В половине второго ночи я мыл туалет. Мыл третий раз — до этого мне два раза объяснили, что делаю я это плохо, и помогли это понять кулаками. И я не сопротивлялся. Вам сейчас этого не понять. И не надо стараться, если вы не знаете, мы — звери, мы — не люди. Натирая тряпкой пол, я раз за разом обходил чьи-то ноги, не поднимая головы, самое главное — не встречаться ни с кем взглядом лишний раз, это раздражает.
Зрелище детишек, твёрдо гнущих свою линию единым фронтом, было милым, но я до сих пор ни на шаг не приблизился к разгадке темы разговора, а мы потратили уже не меньше нескольких минут – важный показатель времени, учитывая что приближался час обеда, а Декстеру требуется регулярное питание.
А когда поднял украдкой глаза, уже выходя из туалета, увидел: это Раскольников.
\"Вот и всё, что они говорят,\" заявила Рита. \"И этого отнюдь не достаточно. Я не представляю себе как вы могли случайно связать кошку Виллегасов.\"
Раскольников стирал носки, отвернувшись от меня.
\"Она же не умерла,\" сказала Астор самым тихим голосом, который я когда-либо от неё слышал.
— Раскольников, здравствуй, — сказал я ему.
\"И для чего вам понадобились садовые ножницы?\" вопросила Рита.
Он испуганно глянул на меня и еле качнул головой.
\"Мы их не использовали,\" ответила Астор.
— Как жизнь? — я никак не мог заставить себя улыбнуться, ближайшее время улыбок не предполагало. Но я не мог уйти из туалета, который стал уже надежней, чем чужая, жестокая казарма с новым запахом.
\"Но собирались, не так ли?\" сказала Рита.
— Как жизнь твоя, Раскольников? Хорошо? Не рисуешь тут, нет? А что тут будешь делать? Носки стираешь, да?
Две маленьких головки повернулись ко мне, и мгновением позже Рита к ним присоединилась.
Он не оборачивался и все молчал, и это бесило меня.
Уверен, это было абсолютно непредумышленно, но картинка начала проясняться, и это был отнюдь не мирный пейзаж. Ясно, детишки пытались провести независимый эксперимент без меня. И хуже того, каким-то образом это стало моей проблемой; дети ожидают, что я буду их выгораживать, а Рита уже приготовилась передернуть затвор и открыть по мне огонь. Разумеется, это было нечестно; я всего лишь пришёл домой с работы. Но из личного опыта я знаю, что жизнь сама по себе нечестна, и в ней не существует отдела претензий, так что мы можем только принять случившееся, навести порядок, и идти дальше.
— А сам ты откуда? — спросил я. Ну хоть что-то скажет же он.
— Я из Москвы.
Что я и попытался сделать, хотя и подозревал бесполезность своих усилий. \"Уверен, этому есть разумное объяснение,\" сказал я, и Астор тут же просияла и начала энергично кивать.
— A-а… Это — столица. Москва — столица Родины… — бормотал и вдруг вспомнил: — А ты знаешь, Раскольников, друг мой, что Жусипбеков там вот повесился? А?
\"Это была случайность,\" радостно выпалила она.
Он перестал стирать, сдвинув руки, но не повернулся. Я качнулся с места и пошел к нему, на ходу набирая голос:
\"Никто не может случайно связать кошку, привязать её в верстаку и встать над ней с садовыми ножницами!\" воскликнула Рита.
— Да-да, вот так вот — повесился подонок и вор, вор рядовой Жусипбеков. Наш с тобой боевой товарищ, сослуживец. И я теперь очень хорошо понимаю, почему он повесился там, и ты теперь это тоже понимаешь… Осталось только понять, как поймет это его мать. А для этого надо просто представить, что это повесился ты и твоя мать — есть же у тебя мать, да? — об этом узнает… — Я схватил его за плечи и повернул к себе — он плакал беззвучно, открыв рот, у него дергалось лицо.
Честно говоря, ситуация усложнилась. С одной стороны, я был очень рад получить такую четкую картину проблемы. Но с другой стороны, эту картинку было несколько неудобно объяснить, и я не мог справиться с чувством, что Рите было бы намного лучше ничего подобного не знать.
— А ты ничего не хочешь мне сказать, друг мой, про рядового Жусипбекова, а? Который греб там и за салабонство, и за то, что товарищей своих же обкрадывал… Ты ничего мне сказать теперь не хочешь? Ты подумай… Думаешь, нет? А я вот теперь об этом часто думаю… Хоть я… Мне ведь…
Я думал, что доходчиво объяснил Астор и Коди, что они не должны летать соло, пока я не научу их пользоваться крыльями. Но они очевидно решили этого не понимать, и, хотя они и пострадали от последствий своего поступка, мне всё равно придётся их как-то отмазывать. По крайней мере, до тех пор, пока они не поймут, что ни при каких обстоятельствах не должны повторять этого снова – и не должны отклоняться с Пути Гарри, на который я направил их стопы – вот тогда я с радостью позволю им самостоятельно ловить ветер.
Больше я ничего не сказал — пошел спать.
\"Вы знаете, что поступили плохо?\" спросил я их. Они кивнули в унисон.
Мне не очень радостно вспоминать про салабонство, если честно. Если коротко, то больше всех били Петренко — он был сержант и сильный. Поэтому, когда через полгода мы стали шнурками, я не обижался на него за зверства — я понимал Петренко. На что уж я получал меньше от шнурков, да и то иногда рука прямо сама размахивалась для удара.
\"А знаете, почему это был плохой поступок?\" добавил я.
Ведь это огромнейшая сладость — видеть перед собой существо, которое, если б было человеком, было бы сильнее тебя, старше или умнее; существо, которое дрожит, примечая каждый твой жест и выражение глаз, и оно замирает в немой мольбе и уже ждет в томительном предчувствии, что ты решишь сделать с ним, — ему все равно уже, лишь бы скорее, хоть внутри все же надежда — а вдруг отпустит, а ты видишь эту душонку всю, все ее наивные хитрости, попытки задобрить, отвлечь, жалкие надежды на проходящего офицера или близкий ужин, а ты держишь ее в своих руках с пьянящим чувством упоения собственной властью: ты можешь сейчас ударить, сильно или слабо, отправить мыть туалет, покупать себе свежие газеты или выпить, потребовать спеть для себя песню — это сладость тем более острая, что ты сам великолепно помнишь себя в этой же шкуре, и ты презираешь ее за это и тем самым отвергаешь прошлое свое, себя от себя — это удивительно сладкое и горькое, тошнотворное чувство.
Астор очень неуверенно взглянула на Коди, а затем ляпнула, \"Потому что нас поймали!\"
И поэтому я не осуждал и не осуждаю сейчас Петренко за то, что он зверствовал в шнурках, — это понятно.
\"Вот видишь?\" на грани истерики взвизгнула Рита.
Меня били меньше. Но меня очень не любили. Наверное, потому, что не понимали. Деды и шнуры чувствовали, что я даже среди салабонов держусь отдельно и что постоянно о чем-то думаю, кроме того, что говорю. В моем постоянном желании простить их и забыть, и не понять своего унижения они видели лицемерие, и, верно, высчитывали, что на самом-то дне, конечно же, — ненависть, что может быть еще внутри салабона в первые три-четыре месяца, когда он глупый и службы не понял. Для них интерес был не в том, чтобы избить меня, а в том, чтобы унизить, заставить сказать что-то очень глупое, что-то сделать смешное, — чтобы все стояли вокруг и презрительно усмехались. Все вместе они очень неглупые и все понимают четко.
\"Астор,\" сказал я, глядя на неё очень внимательно и даже не мигая, \"сейчас не время для шуток.\"
Серега Баринцов очень переменился по салабонству — как-то сжался весь, сник, — хотя его трогали меньше всех, он всеми силами старался этого избежать и делал это как-то судорожно, нервно. Он почему-то больше всех боялся. Я ни разу не видел его улыбающимся. Он даже говорил редко и стал скрывать нашу дружбу. На третий день, когда во мне еще играла последняя дурь, я увидел, что Баринцова ведут на разбор в туалет. Я спрыгнул с кровати, оделся, как полагается на разбор: нижняя рубашка, брюки «хэбэ», заправленные в сапоги, — и пошел тоже в туалет. Деды стояли ленивым кружком, а в центре торчал бледный Баринцов с воспаленным взором.
Я прошел и встал рядом с ним.
\"Рада, что кому-то это кажется забавным,\" сказала Рита. \"Но только не мне.\"
«А ты чего?» — спросили меня. «А так. Постою с вами», — вежливо ответил я. Дали нам по морде двоим. На следующую ночь на разбор потащили меня. Баринцов остался в кровати. Умный дедушка вернулся из туалета и спросил в тишине спящего кубрика:
\"Рита,\" произнёс я, со всем спокойствием, какое мог собрать, а затем добавил, используя трюк, разработанный мной за все те годы, пока я притворялся взрослым человеком, \"Я думаю, это может быть одной из тех ситуаций, о которых говорил преподобный Жиль, когда я должен сыграть роль наставника.\"
«Баринцов, а ты не хочешь сделать так, как твой друг вчера?» Баринцов спал.
\"Декстер, эти двое просто – я понятия не имею – и ты – !\" всхлипнула она, и несмотря на то, что она была близка к тому, чтобы залиться слезами, я была счастлив увидеть, как возвращаются её речевые навыки. К тому же как раз вовремя я вспомнил одну сцену из старого кинофильма, и в точности знал, что в такой ситуации должен предпринять настоящий человек.
На следующий день его подняли одного. И я не встал за ним.
Я подошёл к Рите, и с лучшим своим серьёзным лицом положил руку на её плечо.
Я очень жалел Серегу и помогал, чем мог, делился маслом, если его обсасывали. Давал иголки, подшивочный материал, немного денег. Все осталось с ним: практичность, расчет, хватка, хитрость, куда только ушла улыбка? И все остальное, но это кто знает…
\"Рита,\" сказал я, и гордясь тем, как глубоко и мужественно звучит мой голос, \"ты слишком лично к этому относишься, и потому позволяешь чувствам помешать тебе найти решение. Этим двоим нужно немного твёрдой перспективы, и я могу им её дать. В конце концов,\" произнёс я, радуясь что не сбился в ритма, когда меня осенило, \"я должен стать им отцом.\"
А Раскольникова просто сломали. Начали с ефрейторской лычки. Ему ее спарывали с погон каждую ночь, а на следующий день били уже за то, что ему сделали замечание на разводе за отсутствие лычки. А когда его повели на первый серьезный разбор, он, эта худая, несчастная цапля, сделал то, что не прощают, — он отмахнулся: шмякнул неловко по лицу первого же, кто его ударил. Его поднимали после этого каждую ночь — уже на пятый день он стирал носки всем дедушкам и откликался на похабное слово. Даже салабонам запрещали называть его по имени. Он ходил по роте, как больной, он озирался и прятался на чердаке, и я понять не могу, неужели это не было видно офицерам, мы-то ладно, мы тоже еле таскались и вздрагивали, если кто окликал, но Раскольников был явно растерт и втоптан. С ним никто не садился в клубе рядом смотреть кино или в кубрике вечером, с ним рядом была беда. Специальность нашу он усвоил плохо, места художника здесь не нашлось. Некоторое время он слонялся по нарядам: в кухню и автопарк, а потом вдруг попал на самое теплое место в роте — на телефонку.
Мне следовало догадаться, что эта реплика вызовет из Риты целый водопад слёз; и она вызвала, поскольку мгновенно после того, как я это сказал, её губы задрожали, гнев исчез с её лица, и по обеим щекам побежали ручьи.
В нашем гарнизоне был военный институт, в нем был небольшой коммутатор — там ночью должен дежурить один солдат, чтобы не привлекать гражданских. Ночью звонков почти нет, и можно было заниматься чем хочешь: письма пиши, спи, кури, живи, как дома, а днем в роте еще спи: это был рай на всю службу. Сюда Раскольников и попал.
\"Хорошо,\" прорыдала она, \"пожалуйста, я … просто поговори с ними.\" Она громко всхлипнула и поспешно выскочила из комнаты.
- Пат, у него пуля в животе. Так он долго не проживет, а если выживет, то первое, что он сделает, это пришьет меня.
Однако с ним была еще одна штука: может, кто привез это с учебки, может, решили именно после такого странного решения командования о переводе его на телефонку, что вдобавок ко всему Раскольников — стукач. Доказательств особых не было, кроме двух-трех крохотных встреч с замполитом, но доказательства никому и не были нужны.
Я дал Рите время на драматический выход прежде, чем обошел вокруг дивана и уставился на двух своих злодеев. \"Итак,\" спросил я. \"что случилось с Мы понимаем, Мы обещаем, Мы будем ждать?\"
- Если мы сцапаем его, можно выяснить, кто за кем охотится и вообще что происходит. Если он знает, что его разыскивают, то он не может обратиться к врачу, а если знает, что умирает, то сделает все, чтобы добраться до тебя еще раз.
\"Ты заставляешь нас ждать слишком долго,\" ответила Астор. \"Мы ничего не делали кроме этого раза, к тому же ты не всегда бываешь прав и мы считаем, что нам не нужно больше ждать.\"
Выбравшись на телефонку, Раскольников чуть распрямился, стал спокойней ходить — он мог слушать у себя на телефонке музыку, ходить в нормальный туалет, спокойно умываться и бриться. Ему институтские служащие говорили «вы» и подкармливали. Наверное, он там и отсыпался, потому что в роте спать было трудно. Каждый старался, проходя мимо его кровати, задеть ее, что-то громко сказать прямо над ухом или просто ударить в бок спящего — я не могу понять, как он выдерживал: лежать в кровати неподвижно по восемь часов с закрытыми глазами и каждую секунду вслушиваться в любой шорох, ожидать удара, ловить слова проходящих людей и в них постоянно видеть угрозу, и еще делать вид, что спишь, чтобы не бесить народ мыслями, что он может поспать и на телефонке. Я хотел даже у него спросить, как он выдерживает, но не мог — меня он боялся и избегал, хотя я никому не рассказывал про мысли свои, про те, которые в связи со смертью Жусипбекова. Некому было рассказывать. Та жизнь закончилась. В этой никому ничего не было надо, кроме спокойной ночи и неизбитой морды.
- Он просто не может за мной угнаться, я слишком быстро передвигаюсь.
\"Я готов,\" сказал Коди.
Уязвимым местом Раскольникова была столовая. Хоть иногда, но человеку все-таки хочется есть. Он был вынужден туда приходить. На глаза всему гарнизону — весь гарнизон знал его, как стукача. При нем сразу барабанили ложками по столам, гоняли его без конца за кружками, тарелками, ложками, заставляли разливать чай и бегать за хлебом даже салабонам. Салабоны тоже переставали его уважать. Ему ведь неплохо жилось на телефонке, а этого не прощают.
- Он дождется тебя, Майкл.
\"Вот как,\" сказал я. \"Тогда, наверное, ваша мама – величайший детектив в мире, потому что вы готовы, а она вас всё равно поймала.\"
- Как?
А я жалел Раскольникова — мне все время казалось, что я тоже мог пойти по его пути, если бы что-то слепое раздавило бы меня, а не его. Будто мы не шинелями поменялись, а судьбами. Будто я вижу в нем себя, и он меня избавил.
\"Декс-терррр,\" заныла Астор.
- Если он знает, что это за дело, то знает и место, куда ты рано или поздно приедешь. Он будет ждать тебя там.
Окончательно погубило его расслабление.
\"Нет, Астор, ты помолчишь и послушаешь меня.\" Я посмотрел на неё своим самым серьёзным взглядом, и на мгновение мне показалось, что она собирается сказать что-то ещё, но вместо этого в нашей гостиной случилось чудо. Астор передумала и закрыла рот.
- А в промежутке?
У каждого салабона поближе к приказу, к концу года службы, появляется расслабление. Не как протест — от этого и следа не остается, а как первая ласточка конца салабонства. Кто-то начинает втихаря копить стишки и фотографии для будущего дембельского альбома, кто-то качает мышцы на брусьях и турнике втайне от дедов, готовя свой авторитет для встречи будущих салабонов, а Раскольников вздумал звонить каждую ночь домой по служебному проводу.
\"Хорошо,\" сказал я. \"Я говорил, что вы должны делать это по-моему. Вы не должны верить, что я всегда прав,\" – тут Астор издала звук, но больше ничего не сказала. \"Но вы должны делать то, что я говорю. Или я не буду вам помогать, и вы закончите в тюрьме. Нет другого способа. Окей?\"
- Я постараюсь добраться до него, и не так много щелей, куда бы он мог уползти. И я не подниму шума, если тебе придется его пришить.
Отец его — инвалид, днем имел возможность поспать, а по ночам чуть ли не по часу беседовал с сыном за государственный счет. Это дело открылось через бухгалтерию, уставшую платить, недели за две до приказа — ефрейтора Раскольникова вышвырнули с телефонки, а наша часть насовсем лишилась теплого места как не оправдавшая доверия.
Вполне возможно, что они не знали, как реагировать на этот новый тон и новую роль. Я не был больше Декстером Рубахой-парнем, я стал кем-то совсем другим, кем-то кого они никогда не видели прежде: Декстером Темным Наставником. Они неуверенно переглянулись, и я ещё чуть-чуть поднажал.
- Слишком много мертвецов и так висят на моей шее. А этот новый начальник старается лишить меня лицензии.
Я подумал про себя: ничего страшного, самое страшное время Раскольников все равно отсидел на телефонке. Но я чуть ошибся.
\"Вы попались,\" сказал я. \"Что будет, когда вас поймают?\"
- А он в состоянии сделать это?
За день до приказа роту подняли среди ночи на поверку — четыре шнурка из второго взвода отдыхали в этот момент в общежитии медучилища. Еще через двое суток эти счастливые ребята продолжили выполнять свой воинский долг в сибирском городе Арединске, где снег тает в мае. Этот факт все связали с возвращением в роту Раскольникова, решили — стуканул он. На следующий день после приказа новые деды собрали самых авторитетных из новых шнурков, в том числе и Петренко, и объявили — для Раскольникова приказа не будет. Он продолжит жить как салабон.
\"Домашний арест?\" неуверенно спросил Коди.
- Да.
На следующий день сержант Петренко послал на парашу ефрейтора Раскольникова, с которым полгода спал на одной «спарке» в учебке. Такие вот дела.
\"Угу?\" спросил я. \"А если вам по тридцать?\"
Я повесил трубку, вытянулся на кушетке и заснул. Проспал я почти три часа. Тяжелое, страшное забытье, почти без сновидений, и телефону пришлось звонить пять или шесть раз, пока он разбудил меня. Я поднял трубку.
Так закончилось для ефрейтора Раскольникова его расслабление.
Возможно, впервые в жизни Астор не нашла ответа, а Коди уже израсходовал свой лимит в два слова. Они посмотрели друг на друга, а затем уставились на свои ноги.
- Майкл? - Это была Велда. - Можешь со мной встретиться?
У меня расслабление было другого рода, я вроде бы как влюбился. На работу в военный институт каждое утро ходила ослепительная длинноногая блондинка. Она ходила всегда одна, с отрешенным, гордым лицом — ей вслед смотрело полгарнизона. Смотрел и я — лысый ушастый салабон с грязной шеей, обгрызенными ногтями и в штанах с отвисшими коленками. Наверное, в нее влюблялись салабоны поколение за поколением. Это мне сейчас так кажется.
- Что такое, душечка?
\"Моя сестра, сержант Дебора, и я целый день ловим людей, которые делают подобные вещи,\" сказал я. \"И когда мы ловим их, они попадают в тюрьму.\" Я улыбнулся Астор. \"Домашний арест для взрослых. Только гораздо хуже. Вы сидите в маленькой комнате размером с вашу ванную, взаперти, дни и ночи. Писаете в дырку на полу. Едите заплесневелый мусор, и ещё там есть крысы и куча тараканов.\"
Да у меня это и не любовь была, просто я смотрел на нее, и мне легче становилось внутри, вот и все. Идет себе человек, и ты дышишь по-другому, и не так далек дембель, и жизнь проще и ясней. Ну, еще мечтал иногда по вечерам о разных глупостях с ее участием, врать не буду. Она красивая была и очень, очень… такая… женщина, что ли, всегда в тесных джинсах или юбке с томительным разрезом, она так шла, что у дежурного прапорщика на КПП шея сворачивалась набок. О моем расслаблении знали только Петренко и Баринцов. Серега работал пару дней на уборке в институте, все вызнал про нее и ночью прошептал мне, что зовут ее Наташа, муж ее майор, детей нет. Мужа Серега видел, у него очки и скоро будет плешь. Имя какое — Наташа! Наталья.
- Можешь встретиться со мной на пару минут? Мои пальцы невольно сжали трубку. Пара минут - простой ход. Это значило - беда, будь осторожен на случай, если кто-нибудь подслушивает. Я ответил весело:
\"Мы знаем, что такое тюрьма, Декстер,\" сказала она.
Серега медленно, но уверенно оживал, отогревался, мы стали, как в учебке, болтать по ночам, и, хоть изредка, но появлялась на его лице счастливая улыбка.
- Хорошо, кисонька. Ты где?
\"Действительно? Тогда почему вы так торопитесь попасть в неё?\" спросил я. \"Вы знаете что такое Старина Спарки?\"
«Ты вот что, — предложил он мне. — Давай купим бутылку, я узнаю, когда ее муж сутки дежурит по институту, и мы к ней — на квартиру. Возьмем увал и постучимся. Вроде как за стаканом. А уж там и посмотрим, что к чему. Действовать по обстановке. Что ей за интерес за майором-то? Ты ж у нас Лобачевский будущий! И волосы отрастишь, вымоешься!»
- Рядом с Восьмой авеню, около \"Зеленого бара\" Лью.
Астор снова уставилась на свои ноги; Коди не поднимал глаз.
- Знаю. Будь на месте.
Я хохотал, по привычке оглядываясь на кровати дедов. Мне хотелось совсем другого. Почти каждый вечер я рисовал себе, а потом и Сереге, одну картину: по дембелю я в парадке, с полной грудью значков — будут ведь у меня и значки к тому времени, — и покупаю двадцать один тюльпан, и встречаю ее утром на проходной, и в кармане у меня куплен билет домой, все! И все кругом обалдевают. И я ей говорю: «Здравствуйте, Наташа, извините, бога ради, что я задержал вас, я хочу вам сказать, что полтора года служил в этой части и полтора года видел вас, хоть иногда. Я, быть может, нескромно смотрел на вас, простите. Знаю одно: я больше никогда не увижу вас в жизни, мой дом далеко, вы меня видите в первый и последний раз, но я хочу, чтобы вы знали, что полтора года вы были для меня символом всего самого светлого, чистого, святого. Вы помогали мне жить, выжить, сами не зная об этом. Когда я видел вас, я становился человеком и мог все. Спасибо вам». И она будет грустно-грустно на меня смотреть, и рот ее будет, как мак на ветру, и она, может, первый раз в жизни задумается: не прошло ли в ее жизни что-то мимо, может, первый раз в жизни подумает, что, может, зря были когда-то разорваны на половые тряпки алые паруса, и расстреляны мечты на перевалах быта, и прерван полет, и кончена песня — ну, в общем, всякая ерунда, которая лезет в голову салабону при расслаблении. А потом она скажет что-то такое, о чем думать страшно, или просто поцелует так быстро, или вдруг даст адрес, чтоб написать, если судьба еще приведет, а она приведет, когда я буду уже, ого, кем я буду тогда… Ну и так далее. Мы стали шнурками — мы разогнулись.
\"Старина Спарки – это электрический стул. Если вас поймают, то привяжут к Старине Спарки, прилепят на голову электроды, и поджарят как бекон. Весело звучит?\"
- И, Майкл, приходи один.
Мы стали улыбаться, жить. Все бы хорошо, да ночью меня позвали в туалет, и четыре дедушки укоризненно заметили, что, по их наблюдениям, я принципиально не припахиваю стукача Раскольникова — что я могу сказать по этому поводу?
Они отрицательно покачали головой.
- Да, как обычно.
По этому поводу я молчал.
По пути я зашел к Пату Дратмену и взял 32-й автоматический, который он держал в столе. Потом взял такси и отправился к бару Лью. На улице слегка моросило, и огни реклам отражались во влажной мостовой. Это был один из тех вечеров, что обещают кровавую ночь.
\"Поэтому самый первый урок – не попадайтесь,\" сказал я. \"Помните пираний?\" Они кивнули. \"Они выглядят свирепыми, поэтому люди знают, что они опасны.\"
Тогда меня спросили: так может, я хочу присоединиться к Раскольникову и ему будет все веселей? Нет, сказал я. Нет, я свое отпахал честно. А может быть, спросили у меня, я вообще салабонов припахивать не собираюсь и пальцем не трону? Нет, ответил я, нет — салабонов я припахивать буду и мочить буду тоже, еще как… Разговор принимал затяжной характер, что ничего славного мне не обещало.
Внутри бара пара пьяниц несла какую-то похабщину, в то время как телевизор на стене орал не переставая. Маленький темный коридорчик вел в задние комнаты. И когда я решил туда войти, чей-то голос из-за спины посоветовал мне:
- Идите осторожнее, мистер.
Тут в туалет зашли Серега Баринцов и Петренко и встали со мной рядом. Чего, шнурье, пришли, спросили у них. Ничего, сказали они, постоять, покурить, положено это нам по сроку службы. Ну-ну, сказали дедушки, живите, как хотите, шнурье вонючее, но чтобы Раскольников пахал и порядочек в роте был. Дедушки уползли, а Серега просто обнял меня, и я почувствовал себя счастливым оттого, что кончилось мое салабонство, что будет у меня все здорово, что есть на свете женщина с солнечным именем Наташа и солнечными, живыми волосами, что на дворе уже осень, и все остальное здорово.
\"Но Декстер, мы не выглядим свирепыми,\" возразила Астор.
Его руки были в карманах, и их можно было достать с оружием или без. Но я пошел с ним вместе. Потом мы дошли до какой-то арки, где второй парень с отсутствующим видом изрек:
— Дураки, — сказал нам Петренко, надув усы (шнуркам усы уже полагались).
\"Нет, не выглядите,\" сказал я. \"И вы не должны хотеть. Мы притворяемся людьми, а не пираньями. Но идея та же – нужно выглядеть похожим на что-то, чем вы не являетесь. Потому что когда происходит что-нибудь плохое, в первую очередь все ищут свирепых людей. Вам нужно выглядеть похожими на милых, славных, нормальных детей.\"
Дни пошли быстрее. Нашего Раскольникова я видел редко, да и не хотелось его замечать — ничего отрадного в этом живом напоминании о близком прошлом ни для меня, ни для кого из новых шнурков не было.
\"А можно мне делать макияж?\" спросила Астор.
- У него с собой игрушка. Ты пощупал его?
Седьмого ноября на обед были апельсины в столовой, а рота встретила праздник массой веселых событий.
\"Когда повзрослеешь,\" ответил я.
- Давай сам.
\"Ты так говоришь обо всём!\" воскликнула она.
Среди ночи меня разбудил Серега и объявил, что, во-первых, ему присвоено звание ефрейтора, во-вторых, он и Петренко получили отпуск, первыми среди шнурков; в-третьих, у дыры в заборе пойманы с добытым на «гражданке» самогоном салабоны Ланг и Джикия; в-четвертых, ефрейтор Раскольников сломал правую руку, занимаясь на брусьях, и теперь он в теплой и сытной санчасти.
Он знал, где искать мой 45-й, и тот оказался в его кармане.
\"Именно всё я и имею в виду,\" ответил я. \"На этот раз вас поймали, потому что вы занялись самодеятельностью, и не знали что нужно делать. А не знали вы что нужно делать, потому что не слушали меня.\"
— На каких брусьях? — поразился я. — Да он никогда в жизни не пошел бы в спортгородок!
- А теперь поехали, у нас машина.
Я решил, что пытка длилась достаточно долго и сел на диван между ними. \"Больше не делайте ничего без меня, окей? И когда вы обещаете на этот раз, лучше вам не нарушать обещание.\"
— В-пятых, — загнул последний палец Баринцов, — деды и шнурки считают, что сломанная рука — это все чепуха. Просто замполит хочет вывести стукача из-под ответного удара после результативной операции у секретной дыры.
Они привезли меня на Лонг-Айленд, где дома собирались сносить, чтобы построить фабрику. Машина остановилась, и они довели меня до дверей, ни на минуту не спуская с меня глаз. Уселись за стол. Велда сидела в кресле в конце стола. Простая шахтерская лампа погружала все в полумрак, тени бегали и переплетались на их лицах, придавая им потусторонний, нереальный оттенок. Я смотрел через их головы на Велду.
Они оба медленно подняли на меня взгляд и кивнули. \"Мы обещаем,\" тихо сказала Астор и Коди тихим эхом подтвердил, \"Обещаем.\"
Мне было страшно тоскливо, я бормотал:
- Как ты, котенок?
\"Ну хорошо,\" сказал я. Я взял их за руки и мы обменялись торжественным рукопожатием.
— Господи, ну откуда Раскольников мог знать про дыру, он из туалета не выходит…
Она кивнула. Самый огромный буркнул:
\"Отлично,\" скомандовал я. \"А теперь пошли извиняться перед вашей мамой.\" Они подпрыгнули от облегчения, что тяжкое испытание позади, и я проводил их из комнаты, ощущая чувство гораздо ближе к ощущению довольства собой, чем я когда-либо помнил.
— Народ собирает специалистов идти в санчасть. Устраивать стукачу «темную», — закончил новости Серега и скомканно добавил: — Я вот только сейчас из санчасти, с Серегой-фельдшером побазарили…
- Ты - Майкл Хаммер? Я пошел напролом.
Может быть, что-то есть во всём этом отцовстве, в конце концов.
Баринцов был невероятно грустным. Мне казалось, что я понимаю его: отпуск дело хорошее, для шнурка вообще радость неслыханная, но вот как возвращаться после обратно, зная, что впереди еще целый год?
- А ты - Дел Пеннер? Он стал серьезным.
- Он чист?
— Ну вот, — утомленно сказал Серега и с трудом вдохнул, — мы, значит, с фельдшером спиртику трахнули, и он мне рассказал… Он ко мне вообще уважение имеет. Он нашего Раскольникова… Раскольникова ведь Игорем зовут… Ты знал? Я — нет, вот так… Ну, вот он жалеет этого Игоря… Раскольников пару раз в санчасть ложился, помнишь, тогда, на День авиации? Да? Ну вот — это Серега его ложил. Он может. Он, говорит, и мне предложил бы в случае, если мне хреново в роте станет, но он посчитал, что я обижусь, посчитаю ниже… Ниже чувства собственного достоинства. Па-ра-ша! А замполит наш, он, видишь, мужик оказался-то не такой чурбанистый, как на вид. Он ведь, оказывается, все сечет, что с Раскольниковым в роте творится. Это мне Серега сказал, а ему — сам Раскольников, Игорь. И замполит обещал ему: через две недели я тебя переведу. В другую часть. От нас. Куда-то подальше, туда, где не связисты… А Раскольников, как мужичков у забора накрыли, прибежал в санчасть и Серегу просит: я хочу руку сломать, чтобы продержаться в санчасти эти две недели…
Оба у двери кивнули. Один достал мой 45-й.
ГЛАВА 32
Баринцов был не сильно пьяный, но рассказывал с длинными паузами, сопя носом в тишине и часто морща лицо.
- Ты слишком просто попался, Хаммер.
— Серега-фельдшер, он, видишь, тоже мужик оказался, Серега ему укол обезболивающий сделал и говорит: иди, ломай! Если что не выйдет — про меня ни слова. Посадят. Наш Раскольников, идиот, стал руку свою бить об угол дома. Сам бил! И ни хрена, синяк набил, а рука, как деревяшка, отскакивает, да и все. В спортгородок побежал, в шведскую стенку руку совал, чтоб переломить — не может. Он опять к Сереге пришел: ну а что теперь делать? Серега сажает его в нашу «Скорую» и везет в травмпункт — там его парень знакомый, он его уговорил гипс наложить, и хорошо… Вот так-то, братан, жизнь вот…
Сунь ЦЗЫ ОЧЕНЬ УМНЫЙ МУЖИК, НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО ОН давным-давно умер. Он написал книгу \"Искусство войны\", и одно из его наиболее интересных утверждений гласит: когда с вами случается что-то ужасное – если правильно смотреть на вещи, то всегда есть способ извлечь из этого выгоду. Это вам не калифорнийская Полианна
[7] нового поколения, утверждающая что если жизнь подсовывает вам лимон – сделайте из него лимонад. Нет, это нечто иное. Это очень практичный совет который пригодится вам гораздо чаще чем вы можете себе представить.
- В чем дело, Пеннер?
Он глянул себе под ноги и сдавленно сказал:
- Ты послал ее разузнать все про меня. Зачем?
В данный момент меня мучила проблема – возможно ли дальнейшее обучение Коди и Астор по Пути Гарри? Ведь они были пойманы с поличным собственной матерью! И в поисках решения этой проблемы я вспомнил о старом, добром Сунь Цзы и попробовал представить – как бы он поступил в этом случае? Естественно он был генерал и он, наверное, атаковал бы своей кавалерией левый фланг или что-то в этом роде, но ведь основные принципы не изменились!
— А я домой еду. Мне отпуск.
- Потому что кто-то наступает мне на пятки, парень. \"Детская ручка\" отдал концы, а ты, я слышал, на его месте. Мне не нравится, когда меня толкают. Что скажешь, Дел?
Итак, я привел детей к их плачущей матери, а сам отправился на охоту в тёмные мысленные дебри, прямо к Декстеру в мозг, в поисках какой-нибудь маленькой птички-идеи, которую одобрил бы старик-генерал. И когда мы втроём стояли перед сопящей Ритой, мне в голову пришла идея и я поспешил за неё ухватиться.
— Да, — сказал я про Раскольникова. — Это просто судьба.
- Тебя не только толкают, тебя убьют, Хаммер. Говорят, что ты получил какое-то удостоверение и что для того, чтобы пришить тебя, нужно устроить большой шум. Не то чтобы тебя нельзя было пришить, но кому-то нужен большой шум. Ну ладно, зачем ты появился у нас?
— Судьба, — повторил за мной Серега и странно спросил: — А у тебя? А у меня? А?
\"Рита\", произнёс я тихо, \"Думаю я знаю как всё уладить, прежде чем это выйдет из-под контроля\".
- Значит, ты занял его место?
Он смотрел на меня, и я чувствовал, что надо немедленно что-то ответить, и неестественно весело произнес поскорей:
\"Ты что не понял? Всё уже вышло из-под контроля!\", всхлипнула она.
- Да. Дальше.
— А у нас что… У нас — все еще впереди.
\"У меня есть идея\", я продолжал гнуть своё, \"Надо чтобы ты завтра привезла их ко мне на работу сразу после школы\".
- Кто такой Декерсон?
Баринцов снял ремень и стал расстегивать «хэбэ», погладил ладонью грудь, почесал бок и опять поднял голову:
\"Но это не – Разве всё это не началось из-за – ?\"
Они переглянулись прежде, чем Дел решил ответить. Наконец он нашел слова.
— Но ведь этот хиляк — он ведь один смог отмахнуться — он! И ты помнишь, тогда в учебке многие, наверное, видели, как эта гнусь Жусипбеков по карманам лазил, но ведь сказал-то только Раскольников. Ты помнишь учебку, а?
\"Ты ведь смотрела теле-шоу \"Фактор страха\"?\"
- Ты действительно кое-что слышал. Никто не знает, кто он такой.
— Я помню, — ответил я. — Я все очень хорошо помню. Иди, братан, пора спать. Все хорошо. Все закончилось плохое. Мы выдержали — как настоящие мужики… И все.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, всхлипнула и затем посмотрела на детей.
- Ты эту комедию сам затеял?
Серега хмыкнул и потом уже улыбнулся мне:
Вот почему на следующий день, в половину четвёртого, Коди и Астор толкались у микроскопа в криминалистической лаборатории.
- За это можешь ручаться. Когда эта девчонка начала тут пищать, я решил узнать причину ее писка. Я знаю все и о комнате, и о Левите, и о Каниа. Тут он крутился с пулей в кишках. Она сказала, что ты приказал ей найти меня. Насчет тебя у меня пока нет никаких указаний. Но, как я уже сказал, когда кто-то шумит по моему адресу, я хочу знать - почему.
\"Это что, волос?\", удивлённо спрашивала Астор.
- Может быть, ты оказал кому-нибудь любезность?
- А что ты имеешь в виду?
\"В точку!\"
- Ну, как \"Ручка\", который кому-то делал одолжение и сошел со своего пьедестала, чтобы умереть.
Тишина была гнетущая. Дел Пеннер просто уставился на меня, не до конца поняв, что я имею в виду.
\"Он такой огромный!\"
- Предупреждаю, Хаммер, не поднимай возни вокруг меня. Я думаю, что тебе платят тысяч пятнадцать в месяц. За десять процентов - скажем, тысяча пятьсот долларов - вы с девчонкой покойники, и никакой грязи на моем маникюре. Ясно?
\"В теле человека всё большое. Особенно если разглядывать в микроскоп\", объяснил я, \"Посмотри на тот, что лежит рядом\".
Я положил обе руки на стол и наклонился к нему.
— Пожалел волк кобылу… Оставил хвост да гриву.
Наступила пауза, прерванная только однажды, когда Коди стал дёргать её за рукав, на что она ответила, \"Хватит, Коди\" и оттолкнула его.
- А сколько стоишь ты, Дел?
И он пошел от меня, помахивая ремнем, накрученным на правую руку, отвесил щедрую затрещину случившемуся навстречу салабону, возвращавшемуся с уборки туалета, и засмеялся чужим, дребезжащим голосом, и вдруг сказал на всю казарму:
\"Что ты увидела?\", задал я вопрос.
— Вот я шнурок. И я до сих пор не могу понять, что я никому ничего не должен.
Он уставился на меня. Потом его глаза вдруг стали очень светлыми.
\"Они не одинаковые\", удивилась она.
И раздался звук, похожий на судорожный всхлип. Слава богу, все спали. Только припозднившийся салабон перепугался насмерть.
- Пойдем, Велда. Ребята отвезут нас домой. Они довезли нас до Манхэттена, и тонкий буркнул:
\"Точно\", кивнул я, \"Первый это твой, а второй – мой\".
Серега все-таки перебрал спирта в тот день.
- Вытряхивайтесь.
Она ещё какое-то время смотрела в микроскоп, потом оторвала взгляд от окуляра, \"Можешь не рассказывать, видно, что разные\".
А мне в голову пошли вереницей мысли, простые и серые, как заборные доски, одна за другой; а ведь я много уже прожил — минимум треть своего, отведенного мне, и все, что было со мной, останется неизменным до самого конца, не забудется — вот это и будет моя жизнь. Ничего другого на этом месте уже не вырастет. Только это и только так. Интересно, странно, страшно.
- Давай оружие.
\"Ну вот, уже лучше\", порадовался я, \"Коди, дай мне свой ботинок\".
Серега уехал в отпуск.
- Это слишком хорошая штучка для такого старого дурака. Я оставляю его как сувенир.
Коди послушно уселся на пол и стянул левый кроссовок. Я взял его и протянул руку, \"Пойдём\". Я помог ему встать и он поскакал за мной на одной ноге до ближайшего стола. Я подсадил его на стул и держа кроссовок таким образом чтобы он видел, сказал, \"Твой кроссовок. Чистый или грязный?\"
Рука у Раскольникова срослась через две недели. Его по-моему, ходили бить два раза, но не получилось, что-то мешало, просто грозили в окно. И прямо из санчасти его перевели в отличную часть другого рода войск — там, говорят дедовщины не было, но за малейшую провинность вся часть бегала кроссы вокруг казармы. Это был рай для салабонов и тюрьма, и каторга для шнурков и дедушек — все короче, наоборот, и выходит, что одно и то же.
Я приставил 32-й к его шее, а Велда перекатилась на сиденье и прицелилась во второго. Он очень быстро достал 45-й.
Он внимательно рассмотрел его, \"Чистый\".
Облизав губы, хотел что-то сказать. Парень впереди молчал.
Мне почему-то хотелось увидеть Раскольникова на прощание, но не пришлось — его увезли втихую, быстро, до завтрака. А только странно — мы ведь с ним ни разу не говорили, кроме той салабонской ночи, самой первой, в туалете, но мне все время казалось, что он постоянно думает про меня и знает, что я думаю про него. Ну вот, подумал я, расстались, отмучился. И слава богу. Но я опять чуть ошибся.
\"Это ты так думаешь\", ухмыльнулся я, \"Смотри!\". Я взял небольшую проволочную щётку и тщательно протёр подошву кроссовка, осторожно соскребая практически невидимые частицы грязи, застрявшие в рифленой подошве прямо в чашку Петри. Положил маленький кусочек этой грязи на стеклянную пластину и поместил в микроскоп. Тут же Астор попыталась первой протиснутся к микроскопу, но Коди прыгнул быстрее, \"Моя очередь!\", твёрдо заявил он, \"Мой ботинок!\". Он оглянулся на меня и я кивнул.
- Слушай, старина...
Он вернулся к нам летом. Я вот только забыл когда — в конце июля или начале августа, вот так где-то. Тогда уже настала для нас жуткая скука — все деды страшно скучают. Ничего внутри уже не остается, кроме тоски по дому. Тоски знаете не обычной такой, не по квартире или друзьям, бабам или магнитотофону. Тоски по другой жизни, и не разберешься то ли это тоска, то ли ненависть к тому, что уже осточертело. И каждый дед в эту пору бесится по-своему.
\"Это его ботинок. Ты сможешь посмотреть после него\", успокоил я Астор. Она явно посчитала это справедливым и отступила на шаг, давая Коди возможность забраться на стул. Я посмотрел в окуляр, сфокусировал его как можно лучше. \"Вот\", удовлетворённо сказал я и отступил, \"Теперь скажи мне что ты видишь, юный джедай\".
- Я так просто не попадаюсь, передай своим. Машина отъехала, а я повернулся к Велде.
Нахмурив брови Коди смотрел в микроскоп несколько минут, пока Астор, пританцовывая от нетерпения, не привлекла наше внимание. Мы оба посмотрели на неё. \"Слишком долго. Теперь моя очередь!\", скулила она.
Коровин вдарился в загулы и пьянки, на гаупвахте его называли уже по имени-отчеству и берегли именные нары. Игоря Петренко под конец службы подстерегла невеселая весть от его бабы-что-то вышло у них не так, и Игорь теперь то зверел, как свежий, намучившийся шнурок, то спал в любую удобную минуту. Я стал врубаться старательно в службу, получил младшего сержанта, дали мне в подчинение отделение. Показатели у моей смены на боевом дежурстве были лучшими в роте. На День авиации я сдал на первый класс. Короче старался, как мог, рвал изо всех сил, чтобы уйти домой раньше всех, в заветной «нулевой» партии на дембель. Это было трудно, в нулевке всегда только три места, причем одно из них изначально закреплено за водителем командира части. Да я еще политинформации читал, навострился выступать на общие темы на комсомольских собраниях и перед субботниками. Замполит вроде меня оценил и пару раз приглашал на деликатные разговоры, когда в роте было пустынно, но я вежливо отказывался с улыбкой — подальше от греха.
- Ты что, случайно?
\"Ещё минутку\", успокоил я её и обернулся к Коди, \"Расскажи, что ты увидел\".
- Просто за семь лет.., хотела проверить... Ты готов или...
Когда моя смена отсыпалась перед ночным дежурством, я забирался в ленкомнату листать ветхие подшивки газет и поглядывал на тротуар, по которому ходила на работу и обратно красивая жена очкастого майора Наташа. Я выдохся немного, и стоять караулить ее на улице уже было лень, но смотрел по-прежнему, в ее походке и величии мощного, сильного тела было что-то обещающее потом — и ведь живет кто-то с такими женщинами, занимается с ними любовью, эх, даже обидно как-то.
Он покачал головой, \"Мусор\".
- Не знаю, что сделать сначала: поцеловать тебя или отшлепать.
А Серега Баринцов бесился меньше всех, он стал совершенно прежним ленивоватым, румяным, потолстел, он был вылитый кот и игрался во все, что хотел: наводил внезапные гонения на салабонов, разыгрывая настоящие трагедии в лицах, дергал без устали шнурков, обвиняя их в несуществующих провинностях и упущениях по службе, облазил все кинотеатры, посетил общагу медичек с Коровиным, после чего я весь вечер смеялся до слез, когда он рассказывал про это дело. Вечерами мы подолгу трепались. Я для компании приглашал со второго яруса салабона Васю Смагина по кличке Членкор. Вася был писарем, печатал про нашу часть заметки в окружной газете и знал массу интересных вещей. И вот как-то в июле или августе Баринцов мне сказал, что привезли обратно Раскольникова. Я как раз вставал с кровати — отсыпался после ночной смены. Намотал полотенце на шею и пошел к канцелярии. И правда: стоит у стеночки совсем белый, печальный Раскольников со свежим синяком под глазом и вещмешком за плечами. На меня только покосился. А напротив него топорщит уже свои грозные усы Петренко и спрашивает ласково и обещающе:
- Лучше поцелуй.
\"Хорошо\", кивнул я, \"Теперь я скажу вам\". Я снова глянул в окуляр и начал, \"Во-первых, шерсть животного, возможно из семейства кошачьих\".
— Ну что, Раскольников… Там лучше было?
- И не проси, скверная девчонка.
\"То есть кот\", подхватила Астор.
- Тогда отшлепай, если это единственный путь к твоему сердцу.
\"Потом видны следы почвы с высоким содержанием азота – скорее всего земля для комнатных растений\", я говорил всё это не поднимая головы от микроскопа, \"Где вы поймали кота? В гараже? Где мама любит копаться в своих растениях?\"
Васька Смагин, ошивавшийся при канцелярии, рассказал мне достоверно, что там приключилось у Раскольникова. Он заболел легкими, и его отправили на месяц в Тамбов — на целый месяц! То ли он там столько лечился, то ли просто отирался, упрашивая главного врача, не знаю. Обратно из госпиталя его проводили одного. На прощание сказали: будешь ехать через Москву — сдай анализы в нашем филиале и пришлешь нам потом результат, мы глянем — здоровый ты или еще нет, может, обратно придется класть. Он анализы в Москве сдал, а результаты должны быть готовы только на следующий день. И он решился ждать, хотелось, наверное, опять в больницу залечь, надеялся. А отпускной у него уже оказался просроченным. И он вместо того чтобы дома отсиживаться, торчал, как столб, на Павелецком вокзале. Там его патруль и замел. Подержали сутки в Алешинских казармах и отфутболили в часть. Отличная часть, испортив себе столь серьезным нарушением всю годовую отчетность и перечеркнув все надежды на успехи в соцсоревновании, совершила увлекательный марш-бросок с полной выкладкой. Актив части от имени благодарной общественности поставил Раскольникову синяк под глазом на память, а командование волевым решением избавилось от паршивой овцы — вернуло его нам.
Ресторан Тедди был далеко за городом. С первого взгляда он не внушал вам доверия, но обслуживали там превосходно. Цинтия и Адаме помахали мне и Велде, мы подошли и уселись за их столик. Прежде чем мы раскрыли рты, Адаме заказал нам по бифштексу и стакану красного, а потом буркнул:
\"Да\", коротко ответил Коди.
После обеда мы зашли в чайную посидеть. Тут к Петренко подкралась делегация шнурков: Ланг, Джикия, Вашакидзе, Коробчик.
- Ужинать или за новостями?
\"Ага, так я и думал\", я снова посмотрел в микроскоп, \"Ух ты, поглядите-ка! Синтетическое волокно, с чьего-то ковра. Синее\". Тут я глянул на Коди и приподнял одну бровь, \"Какого цвета ковёр у тебя в комнате, Коди?\"
— Игорь, — осторожно начал Ланг. — Пусть Раскольников пашет. Он же на нас стучал, как щука. Своих закладывал. Он всю жизнь где полегче искал — пусть хоть сейчас узнает, какая служба есть.
- За тем и за другим.
Его глаза округлились, \"Синий\".
— А мне это как-то так… — просто сказал Петренко. — Пусть пашет. Лишь бы мне через это дембель не обломили.
- Понимаешь, тут устроили целые раскопки. Добрались до меня, и я тоже заинтересовался. А тут вдруг всплыли какие-то пикантные штучки.
\"Да, так вот. Если бы я захотел, я бы сравнил его с образцом из твоей комнаты. И ты готов! Я смог бы доказать что это ты был с котом\", я снова глянул в окуляр, \"О боже, кто-то недавно ел пиццу – ага, и ещё вижу маленький кусок жареной кукурузы. Помнишь кино на прошлой неделе?\"
Игорь очень волновался за свой дембель — он тоже метил в «нулевую» партию и мечтал получить «старшину» по дембелю.
- Когда это может пойти в печать?
\"Декстер, я хочу посмотреть! Уже моя очередь!\", ныла Астор.
— Так, ну а ты что надулся, Олежа? — спросил меня Игорь, неприятно сморщившись. — Не нравится? Но ведь он и правда все время пахать не хотел. Все как-то по-другому хотел, а? И шнурье все равно бы его достало, как бы я им ни сказал…
- Когда я все это разберу. Дисою не сиделось.
\"Ладно\", я устроил её на стуле рядом с Коди, и она смогла посмотреть в микроскоп.
— Бичи, давайте еще пепси возьмем, — улыбнулся примирительно Серега Баринцов. — Помянем душу ефрейтора Раскольникова.
- Ну и ну, Майкл! На ней больше грязи, чем на одежде угольщика. Это просто шлюха. А знаешь, кто нам все это выдал?
\"Я не вижу попкорна\", тут же сказала она.
- Цинтия?
Я быстро потом успокоился. Сильно бить Раскольникова не стали. Шнурки придумали хитрее — Раскольникова припахивали салабоны. Им говорили так: «Иди попроси Раскольникова помыть туалет. Не пойдет — сам будешь мыть и по лбу получишь». Это было зверски смешно, когда весь испуганный и затюканный салабон Курицын подходил тихонько к дедушке Раскольникову и начинал лепетать: «Там в туалете… Может, поможешь, а? Помоги…» Раскольников сильно краснел, пытался отвернуться и что-то делать: разбирать свою тумбочку под строгими взорами наблюдавших это дело шнурков, бормотал, что уже сегодня помогал и не может именно сейчас, а Курицын тупо ныл: «Помоги, а?» И так долго, шнурки уже начинали что-то шипеть, и Раскольников, сгорбившись, шел, а за ним, еще больше сгорбившись, крался салабон Курицын, озираясь по сторонам, — ничего ему за это не будет, еще не кончилась эта странная затея дедов и шнурья?
\"Круглая коричневая штучка в верхнем углу\", подсказал я, и она минуту молча смотрела в микроскоп, затем подняла на меня глаза.
- Заткнись! Мы нашли тех девушек, которые с ней работали, но они уже ни на что не годятся, кроме дома для престарелых. Она, конечно, участвовала в шоу, но для нее это не было источником хлеба насущного. Салли была высокооплачиваемая шлюха. Она крутилась с сильными мира сего, потом влюбилась и снюхалась с фарцовщиками.
Это был настоящий спектакль. И салабоны потихоньку смелели. Говорили мне, что даже стукнул кто-то из них нашего ефрейтора — и на это деды смотрели сквозь пальцы.
\"Ты не можешь всё это знать\", не поверила она, \"Столько не узнаешь глядя в микроскоп!\"
Велда смотрела на меня, потрясенная.
Историй смешных с ним приключалось полно. Вот однажды Раскольникова старшина положил спать на свободное место Вашакидзе — у Раскольникова постоянного места не было. Ночью из рейса приехал друган и дразнитель нашего каптера Вашакидзе — кардан Коробчик — и первым делом отправился будить своего товарища. Раскольников всегда спал, укрываясь с головой, скорчившись как-то набок, будто пытаясь пропасть в этой кровати.
- Если она была в воровской шайке, то как она сумела выйти замуж за Торренса, который так порядочен? Это не правдоподобно.
С удовольствием признаю, что я немного рисовался, но в конце концов, я это затеял с определённой целью, так что я был готов. Я сгрёб подготовленные заранее три блокнота и разложил на столе. \"Могу. И намного больше. Смотрите\". Я открыл страницу на которой были фотографии типов шерсти различных животных, тщательно отобранных, чтобы показать большое разнообразие. \"Вот кошачий волос. Совершенно отличается от козлиного, видите?\", я перевернул страницу, \"И волокна ковра. Ничего общего с тканью рубашки или вот с этой тряпкой для мытья\".