцию уже сделали.

Ноултон наконец сделал заказ, отложил меню и взглянул на свою спутницу. Она сидела, опершись локтем о стол и подперев подбородок кулачком. Ее ресницы медленно, словно нехотя, опустились, как будто не хотели закрывать глазки-звезды, а на ее щечках появились маленькие розовые пятнышки румянца.

— Жив?!\'— воскликнул Катрич, не скрывая радости. — А мне сказали…

Ноултон продолжал молча на нее смотреть, а она вдруг уронила на стол салфетку, которую вертела в пальчиках, а ее лицо приняло встревоженное выражение. Она посмотрела на Ноултона и встретила его вопросительный взгляд.

Савельев похлопал его по спине.

— Там мистер Шерман, — испуганно прошептала она. — Он только что вошел в ресторан и сел за столиком у двери. Он нас заметил.

— Лекарев крепкий мужик.

Ноултон хотел было повернуться, но, по зрелом размышлении, остался сидеть как сидел, лицом к своей спутнице.

— На чем их подловили?

— Странные Рыцари, — непринужденным тоном сказал он и безразлично пожал плечами, — очень рьяно вас защищают. Но за такого соглядатая я бы их не поблагодарил.

— Выясняем.

— Но он, должно быть, здесь случайно, — возразила Лиля. — Не они же его послали.

— Гильзы нашли?

— Может, он сам себя послал, — предположил Ноултон. — Мне уже довелось случайно узнать, что он любит заниматься тайной слежкой.

— Да. Вот сержант Царьков постарался. Вы не знакомы? Ты в случае чего к нему обращайся. Он поможет. Так, Царьков?

Лиля покраснела от негодования.

— Так.

— Он не имеет права… — возбужденно начала она. — Я его ненавижу! Он испортил мне ужин — то есть хочу сказать, нам испортил.

— Федор Иванович, — Катрич замялся. — Я ваши трудности понимаю, но я бы хотел взглянуть одним глазком на заключение баллистиков. Из чего стреляли?

Ноултон, который ничем не выдал своего беспокойства, рассмеялся в ответ на эти слова — в знак того, что Шермана бояться нечего. Ничто не может омрачить его радость оттого, что она рядом с ним, сказал он. Лиля вздохнула и принялась вяло ковырять вилкой в тарелке с устрицами.

— Похоже, ТТ.

— Этот типчик что-нибудь ест? — вскоре спросил Ноултон.

— Тогда еще и фото донышка гильзы. Сумеете?

Лиля посмотрела в сторону двери.

— Понял, Артем. Сделаем…

— Нет, — ответила она. — Он пьет.



Услышав тревогу в ее голосе, Ноултон усмехнулся и заявил, что испытывает к мистеру Шерману жалость.

* * *

Вскоре, увлеченные ужином, они забыли о его присутствии. Ноултон прилагал все силы, чтобы отвлечь Лилю, и вскоре она уже весело смеялась, когда он рассказывал о своем детстве на ферме.

Лекарев лежал на койке, вытянувшись во весь рост, укрытый до подбородка одеялом. Его слегка знобило. Чтобы отвлечься, он смотрел на трехрожковый элегантный светильник, прикрепленный к потолку на тонкой трубке, анодированной желтым металлом. Плафоны напоминали нежностью, белизной и формой цветы ландышей.

Он искрился весельем, а щечки девушки расцвели молодым, здоровым румянцем, ее глаза сияли от удовольствия.

— Пожалуйста, не так много! — запротестовала она, когда Ноултон начал накладывать ей на тарелку спаржу. — Я же не бедный голодный фермер, каким, судя по всему, были когда-то вы. Ну скажите мне правду, я вам нисколечко не верю!

Дурман от наркоза уже прошел, но тупая боль в плече отдавалась частым покалыванием в спине и не позволяла сосредоточиться. Помимо боли томило то особое гнетущее одиночество, которое испытывает человек, оказавшись на больничной койке наедине со своими болячками и мыслями о бренности жизни. В палате стояла глухая тишина. Лишь временами ее нарушал звонкий стук каблучков за дверью. Там, торопясь по своим делам, пробегали медсестры. Ему даже было обидно — все мимо, не к нему. Когда же открывалась дверь и появлялась Фрося, Лекарев забывал обо всем — о боли, об одиночестве и сожалел лишь о том, что не может встать, распустить хвост, пройтись петухом, закукарекать. Уж что-что, а обвораживать девок он умел с ранних лет. Мать так и звала его — Ухажер.

— Не смею вас за это винить, — добродушно отозвался Ноултон. — Честно говоря, я и сам себе не верю.

Катрич появился в палате неожиданно. Его шагов по коридору Лекарев не услыхал. Дверь открылась бесшумно, и весь ее проем заняла крупная фигура брата в накинутом на плечи белом халате.

На какое-то время они замолчали, Лиля слушала оркестр, а Ноултон с серьезным видом решал проблему салата.

— А теперь, — наконец с облегчением промолвил Ноултон, кладя вилку на пустую тарелку, — поговорим о вас. Смею надеяться, что вы будете так же откровенны, как и я. Ваш возраст мне уже известен, так что этого вопроса вы можете не касаться.

— Извини, — не здороваясь, сказал Катрич, словно это было самое главное, — побольше кольчужки для меня не нашлось. Вот курточку выдали…

Лиля почувствовала, как у нее слегка кольнуло в сердце. Неужели он так хорошо помнит их первую встречу?

Лекарев постарался улыбнуться. Появление брата его обрадовало.

Она-то ее не забыла, но это совсем другое дело. Лиля решила его испытать.

— Садись, Артем, — он зашарил глазами по палате, отыскивая, на что бы усадить брата.

— Так сколько же мне лет?

— Жора, спокойно. Без эмоций. — Катрич взял стул, стоявший в углу, переставил к кровати. Присел.

— Двадцать, — уверенно сказал Ноултон. — Неужели вы думаете, что я забыл? Мне казалось, что девятнадцать. Но вы сказали — двадцать.

— Сказки тебе рассказывать не собираюсь. Надо работать, Жора. По горячим следам.

Так он помнит! Лиля несколько секунд помолчала, чтобы унять дрожь в голосе, и улыбнулась:

— Артем, — пытался возразить Лекарев, — погоди ты…

— Мне не о чем особенно рассказывать. Утром встаю и иду на работу. Вечером возвращаюсь домой и ложусь спать. Вот и все.

— Стоп! — Катрич хлопнул ладонью себе по колену. — Ты не Дуся Саранцева и веди себя как мужик. Поймал животом маслину, будем искать, кто ее тебе послал.

— Давайте играть честно! — запротестовал он. — Теперь у меня появилась возможность кое-что о вас узнать, и спастись бегством вам не удастся. Пока мне удалось узнать о вас только одну вещь.

Дуся Саранцева в детские годы была подружкой Жорика и славилась тем, что слезы у нее не просыхали.

— Какую же?

— Все случайно вышло. Попробуй… теперь найди…

— Что вы ангел.

— Жора, — Катрич взял горячую влажную руку брата. — Случайно в милиционера не стреляют. Да не волнуйся ты! Не напрягайся! Я буду с тобой долго, уходить никуда не собираюсь. А ты лежи, вспоминай помаленьку, что видел, как дело было. Стреляли в вас по какой-то причине. Вы что-то видели, но значения увиденному не придали. Возможно такое? А кто-то вас засек. Вы были ненужными свидетелями. Вспоминай понемно-гу. Глядишь, и поймем, что заставило их стрелять.

Лиля не знала, радоваться ей или сердиться. Улыбка на лице Ноултона только усиливала ее колебания.

Но он поспешил ей на помощь, чтобы она справилась со своим смущением.

— Не-е, — Лекарев устало прикрыл глаза, — в этом нет закономерности. Денисов только хотел прикурить. Остановил «волгу». Случай…

— Я узнал это от Догерти. В то утро, когда мне была оказана честь быть посвященным в Странные Рыцари, я воспользовался своим правом на получение кое-какой информации. И Том мне сказал что-то вроде этого. — Ноултон приподнял верхнюю губу и надул щеки, изображая бывшего призера-боксера: — «Послушай, Ноултон. Все, что мы знаем, это то, что она ангел. И тебе надо знать только это». И, — закончил он, — так как парень, судя по всему, знал, что говорит, я ему поверил.

— Инспектор поднял руку, а его — бах! Тебя послушать, такие случаи будут теперь повторяться.

Лиля открыла было рот, но вместо того, чтобы что-то ответить, посмотрела в сторону дверей. Потом со вздохом облегчения перевела взгляд на своего спутника.

— Может, чеченцы были… Для них встреча с милицией — кровь из зубов.

— Он ушел, — объявила она.