Гальсер упал на колени, обнимая тощие ноги короля:
– Но все-таки он с вами говорил и имел в виду какого-то определенного человека. Иначе и быть не могло. Он не сказал, кто это?
-- Смилуйтесь... умоляю... ведь вы... сами вы!
– Нет. Он сказал только, что ему придется посвятить во все Ниро Вульфа и рассказать ему, что я подсыпал в шоколад, поскольку ему нужен первоклассный сыщик, а лучше Ниро Вульфа нет никого. Он только… подождите-ка, подождите. Кое-что он сказал. Он спросил у меня, не понимаю ли я сам, что произошло; я ответил, что нет, и спросил его, что он имеет в виду. Он обещал мне все рассказать, после того, как обсудит это с Вульфом. Вы считаете, что он имел в виду кого-то конкретно?
Фридрих развернул его и треснул ботфортом под зад:
– Несомненно.
-- Не умничай! Под замок -- марш! [24]
– Но кого?
Неизмеримы заслуги поляков перед Европой: когда Русь изнемогала в борьбе с татаро-монголами, на путях их стали легионы польских хузаров с крыльями демонов за плечами; а когда османские орды ринулись в долины Дуная и турки уже карабкались на стены Вены, отважные витязи Яна Собесского отринули нашествие янычар от Европы.
В жизни мне не приходилось испытывать столь сильного искушения. Очень соблазнительно было время от времени давать клиенту понять, что, хотя у Ниро Вульфа первоклассный мозг, но и у других тоже есть кое-что в голове, но я выстоял; был один шанс из тысячи, что я ошибаюсь, и необходимо было еще раз все проверить.
Те громкие времена давно миновали...
Итак, я покачал головой.
Настал 1772 год; Австрия, Пруссия и Россия подписали конвенцию о разделе Польши. Все документы о разделе начинались высокопарными словами: Во имя Пресвятой Троицы. Но Россия не тронула ни единой пяди польской земли -- она лишь вернула себе земли русские и белорусские с Минском, Витебском и Полоцком. Фридрих II не получил Данцига, но разумно смирил досаду. Епископу Красицкому, который представлялся ему как новый его подданный, он сказал:
-- Вы меня протащите в рай под полами своей сутаны.
Остроумный епископ дал знаменательный ответ:
– Теряюсь в догадках, – сказал я. – Если в его квартире и было что-то, что могло бы навести на мысль, то сейчас это «что-то» в распоряжении полиции. Я мог бы и дальше задавать вам вопросы, но уже получил то, ради чего пришел, а именно, узнал факт, известный лишь вам с Комусом. Это действительно важный факт, и если б Комус не высовывался, а сначала посоветовался с Ниро Вульфом, то был бы сейчас жив. – Я убрал записную книжку, которой мне так и не довелось воспользоваться. – Когда мистер Вульф решит, что делать дальше, он, может быть, вам сообщит об этом, а может, и нет. Пока вы здесь, это сделать трудно и требует времени. – Я поднялся и взял со стула пальто и шляпу. – Он ведь не может советоваться с вашим адвокатом, которого вы не хотите во все посвящать.
-- Ваше величество, вы так обкорнали нас, что под полами наших одежд уже не скрыть никакой контрабанды...
Фридрих захохотал. Но зато как рыдала Мария-Терезия:
– Но как он… что он предпримет?
-- Опять нас ограбили? Где же справедливость?
– Не знаю, это уж он сам решит. Но точно можно сказать, что кое-что он все же сделает, но прежде, вероятно, пошлет меня к вам с вопросом. Так что завтра мы, возможно, с вами снова увидимся. – Я сунул руки в рукава пальто.
Австрия присвоила польские земли с населением в 2 миллиона 600 тысяч человек, она обрела Галицию, которая в давности была славянской Червонной Русью. \"Маменька\" забрала себе соляные копи Велички, дававшие Польше национальный доход, и все ей было мало, мало, мало... Но, участвуя в разграблении Польши, венская императрица предала сразу двух союзников Австрии -- настроила против себя Францию и возмутила Турцию, которая никак не понимала: почему Габсбурги желают владеть сербским Белградом?
Он тоже встал.
Великий визирь вызвал к себе Тугута:
– Бог мой, – сказал он. – Подумать только, что вся моя… что я целиком теперь завишу от человека, которого ни разу не видел. Так помните, что я вам сказал, я предпочел бы остаться здесь еще на месяц, на год, лишь бы мои жена и дочь никогда не узнали, какой я набитый дурак.
-- Если вы не умеете ценить нашу дружбу, так очень прошу вас, чтбы Вена вернула нам три миллиона флоринов...
С этими словами он со мной и расстался, но я думал о другом. Возможно ли, что все так просто, как мне представляется? Нет ли где ловушки? Всю дорогу домой я со всех сторон рассматривал свое предположение, и к тону моменту, когда такси завернуло на Тридцать пятую улицу, решил, что могу быть уверен в двух вещах, во-первых, я точно знаю, что произошло в тот вечер в «Гамбит-клубе»; во-вторых, Ниро Вульфу никогда не удастся это доказать. Совершенно очевидно, что нигде не было ни трещинки, чтобы можно было вбить клин.
Кто вернет? Габсбурги? Да они скорее удавятся.
-- Тебе, -- сказал визирь Тугуту, -- именно тебе, а не Обрескову, надо бы посидеть в ямах Эди-Куля... Ступай вон!
Но, по крайней мере, я могу потягаться с ним. Если он чего и ждал от моего визита в тюрьму, так уж точно не этого. Было две минуты седьмого, когда такси подъехало к старому особняку. Он, должно быть, уже спустился из оранжереи. Я расплатился и вышел, поднялся на крыльцо, открыл дверь своим ключом, повесил пальто и шляпу на вешалку и направился в кабинет. Ниро Вульф сидел за письменным столом, перед ним лежала книга в голубом переплете, очевидно, «Происхождение африканцев» он уже прочел. Пока я шел на свое место, он закрыл книгу, Я сунул в ящик стола записную книжку, сел, и глядя на него, сказал:
7. ПЕРЕМИРИЕ
– Я знаю, кто убил Пола Джерина и Комуса.
– Вздор, – прогремел он.
Греческий корсар Ламбро Каччиони, верой и правдой служивший России, истребил семь кораблей турецких, всех, кто попался ему, вырезал без пощады, оставив в живых лишь одну симпатичную скромную женщину, которая вместо невольничьего рынка в Тунисе попала прямо в объятия пирата. Дело житейское! Алехан Орлов с удовольствием устроил пирушку ради свадьбы корсара, оркестры до глубокой ночи играли в честь госпожи Каччиони... Боже, сколько людей хотело тогда плавать под непобедимым андреевским стягом! В Архипелаг стремились турки, далматинцы, рагузцы и албанцы. После попойки с пиратами, проведенной в увлекательных разговорах на тему о том, как убивали, топили и резали, Атюхан вышел утречком размяться на пристань, где его поджидал молодой бродяга со смазливым лицом и горящими от голода глазами.
– А вот и нет, сэр. Знаю, и притом наверняка. Но поскольку мне хочется проверить и вашу сообразительность, то я начну с доклада, а его, в свою очередь, начну с того же, что и Блаунт. Он сам положил яд в шоколад.
-- Кто таков? -- спросил его граф Чесменский.
Вульф присвистнул.
-- Иосиф де Рибас, сын дона Микеле де Рибас-и-Байонса от пармской уроженки Маргариты Жанны де Планке. [25]
– А кто же тогда придушил Комуса?
-- Куда ж нам тебя, такого знатного гранда? Разве что гальюны пошлем чистить. Но сначала завари кофе, я его выпью. Хорошо заваришь-оставлю при себе, плохо-вышибу вон...
– Скоро узнаете. Ну что, пересказывать все дословно?
– Да.
Дерибас сделался при нем вроде кают-вахтера, и Алехан вскоре признал, что не знает более хитрого человека. Осип был расторопсн, нахален, дипломатичен, храбр, он разбирался в морском деле, умел держать язык за зубами. В это время Али-паша Египетский поднял мятеж, не желая подчиняться султану, и просил содействия русского флота. Дерибаса послали в Каир на разведку. Против турок восстали и арабы Палестины.
Я и начал по порядку. У него есть привычка закрывать глаза, пока я рассказываю, но тут он раскрыл их в тот момент, когда я рассказывал, как спросил у Блаунта, отравил ли он сам шоколад, а тот ответил утвердительно. Глаза Вульфа не закрывались до того места, где Блаунт сказал, что бутылочка с результатом анализа хранится у него в ящике стола. Когда я кончил рассказа, он снова открыл глаза, встрепенулся и сказал:
По возвращении Дерибаса граф Чесменский спросил его:
– Теперь я не удивляюсь, что ты знаешь имя убийцы.
-- Осип, а пирамиды египетские видел ли?
– Да, сэр. Это очевидно. Есть вопрос. Вам это приходило в голову, когда вы заставили Салли позвонить им всем и пригласить к вам, включая и его?
-- Не до них было, ваше сиятельство.
-- Ну и дурак... Я бы на самую макушку залез!
– Нет, мне это просто не могло прийти в голову. Ведь совершенно очевидно, что Джерину стало плохо после того, как он выпил шоколад. Итак, теперь наконец все прояснилось. – Он глубоко вздохнул. – Ты представить себе не можешь, насколько мне стало легче. Было просто невыносимо, рассудок мой отказывался допустить, что кто-то из них мог подсыпать яд в шоколад, заходя к Джерину на минуту, чтобы сообщить ход, – сам понимаешь, насколько это было рискованно. Теперь я удовлетворен. Да, Арчи, – он снова глубоко вздохнул. – Это просто бальзам для моего самолюбия. Есть ли какие-нибудь зацепки?
Весною 1772 года он приплыл в Аузу на остров Парос; адмирал Спиридов сообщил куртизану, что 19 мая граф Румянцев заключил с турками перемирие... Григорий Андреевич Спиридов в разговоре спросил:
-- Слышь, граф, тебе сколько лет?
– Я не вижу, – сказал я. – Конечно, убийство Комуса подтверждает это. Но я не вижу, что мы можем дальше делать, когда и Блаунт, и Комус освобождены от подозрений? Так или иначе, но мышьяк был. Конечно, можно было бы еще размышлять о том, что мог Комус сказать или сделать, что навело убийцу на мысль о том, что Комус все знает, но это не зацепка, а догадка. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что вам никогда не удастся доказать, что он убил Джерина. К нему ни с какой стороны не подступишься. С Комусом еще есть шанс. Он приходил в квартиру Комуса, может, тот его пригласил, может, нет. Но так или иначе, Комус его сам впустил, так что, очевидно, больше его никто не видел, ведь там нет ни швейцара, ни лифтера. Он застал Комуса врасплох, огрел его пепельницей, взял шнурок, сделал свое грязное дело и ушел. Отпечатки пальцев – это не проблема, да они теперь вообще не проблема для любого человека, у которого есть хоть капля ума. Наш шанс – это если кто-то видел, как он заходил или выходил, но над этим и так уже работает полиция, хотя и не подозревая никого конкретно. Чтобы обосновать его мотив, надо доказать, что он убил Джерина и что Комус знал это или подозревал. По-моему, это безнадежно. А что касается мотива, по которому он убил Джерина, то здесь подходит ваша гипотеза о том, что ему надо было убрать Блаунта, чтобы получить его жену. Он ведь из всех четверых чаще всего с ней виделся. Да и с мышьяком все понятно. Он ведь знал, что собирается проделать Блаунт, потому что Комус, наверное, советовался с ним, что бы такое положить в шоколад. По крайней мере, не было бы ничего удивительного, если бы Комус посоветовался именно с ним.
-- Да уж на четвертый десяток.
Я развел руками и продолжил:
-- Зато мне шесть десятков. Ты, чуть что, сразу в Италию, там апельцыны грызешь да по бабам бегаешь. А я в Архипелаге торчу бессменно, от ветров дырявым стал, будто парус худой...
– Все чисто. Ни одной улики, кроме разве что незначительной мелочи, по которой все равно ни вам, ни ФБР, никому не удастся состряпать ему обвинение. С Комусом он просто сглупил, потому что если выяснится, что кто-нибудь видел, как он входил или выходил, то ему придется несладко. Даже если Комус догадался, как он убил Джерина, он все равно не смог бы собрать нужные улики против него. Их просто не было.
Орлов отпустил адмирала подлечиться в Ливорно, а сам остался в Аузе с эскадрой под ксйзер-флагом. 20 июля с моря подошла турецкая галера под белым флагом, с нее кричали по-русски:
Вульф буркнул:
– Что ж, похоже, ты прав.
-- На море тоже перемирие с вашей кралицсй!
– Мне приятно это слышать.
Турки пригласили Орлова на галеру для переговоров. Каторжники (по пять рабов на весло) сидели совершенно обнаженные, даже срам не прикрыв, прикованные цепями к дубовым банкетамлавкам. В час обедний дали им хлеб с медом и воду.
– Пока ты прав. Но даже у Комуса не было улик, чтобы убедить полицию, а их бы не хватило и в том случае, если б он предал гласности факт, который Блаунт намеревается держать в секрете, то все равно его подозрения были крайне опасны. Что если ему удалось бы убедить Блаунта? Или, что гораздо более важно, миссис Блаунт?
Среди гребцов было немало украинцев и русских.
Я поднял брови.
-- Эй, барин, вызволи нас отсель! -- просили они.
– Да, безусловно. Это испортило бы все дело, независимо от того, что бы дальше произошло с Блаунтом. Но хотя это и объясняет, зачем он убил Комуса, все равно не меняет главный…
Орлов сказал, что после войны всех вызволят.
Я замолчал. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и зашевелил губами. Я ведь уже упоминал, что в этом состоянии его нельзя прерывать, так что я положил ногу на ногу и устроился поудобнее, приготовившись ждать минуты две-три, как обычно.
-- А вас всегда эдак-то скудно кормят, ребята?
Но на этот раз это длилось не три, а все тридцать минут. Точнее, прошли тридцать одна минута и десять секунд (я положил перед собой часы), прежде чем он открыл глаза и выпрямился, это был рекорд. Как всегда, ожидая, я пытался угадать, над чем он размышляет, и как всегда, ни одно из моих многочисленных предположений не оправдалось. На этот раз в том, что он собирался с мыслями так долго, не было ничего удивительного: он раздумывал, не позвонить ли по телефону женщине.
Ему ответили, что во время шторма или преследования противника дают горячие бобы с прованским маслом. Жаловались: кандалы даже в бою не снимают; случись гибель галеры -турки-то спасутся, а они вместе с галерой нырнут в пучину. В \"фонаре\" галеры турки встретили Орлова как лучшего друга.
– Мне нужно поговорить с миссис Блаунт, – сказал он. – Какой у нее номер?
-- Просим повременить в делах военных, Элгази-Абдул-Резак уже отъехал в Фокшаны, куда направился и ваш старый Обресков...
Я развернулся в кресле и потянулся к аппарату, но он меня остановил:
– Нет. Номер я наберу сам. Ты не здесь.
Извещенные о нечеловеческой силе Орлова, турки (всегда уважавшие физическую мощь) показали графу своего богатыря, который взял колоду карт и шутя разорвал ее на две половинки.
Я обернулся.
-- Здоровый парень! -- похвалил его Алехан.
– А где же я?
Турки обрадовались. Орлов взял половину от разодранной колоды и легко разорвал ее в пальцах на три части. Обрывки карт он швырнул в окно \"фонаря\", и ветер разнес их над волнами. Когда же, наевшись на галере восточных сладостей, вернулся на корабли, Грейг спросил его, чем завершились переговоры.
– Не знаю. Я тебя выгнал, уволил за то, что ты не справляешься со своими обязанностями, сразу после того, как получил отчет о твоем свидании с мистером Блаунтом. Из дома никуда не выходи. К телефону не подходи, дверь не отворяй. Предупреди Фрица, если тебе кто-нибудь позвонит, пусть говорит, что тебя нет, – вот все, что ему следует знать. Дальнейшие инструкции дам тебе после разговора с миссис Блаунт. Какой у нее номер телефона?
-- Мы по-прежнему хозяева на островах, а турецким кораблям в Архипелаге не плавать. Но турки что-то уж больно ласковы, потому буду просить Ламбро Каччиони и рыцаря Антония Псаро, чтобы греки и мальтийцы следили за плутнями агарянскими...
Я сказал ему номер и смотрел, как он набирает. Честно говоря, в мои планы не входило быть уволенным сразу после того, как я принес ему столь важное известие.
Все-таки молодец граф Орлов-Чесменский, что туркам не поверил! Наблюдая за неприятелем, он разгадал коварный замысел Мустафы III: усыпляя русских перемирием, султан хотел полностью истребить русских в Архипелаге, выжечь дотла Аузу, а все экипажи казнить до единого человека... Своих сил для этого у султана не было, но под его флагом собирались эскадры пиратов из Алжира, Триполи и Туниса. Вместе с корсарами-дульциниотами они укрывались в Хиосе, их заметили в тихих бухтах ливадийского берега...
Осенью 1772 года в двух решающих сражениях эскадра полностью истребила мощные пиратские силы Турции, состоящие из пяти внушительных эскадр. Опять виктория! Политики Европы гадали на кофейной гуще: \"Когда же эта дикая страна свернет себе шею?..\"
Глава 13
Двумя часами позже, без двадцати десять, я стоял в дальнем конце холла, возле самой кухни, и, подсматривая через отверстие в стене, с интересом наблюдал один из самых блестящих спектаклей, когда-либо разыгранных Вульфом.
Всегда излишне самоуверенная, избалованная успехами и всеобщим поклонением Екатерина теперь как-то обмякла, часто ее навещали глубокие обмороки с кровотечением из носа; поддерживая угасающие силы, она злоупотребляла крепчайшим кофе, среди дня беспощадно растирала лицо кусками льда... Только сейчас императрица признала, что в возмущении на Яике повинны не казаки, а сама старшина, угнетавшая казаков; истинные же дела яицкие далеки от докладов графа Захара Чернышева. Князь Вяземский, усугубляя ее тревогу, принес новые вести:
Со стороны кабинета отверстие прикрывалось изображением водопада – симпатичная картина висела в метрах полутора справа от письменного стола Вульфа. Передо мной же была металлическая панель, которую можно было слегка сдвинуть на уровне глаз, и притом совершенно бесшумно. Стоя там, как это ни странно, можно было не только прекрасно слышать, но и видеть все происходящее в комнате. Конечно, обзор был не столь хорош, как в самом кабинете, но, будучи уволенным, я, конечно, не мог претендовать на присутствие в кабинете, к тому же на моем месте уже восседал Сол Пензер.
-- Сразу два самозванца явились: Федор Богомолов, который на груди своей \"знаки царские\" дуракам являл, и некий Рябов...
Без двадцати десять Вульф вошел в кабинет, прошел на свое место, кивнув по дороге поочередно слева направо всем собравшимся. Все, кроме Сола, пришли по просьбе миссис Блаунт, именно для этого Вульф ей и звонил. Миссис Блаунт Сол, по моему указанию, усадил в красное кожаное кресло. В переднем ряду желтых кресел слева сидела Салли, в центре – Эрнст Хаусман, справа – доктор Эвери, ближе всех к Солу и к моему письменному столу. За ним сидели Мертон Фэрроу и Чарльз У. Йеркс.
-- Трудно понять, -- сказала Екатерина. -- Сколько самозванцев, уже пойманных и непойманных, и все, как один, образцом для подражания моего мужа избрали. С чего бы такая любовь к нему?
-- Супруг ваш покойный волю дворянству дал.
Единственным человеком из всех приглашенных, который понимал, что происходит, была Салли. С ней даже была проведена предварительная репетиция, для этого она пришла раньше, в половине восьмого, и пообедала со мной на кухне. Кухня была выбрана по двум причинам. Во-первых, Вульф таким образом оставался верен своей привычке не говорить о делах за обеденным столом, и во-вторых, тут нас мог слушать Фриц. Ведь кто-нибудь мог спросить Фрица о чем-нибудь, и очень важно было, чтобы он ответил правильно. Салли не знала лишь одного, что я буду наслаждаться представлением, глядя через отверстие. Впрочем, это не играло роли, так как подсматривать я собирался исключительно для собственного удовольствия и совершенно не считал обязательным, чтобы Салли все время поглядывала на картину с водопадом, отвлекая внимание всех собравшихся.
-- Так не мужикам же! -- хмыкнула Екатерина.
Итак, семь пар глаз устремились на Вульфа.
-- А они уповать стали несбыточно, что вслед за волей дворянской объявится воля мужицкая. Оттого-то, ваше величество, супруг ваш мертвенький для народа весьма привлекателен.
Екатерина долго молчала. Вяземский выждал ее реакцию.
– В мои намерения не входит благодарить вас за то, что вы собрались здесь, так как вы пришли не по моей просьбе, вашим приходом я обязан миссис Блаунт, – начал он. – К тому же я вообще сегодня не в настроении кого бы то ни было благодарить. Как вам уже известно, мисс Блаунт три дня тому назад наняла меня, чтобы я действовал в интересах ее отца. А вчера и сам он обратился ко мне с письменной просьбой оказать ему эту услугу, хотя узнал я об этом только сегодня утром. Сейчас же я вынужден сделать чрезвычайно унизительное для себя признание, и я считаю нужным чтобы все вы услышали его из моих уст, поскольку вы были заинтересованы в этом деле и даже уже приходили ко мне и ответили на мои вопросы. Совершенно очевидно, что кто-то из вас двойной убийца, кто-то из вас убил Пола Джерина и Дэниела Комуса, и я вынужден был пригласить сюда убийцу, поскольку не знаю, кто он. Не буду вас долго задерживать. Я просто…
-- Ладно, -- равнодушно отозвалась царица...
– Это клевета, – возмутился Хаусман, – диффамация. – Сквозь его приоткрытые губы были хорошо видны зубы. – Вы должны это доказать. Вы можете это доказать?
Она устала от войны и вражды, от политической ферулы Панина, от почетного эскорта Орловых, а сегодня Никита Иванович, как назло, стал жалеть фрейлину Зиновьеву и говорил, пустив слезу, что всякому безумию есть предел. Она ответила ему:
– Нет. – Я мог видеть Вульфа только в профиль, поэтому не знал, куда он смотрит. – Я думаю, что не смогу. Я возвращаю мисс Блаунт сумму, которую она мне выплатила. А от ее отца я ничего не получал.
Все мое внимание было сосредоточено на Салли, поэтому не мог следить за реакцией остальных. Но она была хороша! Сначала она вытаращила глаза и открыла рот, потом подпрыгнула и стала кричать:
-- Для них нет предела. Орловы -- хищные звери, которые никогда не боятся гулять по краю обрыва над страшной пропастью. Они фатальны для многих и фаталисты для самих себя...
– Как вы смеете! Как вы смеете? Где Арчи?
Панин оставил на ее столе донесения из Парижа, где Россия имела лишь поверенного в делах Хотинского, и герцог Эгильон недавно удостоил его беседы. Екатерина нехотя вчиталась в бумаги... Эгильон начал разговор сожалением, что Франция совершила ошибку, пропустив мимо своих берегов эскадры России:
Еще мне неплохо был виден профиль миссис Блаунт, сидевшей на одной линии с Салли, но она не проронила ни слова.
-- Но вы недолго продержитесь в Архипелаге -- ваши корабли состарились, а команды вымирают. Казна же России не бездонна!
– Сядьте на место, – скомандовал Вульф своей клиентке. – И не перебивайте меня, черт возьми! Это самый неприятный момент в моей многолетней практике, и у меня нет ни малейшего желания его затягивать. Мистера Гудвина нет, и больше его здесь не будет. Этим я обязан…
Хотинский сказал, что Европа давно так судит:
– Почему? Где он?
-- И все ждут, когда Россия истратит последнюю копейку. Но заметьте, герцог, что Россия до сей поры, неся большие траты на войну, не имеет еще ни копейки государственного долга.
– Понятия не имею. Да сядьте же! Если он вам очень нужен, поищите его в преисподней, там ему самое подходящее место. Этим я обязан ему. – Голова Вульфа повернулась к миссис Блаунт: – Мне трудно смотреть вам в глаза, мадам. Я говорил вам, что вчера все мое внимание было приковано к Комусу, но я не сказал вам, что именно я предпринял. Привлек к работе четырех человек. Один из них – на месте мистера Гудвина. Это Сол Пензер. Двоим я дал поручения, касающиеся мистера Комуса, а мистер Пензер и мистер Гудвин должны были поочередно держать его под наблюдением. Вечером мистер Пензер по стечению обстоятельств никак не мог выйти на связь, а когда он наконец, дозвонился, – тут он обернулся. – В каком часу, Сол, это было?
Оспаривать это положение Эгильон не осмелился.
– В пять тридцать девять, – уточнил Сол.
-- Хорошо, -- сказал он, подумав. -- Я понимаю вашу императрицу, которая, склоняясь к миру, согласна отказаться от Валахии и Молдавии. Но... зачем вам Крым?
Голова Вульфа вернулась в исходное положение.
-- Мы на Крым не заримся, -- вразумил его Хотинский. -- Мы лишь делаем ханство независимым от Высокого Порога.
– Мистер Гудвин сказал ему, что встретится с ним у дома Комуса и там его сменит. Они встретились в начале седьмого, мистер Пензер ушел, а мистер Гудвин занял наблюдательный пост, чтобы следить за входом в дом. Разумеется в этом деле главное – ни на минуту не отлучаться. В противном случае…
-- Но турки не откажутся от четвертой кампании, а людских резервов Россия уже не имеет. У вас берут каждого восьмого!
– Ничего не понимаю, – миссис Блаунт повернулась к Салли. – Ведь ты с ним, с мистером Гудвином, туда ходила. Ты мне говорила, что вы туда поехали в десять часов.
-- Вы обладаете ложной информацией: новый набор для армии состоит из восьмидесяти тысяч, а это значит, что жребий при вербовке падает на одного человека из ста.
Эту реплику мы спровоцировали. Данный момент требовал прояснения. Не только миллионы читателей уголовной хроники знали, что мы с Салли вошли в дом Комуса вместе, но и сама Салли рассказывала матери, что в среду ужинала вместе со мной и Вульфом. Можно было попытаться предварительно отрепетировать эту реплику с миссис Блаунт, но мы сочли это слишком рискованным. Но все же этот момент необходимо было прояснить.
-- А ваши бумажные деньги? -- не унимался Эгильон. -- К чему это беспримерное легкомыслие?.. Наконец, шутки с татарами плохи. Не успел Селим-Гирей убраться из Крыма, как ваш принц Базиль Долгорукий создал нового хана -- Сагиб-Гирея, а Шагин-Гирей уже попал в число гостей Эрмитажа. Потом вашим генералам взбредет в голову всю эту татаро-ногайскую саранчу наслать на Австрию, и... Я не думаю, чтобы Мустафа Третий, дальновидный политик, отступился от Крыма...
Салли справилась со своей задачей прекрасно.
Однако на этот раз Франция признала за Екатериной императорский титул -- по-латыни: imperialis.
Вечером она спустилась в парк Царского Села, возле подъезда се рассеянный взор невольно задержался на фигуре стройного молодого корнета.
– Да, конечно, – сказала она матери, не думая оправдываться, – но встретилась я с ним уже там. Я не хотела тебе говорить, что поехала туда одна, чтобы уговорить Добса впустить его в квартиру Дэна. Потому что… ну, просто мне было стыдно. Ведь если он заставил меня пойти туда, это совсем другое дело, чем идти самой. – Она снова обратилась к Вульфу: – Мистер Вульф, так где же он?
-- Кто таков? -- тишком спросила у свиты.
Вульф не обратил на вопрос ни малейшего внимания.
-- Сашка Васильчиков... босяк, -- ответили ей.
– Итак, я сказал, – продолжал он, обращаясь к миссис Блаунт, – что наблюдение должно быть постоянным, иначе оно вообще теряет смысл. И, конечно же, это прекрасно было известно мистеру Гудвину. Но за время его дежурства человек, которого он должен был узнать, ибо это был один из здесь присутствующих, вошел в дом и несколько позже вышел из дома, а Гудвин его не видел. Это была непростительная беспечность, и сегодня утром, когда он вернулся, проведя ночь с полицией и окружным прокурором, я строго спросил с него за это. Однако позже, когда он вернулся со свидания с вашим мужем, я выяснил, что это не просто беспечность. Он признался, что уходил с поста на целый час. Куда уходил, он мне не сказал, да это и неважно. Если б он выполнил задание точно и оправдал мое доверие, то мы бы сейчас знали, кто убил Джерина и Комуса, и та работа, для которой меня наняли ваша дочь и ваш муж, была бы выполнена. – Он оглядел всех собравшихся. – Я бы знал, кто из вас вероломный друг и двойной убийца, и мог бы заняться сбором улик. Сейчас же ничего не могу сделать. Что касается убийства Джерина, то здесь надеяться на то, что когда-либо отыщутся улики, невозможно; если же и существуют какие-то улики, связанные с убийством Комуса, то их найдет полиция, а не я. Так что я отказываюсь от расследования. Никогда в жизни не приходилось мне испытывать подобного унижения, и мне хотелось, чтобы каждый из вас услышал об этом из моих уст. Но больше мне вам нечего сказать.
-- Беден, но фамилии благородной, -- вступился за корнета Панин. -- Иван Грозный одной из жен имел Васильчикову.
Он отодвинул кресло от стола и поднялся.
– Как я уже сказал, Гудвина я уволил, и постараюсь лично проследить за тем, чтобы его лишили лицензии частного детектива. – Он шагнул. – А вам, мисс Блаунт, мистер Пензер даст чек на выплаченную мне сумму… Сол, выпиши чек. – И он направился к двери.
Васильчиков стоял ни жив ни мертв, чувствуя на себе взгляд нс просто женщины, а -- императрицы. Возвращаясь с прогулки, Екатерина мимоходом сунула в руку корнета свою табакерку:
-- Тебе! За усердное держание караулов...
И снова мне трудно было следить за реакциями всех и даже за словами, потому что все мое внимание было обращено на человека, с которым мне предстояло через пару часов говорить самому, на доктора Эвери. Когда Вульф вышел, он подошел к миссис Блаунт, нагнулся к ней и что-то сказал, но поскольку все остальные тоже разговаривали, то мне трудно было расслышать, что именно он сказал, а когда к ним подошел Хаусман, он уступил ему место, а сам направился к Салли, и тут уж, когда он взял ее за руку, мне самому пришлось стиснуть зубы. Она могла отпрянуть или слишком напрячься в тот момент, когда он к ней прикоснулся, но, слава Богу, она сумела взять себя в руки и играла прямо как профессиональная актриса. Потрясающе.
Но отныне она не повторит прежних ошибок.
\"Хватит! Уже настрадалась... предостаточно\".
Тут ей на помощь пришел Сол с чеком, и она смогла повернуться к нему и начать отказываться, но все же, в конце концов, как это и было предусмотрено сценарием, взяла чек. В тот момент, когда она клала его в сумочку, я сдвинул панель и скрылся на кухне. Ведь существовала, пусть небольшая вероятность, что, выйдя из комнаты, кто-нибудь по ошибке пойдет не направо, а налево и случайно наткнется прямо на меня, а это было бы нежелательно. В кухне я сразу полез в холодильник, достал пакет с молоком и налил себе стакан. Теперь наступал мой черед, и надо было подкрепиться. Фриц отправился в холл, чтобы помочь Солу выпроводить гостей.
Новоявленный князь Орлов был занят планировкою парка в Гатчине, но стремление к славе оторвало его от посадки деревьев и разведения карасей в прудах. Баснословные награды и почести, выпавшие на его долю после \"чумного бунта\" в Москве, раздразнили дремавшее доселе честолюбие; зарвавшийся фаворит теперь уже не скрывал низкой зависти к победам Румянцева и брата Алехана. На конгрессе в Фокшанах он (а не Обресков!) должен выступать в роли \"первого посла\"; перед отъездом Гришка просил Екатерину следить за Гатчиной, и она обещала: \"Буду проказить без тебя как мне хочется...\" Угрозы в этих словах Орлов не почуял.
Я слышал, как они ушли. Дважды хлопнула входная дверь, но все же я не рискнул выйти, пока не вернулся Фриц и не заверил, что путь свободен. Через пару минут пришел Сол; он остановился на пороге, вытаращил на меня глаза и спросил:
-- Прости, -- завела она речь о главном, -- но за эти долгие годы, что ты провел со мною, ты ничему не научился, оставшись тем же офицером, каким однажды я увидела тебя на мостовой.
-- К чему обижаешь, Катенька? -- возмутился Орлов.
– А ты что здесь делаешь? Тебя публично опозорили, и вообще мне нравится моя новая работа. Фриц, помоги мне его выпроводить.
-- Правду говорю. Советую слушаться Обрескова и поменьше декларировать о независимости татарской. Помни: в дипломатии нельзя начинать с того, чем необходимо переговоры заканчивать! Не спутай же начало с концом, а конец с началом...
– Ха, – рассмеялся я. – Да я вас обоих могу одной рукой прихлопнуть. А здорово она сыграла, правда?
Лошадей подали. Карета и свита богатые. Денег и вина много. Прощаться с князем Орловым набежали все-даже лакеи, повара, конюхи, прачки. Фаворит вдруг испытал некоторое томление.
-- Провожаете, -- фыркнул он, -- будто за смертью еду...
– Отлично, но и он тоже был неплох.
Что было с Екатериной! Она разрыдалась, будто деревенская баба, у которой мужа забирают в солдаты, а ей теперь одной век вековать. Наконец, зареванная, она оторвалась от Орлова.
-- Прощайте все! -- Фаворит заскочил в карету...
– Ну, это-то неудивительно, не в первый же раз. Ты был просто великолепен. Как ты здорово сказал: «В пять тридцать девять». Это была кульминация.
Я подошел к внутреннему телефону, нажал кнопку, и голос Вульфа сказал:
– Да?
Екатерина осталась в Царском Селе. Прошло десять дней после отъезда Орлова на конгресс. Всего десять... Была ночь. Душная. Комариная. Зудящая. Екатерина неслышно растворила окно дворца. Внизу, позевывая в перчатку, стоял корнет Васильчиков.
– Все они разошлись, я тоже ухожу Никаких изменений?
-- Иди ко мне, паренек, -- тихо позвала она.
– Нет. Приступай.
Увидев императрицу, юноша сдавленно отвечал:
– Хорошо. Постараюсь на этот раз оправдать ваше доверие.
-- Не могу-Караул... Покинуть. Ваше... Величество.
Я повесил трубку, взял пальто и шляпу, заранее собранную сумку, предупредил Сола, чтобы ждал от меня звонка, и удалился через черный ход. Ведь интересующий меня человек мог подвернуть ногу, спускаясь по лестнице, вдруг он сейчас сидит на ступеньке и трет больное место? Черный ход вел в небольшой дворик, где Фриц выращивал, вернее, пытался выращивать зелень. В дальнем конце его была калитка. Фриц спустился, чтобы запереть ее за мной. Через узкий проход я вышел на Тридцать четвертую улицу. В четверть одиннадцатого я взял такси и попросил довезти меня до отеля «Тальбот», где был заранее заказан номер, и без четверти одиннадцать, в 914-м номере, распрощавшись с коридорным, который услужливо повесил мои вещи на вешалку, я подошел к телефону и попросил телефонистку соединить меня с нужным мне номером.
Чертовски трудно отличить голос автоответчика от горничной или секретарши. Мелочь, на первый взгляд, но иногда это бывает очень существенно. Я мог бы привести здесь массу примеров, но для экономии времени опускаю это. Доктор Эвери был холост, и ни жена, ни дочь к телефону подойти не могли. Следовательно, это был автоответчик. Он сообщил мне, что доктора Эвери нет дома и что он будет позже, и предложил что-нибудь ему передать. Я согласился и, назвав свое имя и телефон, добавил, что должен поговорить с доктором Эвери по очень срочному делу.
-- Глупенький, -- засмеялась она. -- Почему ты не слушаешься свою императрицу? Я тебя накажу за это. И очень больно...
С автоответчиком противно связываться. Если просто звонишь человеку, а его нет дома, то можно снова и снова набирать его номер, но если столкнешься с автоответчиком, то остается только ждать, не зная, дошла ли ваша телефонограмма до адресата, если же продолжать, скажем, через каждые десять минут, то автоответчик может рассердиться, и тогда уж и вовсе не факт, что ваше сообщение будет передано. Но я не очень спешил, приняв решение возобновить свою попытку не раньше полуночи, и удобно устроился с газетой в кресле, а когда в одиннадцать двадцать раздался звонок, спокойно встал, снял трубку и сказал «Алло».
Утром весь двор известился о перемене. Придворные глядели на императрицу так, словно она приняла яд и теперь важно знать, когда же она умрет. Момент для альковной \"революции\" женщина избрала удачный. Могучий кулак Орловых был разжат: Алехан с Федором в Архипелаге, Иван в деревне, близ яиц и сметаны, Гришка скачет в Фокшаны, а Володенька в Академии промолчит... Панин не скрывал победной улыбки на пасмурном челе, а графиня Прасковья Брюс вопросительно взирала на свою царственную подругу. Екатерина сама поделилась с нею первыми женскими впечатлениями:
– Кто говорит? – требовательно спросил голос.
-- Плохо, если много усердия и очень мало фантазии...
Когда спрашивают таким тоном, то, на мой взгляд, отвечать необязательно, поэтому я спросил:
Брюсша поняла: Васильчиков -- лишь случайный эпизод и долго корнет не удержится, ибо в любви без фантазии делать нечего.
-- А когда ты решилась на это, Като?
– А кто спрашивает?
-- Когда сильно рыдала, прощаясь с Орловым...
– Виктор Эвери. А вы – Арчи Гудвин?
-- Мужчины верно делают, что слезам нашим не верят!
На это Екатерина ничего не ответила.
– Правильно. Но мне следует убедиться, что это действительно вы, доктор это необходимо и для вашей, и для моей безопасности. Помните, в тот вторник, вы сказали Ниро Вульфу, какой гамбит использовали в игре с Джерином? Можете повторить?
8. ОПЯТЬ КРИЗИСЫ
Недолгое молчание.
– Гамбит Олбина Каунтера.
Для переговоров с турками избрали захудалое местечко Фокшаны; здесь Потемкин повидал своего племянника Александра Самойлова, рожденного от сестры Машеньки. Было чуточку странно, что его боковое потомство, быстро произрастая, уже в люди выходит. Самойлов, живой круглолицый парень, секретарствовал, с дядюшкой во всем соглашаясь. Потемкин сказал ему, что хотя газеты сюда редко доходят, но за политикой он все-таки наблюдает.
– Ну, хорошо. У вас никто не может подслушивать по отводной трубке?
-- И я против торопливого мира! России одного мира маловато, надобны результаты... А Румянцев вбил в голову себе, будто турки столь войною истощены, что на любые условия смирятся. Не верю, -- сказал Потемкин. -- А ты каково мыслишь?
– Нет.
-- Императрица, по мнению Обрескова, выставила условия к миру жестокие. Алексею Михайловичу будет нелегко.
– Мне нужно с вами встретиться. Дело в том, что я с Ниро Вульфом больше не работаю. Он меня сегодня уволил. А позавчера, в шесть вечера он послал меня следить за Дэниелом Комусом к его дому. Сегодня утром, когда я пришел к нему, проведя ночь с полицией, я сказал, что не видел, чтобы кто-нибудь, известный мне, входил или выходил из подъезда. Он вынудил меня признаться в том, что я на час отлучился со своего поста. И он дал мне пинок под зад.
– Очень вам сочувствую.
-- Румянцев члены свои уже расслабил, -- договорил Потемкин. -- Может, неудача в Фокшанах и взбодрит его на Дунае?..
– Спасибо. Но дело в том, что я ему соврал. Никуда я не уходил. Я просидел там весь вечер и видел кое-кого, кто входил и выходил. И мне бы хотелось обсудить это с вами.
Обресков встретил Орлова на окраине Фокшан, опираясь на палочку, поседевший; фавориту было неловко слушать, как он вспоминает Петербург своей молодости, еще времен Анны Иоанновны.
– Почему именно со мной?
-- Питера теперь и не узнать, -- отвечал он.
– Ну, вы ведь неплохо умеете давать советы. С врачами многие советуются. Ниро Вульф, я думаю, снова возьмет меня на работу, если я расскажу ему правду, и я хочу знать, посоветуете ли вы мне сделать это. Понимаете, я не могу откладывать, если я решу говорить правду, то это надо сделать не позднее завтрашнего дня. Так что с вами мне надо встретиться, ну, скажем, в полдень? Или в час?
-- Что ж, -- понурился старик. -- Тридцать лет провел на чужбине, здесь даже петухи кричат по-иному, иначе и псы лают...
На этот раз он молчал дольше. Наконец он ответил, причем голос его звучал вполне спокойно:
К сожалению, им предстояло терпеть за столом конгресса Цегелина с Тугутом; Орлов обдал их презрением.
– Не верю ни одному вашему слову. По-моему, это какая-то неудачная шутка. Я не имею к этому никакого отношения.
-- Охота вам, господа, -- сказал по-немецки, -- в такую даль от жен и деточек ехать, чтобы чужие дела судить.
– Ладно. Извините. Мне очень жаль, но, боюсь, что вам будет жаль еще больше. Спокойной ночи и приятных сновидений.
Послы враждебные от упреков не отмолчались:
Я повесил трубку, взглянул на часы и снова уселся с газетой в кресло. Меня интересовал лишь один вопрос: сколько придется ждать? Полчаса? Нет. Ровно через восемнадцать минут зазвонил телефон, и когда я снял трубку и сказал «Алло», он спросил:
-- Мы прибыли ради добрых услуг вашей милости...
– Гудвин?
Забыв наставления Екатерины, пренебрегая советами Обрескова, фаворит хотел ошеломить конгресс кавалерийским наскоком, напористо заговорив о независимости Крымского ханства, а турецкий посол Элгази-Абдул-Резак сразу дал вежливый, но твердый отпор.
– Это я. Кто говорит?
-- Твое условие, -- сказал он, -- породит в мусульманском мире два халифата: один в Стамбуле, другой в Бахчисарае, но падишах Мустафа -- тень Аллаха на земле, да продлятся дни его до скончания мира, пока небосвод не падет на всех нас, ничтожных, -- никогда с тобою, о мудрейший эфенди, не согласится...
– Виктор Эвери. Я подумал и решил, что могу вам кое-что посоветовать. Но только не в двенадцать и не в час, поскольку в это время я занят. Честно говоря, мне трудно будет выкроить для вас время до вечера. Я освобожусь часов в семь. Лучше всего было бы поговорить в машине, могу предложить вам мою. Я мог бы заехать за вами куда-нибудь…
Немецкие послы чуть не аплодировали.
– Хватит, – оборвал я. Пора было его немного пугнуть. – Вы что, думаете, мне больше нечего делать, как только трепаться с вами? Есть небольшой ресторанчик, у Пиотти, повторяю по буквам: П-и-о-т-т-и. На Тридцатой улице, чуть восточнее Второй авеню, в сторону Даунтауна. Там я буду вас ждать завтра, в час дня. Если в час пятнадцать вас не будет, я иду прямиком к Ниро Вульфу. Я пойду к нему и в том случае, если вы не прихватите с собой чек на сто тысяч долларов. Еще раз спокойной ночи.
-- Если мы собрались для того, чтобы добыть мир для России и Турции, -- не вытерпел Обресков, -- то нам не пристало рыться в кошельке короля Густава Третьего, гадая на пальцах, сколько он задолжал Франции, и мне безразлично, какая сейчас погода в Мадриде... Мы хлопочем только о мире, а вы, господа, -- о чем?
– Но послушайте! Это просто неслыханно! Где мне взять такую сумму!
Решительно он потребовал удаления послов Австрии и Пруссии с конгресса, а они на Потемкина указывали:
– Поменьше эмоций. Принесите сколько есть, но только не мелочитесь, а об остальном договоримся. Ну, а теперь я ложусь спать и прошу меня больше не беспокоить. Вы хорошо усвоили? Пиотти, Тридцатая улица восточнее Второй авеню.
-- Разве он политикой ведает? Мы не знаем его.
– Да.
– Лучше запишите.
Резак-паша и сам понимал, что немцы миру мешают.
Я повесил трубку, выпрямился, потянулся и зевнул. В целом я, наверное, был ничуть не хуже Салли, но моя роль была сыграна еще не до конца. Потянувшись еще раз, я снова взялся за трубку, попросил телефонистку соединить меня и через минуту услышал:
-- Одноглазый от самого Румянцева, -- сказал он. -Достаточно, что мы его знаем, а другим знать необязательно...
– Дом Ниро Вульфа. Говорит Сол Пензер.
Турки относились к Потемкину с уважением, ибо слава его партизанских рейдов дошла и до страны османлисов. Алексей Михайлович Обресков дружелюбно спросил турок:
Я пропищал измененным голосом.
-- За что вы подарили Вене три миллиона флоринов?
– Это Лиз Тэйлор. Можно попросить Арчи?
-- Об этом, Алеко, ты нас лучше не спрашивай...
– Арчи вышел прогуляться, мисс Тэйлор. Но я ничуть не хуже его, а может, и лучше.
Турки приуныли и стали покладистее. Но Обресков не мог устранить с конгресса князя Орлова, который лез на рожон, бравируя мощью -- своей личной и русской, государственной. Алексей Михайлович стал просить Румянцева, чтобы укротил фаворита. Правда, фельдмаршал во многом и сам зависел от капризов Орловых при дворе, но сейчас, поправ все мелочное, ради дела важного решил Гришку одернуть как следует:
Тут я заговорил уже собственным голосом.
-- Видишь ли, князь, слава -- снедь вкусная и никогда не приедается, но гляди сам, как бы тебе касторку не принимать.
– Хитер ты, черт! Все улажено. В час дня у Пиотти. Ну и набегаемся мы за утро. Приходи позавтракать со мной в ресторан «Тальбот» к восьми.
Орлов стал угрожать (щенок кидался на волкодава).
– Все по плану?
-- На что ты меня стращаешь? -- осатанел Румянцев.
– Абсолютно. Точное попадание. Итак, приятных сновидений – я только что пожелал ему того же.
-- Пугать не стану -- повешу! -- отвечал Орлов.
Пока я надевал пижаму, готовясь ко сну, мне пришло в голову, что человек, который сумел так ловко укокошить Комуса, способен на многое, и, заперев дверь на ключ, я на всякий случай забаррикадировал ее столом и поставил сверху стул. До окна добраться без каната, укрепленного на крыше, было практически невозможно, ну а если ему до семи утра удастся это осуществить – что ж, я буду рад его видеть.
Фельдмаршал громыхнул тяжким жезлом полководца:
-- Вот этой дубиной да по горшку бы тебя... Кто кого скорее повесит? За тобою лишь свита хлипенькая, а за мной армия целая. Ежели переговоры сорвешь, я их без тебя сам продолжу...
Перемирие кончалось в сентябре, а в августе турецкие дипломаты вдруг сделались непреклонны, ни в чем русским не уступая. Это было непонятно! Чтобы отвлечь Обрескова от мрачных подозрений, Потемкин с племянником залучили его в фокшанскую харчевню для ужина. Дипломат вкушал пищу неохотно и брезгливо, постоянно помня о главном. Встревоженный, он вдруг сказал:
-- А ведь что-то случилось.
Глава 14
-- Где? -- перепугался Самойлов, наполняя чарки.
В пятницу, без десяти час дня я сидел за столиком в ряду у стены справа в ресторанчике Пиотти, ел спагетти с анчоусовым соусом и потягивал красное вино – совсем не то вино, которое подадут вам, если вы вздумаете зайти сюда перекусить. Вульфу как-то довелось вытащить Джона Пиотти из крупной неприятности и не ободрать его при этом, вследствие чего всякий раз, как я заезжал сюда отведать лучшие в Нью-Йорке спагетти, передо мной всего за шестьдесят центов появлялась бутылка вина, которое Пиотти держит только для себя и трех-четырех достойных посетителей и которое значительно превосходит восьмидолларовое вино во «Фламинго». Другим же следствием стало то, что Джон разрешает нам использовать его помещение для ловушек, поэтому там через погреб протянуты провода, соединяющие кухню с одним столиком в зале. За этим-то столиком я и сидел.
-- Руку дам на отсечение, что Швеция стала турок мутить, -догадался Обресков.
-- Если в войну и Швеция вмешается, -- сказал Потемкин, -тогда нам не только руку, но и голову на отсечение класть...
Утро оказалось не таким суматошным, как я думал. Отчасти потому, что провода, протянутые через погреб, оказались на месте и в рабочем состоянии. Нам к ним и притронуться не пришлось. На кухне Сол установил магнитофон из буфета вульфовской кухни, а для столика я купил последнюю модель мини-микрофона. К этому, собственно, и свелись основные расходы на операцию: 112 долларов 50 центов на микрофон плюс стоимость прикрытия в вазе, с искусственными цветами в центре стола. Ваза, конечно, должна быть точь-в-точь такой, как и на других столах, поэтому нам пришлось немало повозиться, чтобы просверлить в ней дырочку для проводов. Допуская, что мой сосед по столу может вдруг ни с того ни с сего пододвинуть вазу и обнаружить под ней провода, мы просверлили в ее дне еще два отверстия и прикрепили шурупами к столу. Так что, если ему вздумается ее подвинуть, я скажу: «Право, Пиотти не таков, чтобы дать посетителю прихватить что-нибудь с собой!»
Но разрушил Фокшанский конгресс сам Гришка Орлов! Курьер из Петербурга доставил известие, что постель Екатерины занята другим. Неизвестный \"доброжелатель\" из окружения царицы советовал фавориту с эскадрою братца Алехана скорее плыть в столицу и пушечной пальбой вышибать из постели корнета Васильчикова... Гришка решил иначе.
К половине двенадцатого все было готово. Сол отправился ждать на кухню, чтобы гость не удивился при виде человека, взятого на мое место, если решит заглянуть сюда пораньше. Я забежал в «Тальбот» посмотреть, нет ли для меня записок. Ничего не было. Тогда я позвонил Вульфу и, доложив, что мы готовы, в половине первого отправился к Пиотти. Наш столик Джон держал свободным, так что я сел и принялся за спагетти. Без десяти час собралось уже немало посетителей, среди которых были и мои знакомые. За соседним столиком лицом ко мне сидел Фред Даркин, а еще через столик, спиной ко мне, Орри Кэтер. Я сидел лицом к двери. Все чин чином.
-- Лошадей! -- потребовал он.
В четыре минуты второго появился доктор Эвери. Он сделал несколько шагов, остановился, но, увидев меня, направился к моему столику. Пока он раздевался и вешал свои вещи на крючок, я отправил в рот полную вилку спагетти, а пока он усаживался, я запил ее вином. Он выглядел намного старше, чем вчера вечером, и вовсе не таким холеным.
Напрасно Потемкин в отчаянии пытался удержать дурака в Фокшанах, напрасно взывал к чувству патриотизма и чести.
– Здешние спагетти – нечто особенное, – сообщил я. – Советую попробовать.
-- Плевать на все! -- отвечал тот.
Он покачал головой.
Обресков почти взмолился:
– Я не голоден.
-- Но ведь Россия... армия... такие жертвы...
– И вино тоже не простое.
-- Плевать! -- повторил фаворит.
– Я днем никогда не пью.
Сколько лошадей загнал он в дороге -- неизвестно. Гонка закончилась перед воротами Гатчины -- перед ним опустился шлагбаум.
-- Сейчас же подвысь! Я здесь хозяин... я!
– Вообще-то я тоже, но сегодня есть повод. – Пока я наматывал спагетти на вилку, глаза мои смотрели в тарелку, но потом я поднял взор и внимательно посмотрел на него. – Сколько вы принесли?
Ему было объявлено, что по распоряжению императрицы его сиятельству предложено выдержать в Гатчине карантин.