Алистер Маклин
Черный крестоносец
Пролог
Маленький, насквозь пропыленный человечек в маленькой, насквозь пропыленной комнатенке. Таким я его всегда себе представлял: всего-то навсего маленький пропыленный человечек в маленькой пропыленной комнатенке.
Ни одна уборщица ни разу не удостоилась разрешения войти в этот кабинет, прокопченные, плотно занавешенные окна которого смотрели на Бэрдкейдж-Уолк. И, кстати сказать, вообще никому, не только уборщице, ни разу не удалось попасть вовнутрь в отсутствие самого полковника Рейна.
И никому не пришло бы в голову заподозрить, будто у полковника аллергия на пыль.
Пыль лежала повсюду — на полированных дубовых паркетинах, кое-где высовывавшихся из-под ковра. Она покрывала шкафы, бюро, радиаторы парового отопления. Она обозначила грязные полосы на поверхности старенького двухтумбового письменного стола. Свободные от пыли участки свидетельствовали: совсем недавно на этом месте находилась книга или папка, в сторонку ее убрали буквально пару минут назад. Пылинки деловито плясали в косом солнечном луче, пробившемся в щелочку между двумя половинками занавеса. И трудно сказать, световой ли эффект это был или жизненная правда, так или иначе, редкие, зачесанные назад волосы человека за письменным столом казались подернутыми пылевой паупщой. И не требовалось чрезмерного воображения, чтоб различить почерк искусного гравера в морщинах впалых щек или контурах высокого покатого лба. А потом вдруг вы замечали глаза под тяжелыми веками — и тотчас забывали про пыль. Эти глаза посверкивали твердым, уверенным блеском драгоценного минерала. Обдавали синевой чистейшего гренландского ледника, хотя были попрохладней.
Он принял меня стоя, пожал мне руку холодной костлявой рукой, чем-то похожей на грабли, жестом предложил стул — прямо напротив светлой фанерной панели, ограждавшей спереди стол красного дерева. Потом сел, прямой, словно аршин проглотил. Сцепленные руки положил перед собой, на пыльный стол.
— С возвращением домой, Бентолл. — Голос соответствовал глазам; чудилось: вот-вот послышится треск ломающегося льда. Быстро обернулся. — Ну как, приятное было путешествие?
— Увы, нет, сэр. Текстильный магнат, которого сняли с самолета в Анкаре, чтоб отправить меня, негодует. С минуты на минуту жду визита его адвокатов. Авиакомпанию, того и гляди, лишат права обслуживать европейские линии. Пассажиры проклинают меня, а стюардессы — как не смотрели на меня в полете, так и сейчас не хотят смотреть. А в остальном поездка, можно считать, удалась.
— Подобные истории случаются, — заметил он рассудительно. Над поджатыми губами, чуть левее, слабый тик тронул щеку. Обладая богатым воображение.м, сей мимический казус можно было принять за улыбку. С другой стороны, подобная гипотеза могла оказаться безосновательной. За те двадцать пять лет, кои полковник отдал проблемам Дальнего Востока, тыча свой нос в чужие дела, мускулатура его щек, думаю, атрофировалась.
— Выспался?
Я покачал головой:
— Глаз не сомкнул.
Жаль. — Впрочем, свое отчаяние по данному поводу он скрыл вполне успешно, не без деликатности прокашлявшись.
— Боюсь, тебя снова ждет дорога, Бентолл. Отправление — нынешним же вечером. В одиннадцать из лондонского аэропорта.
Я помолчал пару секунд, давая ему понять: не все, что мне хочется высказать вслух, его уши стерпят. Потом, подчиняясь необходимости, пожал плечами:
— Опять Иран?
— Если в дело ограничивалось переводом из Турции в Иран, я не стал бы будить гнев текстильного магната, приглашая тебя в Лондон, чтоб именно здесь одарить новым назначением. — Снова подобие тика тронуло уголок поджатого рта. — Значительно дальше, Бентолл, — Сидней, Австралия.
По-моему, территория тобой еще не обжитая.
— Австралия?! — Сам того не сознавая, я вскочил на ноги. — Австралия!
Послушайте, сэр, вы, видно, не получили на прошлой неделе мою телеграмму? Восьмимесячный труд почти завершен. Осталось пришить последнюю пуговицу. Неделя, самое большее две — и я бы...
— Садись! — Этот тон, да еще в сочетании со взглядом! Словно ведром ледяной воды окатил меня полковник. Задумчиво всмотрелся в меня, после чего несколько утеплил свой голос, оставив его на градусе замерзания. — Твоя озабоченность понятна, но излишня. Хочу надеяться, в твоих же интересах, что, недооценивая своих нанимателей, ты вместе с тем трезво оцениваешь противника. Ты превосходно справился с заданием, Бентолл.
Уверен, что любой правительственный департамент, менее взыскательный, чем наш, и не столь преуспевающий, давно представил бы тебя к ордену.
Так или иначе, осознай: свое дело ты сделал. И я не допущу, чтоб мои разведчики принимали на себя чуждую им миссию практиков-исполнителей.
— Простите, сэр, — начал я нерешительно, — у меня нет спецодежды...
— Развивая твою же метафору, последнюю пуговицу со дня на день застегнут. — Казалось, он меня не слышит. — Утечка информации, катастрофическая утечка информации о Гепвортской топливной лаборатории практически перекрыта. Полностью и навсегда. — Он посмотрел на электрические часы, украшавшие стену. — Итак, у тебя еще четыре часа. А завершенное дело мы спишем в архив — и пусть члены кабинета почивают спокойно.
Он помолчал, расцепил руки, уперся локтями в стол и уставился на меня сквозь сведенные в конус пальцы.
— Во всяком случае, у них появилась сегодня такая возможность. — Он втянул воздух каким-то укороченным вздохом. — Впрочем, в наши беспокойные дни поводов для министерской бессонницы тьма-тьмущая. Ты это прекрасно знаешь... Честно говоря, на тебе свет клином не сошелся. Есть и другие ребята. Но, во-первых, дело требует исключительно высокой квалификации. Ты ею обладаешь. А во-вторых, у меня появилось неясное — пока еще неясное — предчувствие, что между сегодняшней проблемой и вчерашней существует связь. — Он разъял пальцы, потянулся к розовой полиэтиленовой папке и щелчком отправил ее мне. — Будь любезен, прочти.
Подавив желание отмахнуться от облака пыли, я принял папку. Внутри обнаружил с полдюжины газетных вырезок.
Вырезки (все как одна) из колонки объявлений «Дейли телеграф». На каждой вырезке сверху красным карандашом проставлена дата. И каждая вырезка, наряду с прочими объявлениями, содержит одно, обведенное все тем же красным карандашом.
Обычные объявления, заурядные. Реклама австралийских и новозеландских фирм — инженерных, исследовательских, индустриальных — химического профиля. Все адресованы высококвалифицированным специалистам в области современной технологии. Мне и прежде попадались подобные объявления, зазывавшие ученую публику то туда, то сюда, на самый край света.
Эксперты по аэродинамике, микроминиатюризации, сверхзвуковым скоростям, электронике, радарам и передовым энергетическим «ноу-хау» пользуются в наши дни повышенным спросом.
Объявления, обведенные красным карандашом, кое-чем отличаются от прочих. Например, общим происхождением. В этом, разумеется, трудно усмотреть аномалию. Удивляет другое — предлагаемые должности, как правило, высшие административные должности, коим, по моему скромному мнению, сопутствуют астрономические оклады. Я присвистнул и перевел взгляд на полковника Рейна. Увы, его синеватые, со льдинкой глаза созерцали в этот момент пятнышко на потолке. А мысли блуждали за тысячу миль отсюда. Еще раз обозрев вырезки, я вернул их в папку, а папку послал по диагонали через стол ее владельцу. Причем, не в пример полковнику, нарушил устоявшуюся симметрию пылевого узора.
— Восемь объявлений, — суховато констатировал полковник. — В каждом около сотни слов. Но, уверен, тебе не составит труда воспроизвести каждое слово. Так ведь, Бентолл?
— Полагаю, что так.
— Счастливый талант, — проворчал он. — Завидую... Итак, твои комментарии?
— Ну, допустим, вон то ловкое воззвание к специалистам по аэродинамике. Конкретно названы цифры желательных результатов. Честно говоря, из обычных моторов такого не выжать, если не считать реактивных.
Полагаю, речь идет о знатоках твердого топлива, каковых можно перечесть по пальцам. Сколько-то — на ведущих авиапредприятиях, еше сколько-то — на университетских кафедрах, остальные — в Гепвортском исследовательском центре.
— И здесь-то как раз связь с твоим предыдущим заданием, — отметил он.
— Конечно, это всего лишь гипотеза, скорее ошибочная, нежели достоверная; о, этот соблазн видеть в каждой соломинке частицу своего стога... — Кончиком мизинца он внес новые подробности в пьшевой чертеж на поверхности стола. — Что еще?
— Все объявления — из одного источника, — продолжал я. — Новая Зеландия или Восточное побережье Австралии. Все — срочные. Все гарантируют отличное меблированное жилье, передаваемое в собственность удачливому претенденту. Заработок втрое превышает максимальные нормы.
Видно, там требуются самые лучшие головы. И в числе необходимых параметров — жена и отсутствие детей.
— Не поражает тебя этот странный набор требований? — отвлеченно спросил полковник Рейн.
— Нет, сэр. Зарубежные фирмы часто предпочитают женатых. Залетным птицам неуютно на чужбине, того и гляди, уложат вещички — и на первом же пароходе назад. А жены снимают опасность столь крутого поворота.
Наниматели выплачивают денежки малыми порциями, за неделю или, пускай, за месяц денег на обратную дорогу для целой семьи не наберешь.
— О семьях там нет речи, — возразил полковник. — Только о женах.
— Боятся, как бы топот детских ножек не разлучил с наукой эти высокооплачиваемые мозги. — Я пожал плечами. — А может, у них с квартирами плохо. Сказано не так уж внятно: «Дети жильем не обеспечиваются».
— Не чудится ли тебе за всем этим угроза?
— По первому впечатлению, нет. При моем высоком к вам уважении, сэр, недоумеваю: что вас тут насторожило? Дюжины башковитых мужиков слоняются по белу свету в погоне за иноземными благами. Поделитесь со мной фактами, которые наверняка утаиваете, и я могу переменить точку зрения.
Снова тик тронул левый угол рта. Распустился, совсем распустился сегодня полковник Рейн. Он выудил из кармана трубку и принялся ее прочищать лезвием перочинного ножика. Потом, не поднимая головы, сказал:
— Имеется еще одно совпадение, коего я пока не упомянул: все ученые, устроившиеся на эту работу, а также их жены — исчезли. Бесследно.
С этими словами он исподлобья бросил свой арктический взор, оценивая мою реакцию. Я не люблю играть в кошки-мышки. Одарив его немигающим взглядом деревянного индейского идола, я спросил:
— До выезда, в пути или после прибытия?
— Мне представляется, Бентолл, что ты — самый подходящий для такого задания человек, — заметил он вне всякой логической связи с моим вопросом и сразу же вернулся к нему. — Из Англии выехали все как один.
Четверо исчезли, как представляется, по дороге в Австралию. По сведениям тамошних иммиграционных служб — австралийской и новозеландской, — один добрался до Веллингтона, трое других — до Сиднея. Более властям не известно ничего. Прибыли. Пропали. И дело с концом.
— Какие у вас соображения на сей счет?
— Абсолютно никаких. Возможны различные версии. Но не в моих правилах гадать на кофейной гуще, Бентолл. Единственное, что не вызывает сомнений и соответственно вызывает суматоху в высших сферах: хотя эти люди работали в промышленности, они обладают уникальными познаниями, применимыми в военных целях.
— А искали их хорошо, сэр?
— Сам представляешь! Уверен, полиция в — этих, как их? — странах-антиподах сбилась с ног. Но такая работа не для полиции.
Он откинулся на спинку кресла и, посылая в прокуренный воздух новые клубы дыма от низкопробных сигарет, выжидательно посмотрел на меня. Я чувствовал усталость, раздражение, и мне не понравилось, какой оборот приняла наша беседа. Посвящает меня в интеллектуалы? Проверим!
— Какую роль вы мне отводите? Физика-ядерщика? Он погладил подлокотник кресла.
— Роль человека, которому я завещаю это кресло, сынок. Со временем оно будет твоим. — Айсбергам непросто дается светское обращение. Но иногда все-таки дается. — Не буду вводить тебя в заблуждение, Бентолл.
Твоя задача в общих чертах совпадает с той, какую мы возложили на тебя в Гепворте, обратив внимание, сколь удачно сочетаются в одном индивиде академические таланты суникальными способностями иного, неакадемического свойства. Ты примешь на себя функции специалиста по твердому топливу. Прочти вот это. Девятое объявление. Появилось пару недель назад в «Телеграф».
Я и не прикоснулся к вырезке. Даже не поглядел на нее.
— Вторая апелляция к специалисту по горючим материалам, — сказал я. — А кто отозвался на первую? Я могу знать его.
— Имеет ли значение? — Голос его звучал потише.
— Еще какое! — откликнулся я в тон ему. — Предположим, они — кем бы они ни оказались — напоролись на слабака. Ну, на такого, кто пускает пузыри на мелком месте. Тогда их волнения понятны. А если им достался профессионал высокого класса, а они все равно трубят тревогу, значит, произошло нечто из ряда вон выходящее.
— Доктор Чарлз Фейрфилд.
— Фейрфилд? Мой бывший шеф? Вторая фигура в Гепворте?
— Он самый!
На сей раз я среагировал не сразу. Я хорошо знал Фейрфилда — блистательного профессионала химика и высокоодаренного любителя археолога. Ситуация нравилась мне все меньше и меньше, о чем полковника Рейна могло бы оповестить выражение моего лица. Но он изучал потолок так озабоченно, словно ждал, что на него вот-вот обвалится штукатурка.
— И вы хотите, чтобы я... — начал я очередной вопрос.
— Именно этого я и хочу! — оборвал он меня. Голос его стал таким усталым, что нельзя было не посочувствовать этому человеку, обремененному непосильной ддя простого смертного ношей. — Я не приказываю, сынок. Я прошу. — Глаза его по-прежнему были устремлены в потолок.
Я потянулся за вырезкой, всмотрелся в объявление, обведенное красным грифелем. Это была почти дословная копия тех, предыдущих. Почти, да не совсем.
— Наши приятели требуют немедленного ответа, причем телеграфного, — произнес я с расстановкой. — Они явно спешат. Дали вы им телеграмму?
— От твоего имени и с твоим обратным адресом. Надеюсь, простишь мне эту вольность, — пробурчал он суховато.
Алистер Маклин
— Строительная компания Аллисона и Холдена в Сиднее? — продолжал я. — Это, разумеется, почтенная, реально существующая фирма?
— Разумеется. Мы навели справки. Добавлю: имя в объявлении соответствует имени их кадровика, а письмо о твоем назначении — оно прибыло авиапочтой четыре дня назад — отпечатано на бланке фирмы и подписано тем же менеджером-кадровиком. Но, как установлено, сей автограф — поддельный.
Страх — это ключ
— Что еще вам известно, сэр?
— Ничего более, Ты уж извини. Ровно ничего. Бог свидетель, рад бы отпустить тебе максимум стартовых данных. Увы...
Установилась недолгая пауза. Потом я резким движением сунул вырезку ему под нос.
Пролог
— Неужто вы проморгали такую очевидную деталь: холостяки им вовсе не нужны?
— Я никогда не упускаю очевидного, — отрезал он. Я вытаращился на него.
3 мая 1958 года.
— Вы никогда не... — Тут я замолчал и продолжил после небольшой иронической паузы:
Если деревянную будку — десять на шесть футов, установленную на четырехколесном трейлере, можно назвать офисом, то тогда я сидел в своем офисе. Сидел уже четыре часа — наушники начали причинять боль; темнота наползала с болот и моря. Но если мне суждено сидеть здесь всю ночь, то я буду сидеть, потому что эти наушники — самая важная вещь в мире, только они теперь связывали меня с остальным миром.
— Стало быть, свадебные приготовления закончены, и невеста ждет в церкви жениха?
Питер должен был оказаться в пределах досягаемости радиостанции уже три часа назад. Это был длинный рейс на север от Барранкильи, но мы летали по этому маршруту уже много раз, да и наши три самолета «ДиСи» были хотя и старыми, но превосходными машинами. Пит — хороший пилот, Барри — отличный штурман, прогноз обещал хорошую погоду в западной части Карибского бассейна, а сезон ураганов еще не наступил.
— Я пошел дальше. — Опять на шеке заиграл тик. Он полез в ящик, вытащил оттуда кожаные корочки формата четыре на девять и протянул мне.
— Обращайся с этим бережно, Бентолл. Твое брачное свидетельство.
Я не мог понять, почему они не вышли на связь еще несколько часов назад, ведь они должны были уже пролететь неподалеку от меня, следуя на север к Тампа — месту своего назначения. Могли ли они нарушить мои инструкции и вместо того, чтобы сделать большой крюк и пролететь над Юкатанским проливом, следовать напрямую через Кубу? Маловероятно, а учитывая, какой груз у них на борту, — просто невозможно. Когда речь шла о каком-либо, пусть даже малейшем риске. Пит проявлял большую осторожность и предусмотрительность, чем я. Однако любые неприятности могли случиться в эти дни с самолетами над охваченной войной Кубой.
Процедура совершена в Кэкстон-Холле десять недель назад. Можешь посмотреть на свет, попробовать на зуб. Хотя в этом нет нужды. Документы в полном порядке.
В углу моего офиса на колесах тихо играло радио. Оно было настроено на какую-то станцию, передававшую программы на английском языке, и уже второй раз за этот вечер какой-то гитарист пел нежно в стиле «кантри» о смерти то ли матери, то ли жены, то ли любимой — я так и не понял, кто же умер. «Моя красная роза стала белой» — так называлась эта песня. Красное жизнь, белое — смерть. Красное и белое — цвета трех самолетов нашей «Транскарибской чартерной службы». Я обрадовался, когда песня закончилась.
— И не сомневаюсь, — процедил я сквозь зубы. — Если в еще с формальностями возникли затруднения, это была бы полная катастрофа.
В офисе было мало мебели: стол, два стула, картотечный шкафчик и большой передатчик, от которого через отверстие в двери змеился по траве и грязи через самолетную стоянку к главным зданиям терминала тяжелый кабель питания. Было еще зеркало — Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда побывала в моем офисе, а у меня так и не дошли руки снять его.
— А теперь, — оживляясь, проговорил он, — ты, думаю, не прочь познакомиться со своей женой. — Он поднял трубку и сказал:
Я глянул в зеркало, и напрасно: черные волосы, черные брови, синие глаза, а лицо — бледное, усталое и очень встревоженное. Как будто я этого не знал!
— Попросите, пожалуйста, войти миссис Бентолл.
Я отвернулся и посмотрел в окно, но лучше от этого не стало.
Единственное преимущество — больше не мог видеть себя. Я вообще ничего не мог видеть. Даже в отличную погоду через это окно было видно лишь десять миль пустынных болот, протянувшихся от аэропорта Стенли-Филд до Белиза. Но теперь, когда в Гондурасе с сегодняшнего утра начался сезон дождей, струи воды, непрерывно стекавшие по стеклу, и рваные, низко и быстро летящие тучи, обрушившие проливной дождь на иссушенную, а теперь парившую землю, превратили мир за окном в серое и туманное ничто. Я послал в эфир наш позывной, но результат был таким же, как и за последние несколько сот раз, — тишина. Я изменил диапазон частот для проверки приема, услышал быстро сменявшие друг друга голоса, помехи, пение, музыку и снова настроился на нашу частоту.
Трубка его погасла, и вновь он принялся за упражнения с перочинным ножиком, изучая недочищенный чубук. Мне нечего было изучать, а потому глаза мои блуждали от безделья по комнате, пока не зацепились за светлую панель в темной отделке письменного стола. С этой панелью связана целая история. Месяцев девять тому назад, может, чуть меньше, но уже после того, как погиб в авиакатастрофе предшественник полковника Рейна, на моем стуле сидел другой человек из команды Рейна. Рейн не знал о нем главного: этого агента в Центральной Европе раскрыли и перевербовали, обратив в двойника. Первое задание, возложенное на перебежчика, было возмутительно циничным: убрать Рейна. Устранение полковника Рейна (кстати, настоящее его имя засекречено) — шефа контрразведки, хранителя великих тайн — нанесло бы спецслужбам невосполнимый урон,.. Полковник ничего не подозревал, пока агент не вытащил пистолет. Агент тоже многого не ведал, как, впрочем, и другие до той поры. А именно, что к креслу полковника Рейна приторочен снизу люгер с глушителем и взведенным курком, приводимый в действие при помощи пружинного устройства. А все-таки новую панель можно было подобрать с большим тщанием и вкусом.
Естественно, в том случае у полковника Рейна не было выбора. Но, даже имея альтернативу — допустим, возможность обезоружить противника, — он почти наверняка пристрелил бы его. Столь беспощадных субъектов мне еще не доводилось встречать. Не просто жестоких — беспощадных. Цель для него всегда оправдывает средства. И если цель достаточно весома, он готов на любые жертвы. Вот почему он сидит в этом кресле. Но когда беспощадность превращается в бесчеловечность, тут я категорически против.
— Вы что — всерьез намерены послать со мной эту женщину? — спросил я.
— Не то что намерен послать, — ответил он, заглядывая в трубку с любопытством геолога, изучающего кратер потухшего вулкана. — Посылаю.
Это был самый важный рейс, который когда-либо выполняла наша чартерная служба, а я был вынужден сидеть здесь в бесконечном ожидании запасного карбюратора. И наш красно-белый «ДиСи», стоявший в ста пятидесяти футах от меня, был столь же полезен мне, как солнцезащитные очки в дождливую погоду.
Это решено.
У меня вмиг поднялось давление.
Они вылетели из Барранкильи — в этом я был уверен. Первое сообщение я получил три дня назад, когда приехал сюда, и в шифрованной телеграмме не содержалось и намека на возможные неприятности. Все держалось в большой тайне, и лишь трое постоянных гражданских служащих знали кое-что об операции. «Ллойд» согласился на риск, даже несмотря на очень высокую страховку. Даже переданные по радио новости о вчерашней попытке государственного переворота продиктаторскими элементами, которые хотели предотвратить избрание либерала Льераса, не очень беспокоили меня: хотя вылеты всех военных самолетов и самолетов внутренних авиалиний были запрещены, на самолеты иностранных авиакомпаний это не распространялось.
— Вы не можете не понимать: участь доктора Фейрфилда наверняка разделила его жена. И, несмотря на это...
Он положил на стол трубку, положил перочинный ножик, удостоив меня взглядом, который казался ему, надо думать, насмешливым, а мне — угрожающим. Как пара надвигающихся стилетов.
Колумбийцы, находившиеся в тяжелом экономическом положении, не могли позволить себе обидеть даже беднейшего иностранца, а мы как раз подпадали под эту категорию.
— Сомневаешься в мудрости моих решений, Бентолл?
Но я все же решил не рисковать: телеграммой попросил Пита прихватить Элизабет и Джона с собой. Если завтра, 4 мая, к власти придут не те, кто надо, и пронюхают про наши дела, то «Транскарибскую чартерную службу» будут ждать неприятности. И очень скоро. Кроме того, невероятное вознаграждение, которое нам предложили за этот один рейс в Тампа...
— Сомневаюсь в необходимости отправлять женщину на задание, откуда ей не вернуться. — Голос мой преисполнен негодования, даже гнева. Я не в силах скрыть свои чувства. — И сомневаюсь в пользе совместных рейдов. Вы ведь знаете, полковник Рейн, что я — кустарь-одиночка. Давайте рассмотрим такой вариант: сославшись на болезнь жены, еду один. Сами подумайте, на кой черт сажать себе на шею бабу в такой передряге? А, сэр?
В наушниках раздалось потрескивание, перебиваемое помехами, слабое, но на нашей частоте. Как будто кто-то пытался настроиться на волну. Я нащупал регулятор громкости, вывернул его на максимум, точно подстроился по частоте и замер, прислушиваясь. Ничего! Никаких голосов, никаких переданных азбукой Морзе позывных. Тишина. Я сдвинул один наушник и взял сигарету.
— Сотрудничество с этой конкретной дамой, — сухо заметил Рейн, — большинство мужчин сочло бы за величайшую привилегию. Не переживай. Ее участие в этой операции необходимо. А юная леди добровольно идет на риск. Добавлю: она умна, изобретательна, искушена в нашем ремесле, да она тебе сто очков вперед даст, Бентолл. Вполне возможно, не тебе с ней надо будет возиться, а совсем наоборот. А уж за себя она сама постоит. У нее оружие, без него она ни шагу. Уверен, что тебе...
Радио все еще продолжало играть. Уже третий раз за вечер кто-то пел о красной розе, превратившейся в белую.
Он осекся. Отворилась боковая дверь, пропуская в комнату девушку.
Терпение мое лопнуло. Я сорвал наушники, подскочил к приемнику и выключил его с такой силой, что чуть не сломал ручку. Затем достал из-под стола бутылку, налил виски и снова надел наушники.
Сказать просто «вошла девушка»? Воистину ложь! Простые слова в этом случае бессильны. Девушка не вошла, она вплыла с грацией прирожденной балерины. На ней было легкое гофрированное шерстяное платье серого цвета, облегавшее каждый изгиб ее фигуры как бы даже с гордостью: не каждому платью выпадает честь соприкасаться с таким телом. Талию охватывал темно-серый пояс, по окраске перекликавшийся с теннисными туфлями и сумочкой из крокодиловой кожи. В сумочке, вероятно, и находился пистолет, под таким платьем ведь и рогатку не спрячешь...
— CQR вызывает CQS, CQR вызывает CQS. Как слышите? Как слышите?
Гладкие светлые волосы, откинутые назад. Темные брови, длинные ресницы, глаза газели, чистая атласная кожа, тронутая легким загаром. Вот и весь портрет.
Прием.
Виски выплеснулось на стол, а стакан упал на пол и со звоном разбился — я схватился за переключатель передатчика и микрофон.
Я знал, откуда этот загар. Знал я и кто она. Последние шесть месяцев мы с ней выполняли одно задание. Но она работала в Греции, и видел я ее всего два раза — в Афинах. Да и вообще встречал в четвертый раз. Да, я знал ее. А о ней знал всего ничего. Что зовут ее Мэри Гопман. Что родилась она в Бельгии, но почти совсем там не жила, потому что ее отец, крупный авиационный инженер, после падения Франции увез дочь и жену с материка. Вскоре родители погибли под немецкими бомбами. Сирота в чужой стране быстро стала самостоятельной. Так мне, во всяком случае, показалось.
— Я CQS, я CQS! — закричал я. — Пит, это ты? Пит, прием!
Я отодвинул кресло, встал.
— Я. Следуем по курсу, по графику. Извини за задержку. Слышно было плохо, но даже металлический отзвук мембраны наушника не помешал мне почувствовать напряжение и раздраженность в голосе Пита.
Полковник Рейн жестом руки представил нас друг другу, а потом озвучил этот жест:
— Я сижу здесь уже черт знает сколько! — ответил я раздраженно и в то же время с облегчением. — Что-нибудь не так. Пит?
— Мистер и... гм... миссис Бентолл. Вы знакомы, не правда ли?
— Все пошло не так! Какой-то шутник знал, что у нас на борту, или мы ему просто не понравились. Он заложил за радиостанцией пиропатрон.
— Да, сэр. — Он прекрасно знал, где и когда мы встречались. Мэри Гопман протянула мне крепкую прохладную ручку, удостоив отстраненно-оценивающим взглядом. Не исключено, что перспектива работать со мной отвечала ее амбициям, но свой энтузиазм, коли таковой наметился, она умело скрыла. Я еще в Афинах с раздражением приметил ореол самонадеянности, окружающий ее чело. Но заговорил о другом:
— Рад видеть вас, мисс Гопман. Предпочел бы, правда, видеть вас в другом месте.
Детонатор сработал, но заряд — тринитротолуол или что там было — не взорвался. Радиостанция чуть било не вышла из строя. К счастью, у Барри с собой целый ящик запасных частей, он только что закончил ремонт.
Сознаете, на что отважились?
Лицо мое покрылось потом, руки дрожали. Когда я снова заговорил, задрожал и мой голос:
Она осмотрела меня с ног до головы большими, широко открытыми, словно у газели, глазами, подняла брови. На губах ее заиграла легкая усмешка.
— Ты хочешь сказать, что кто-то заложил бомбу?
Она обернулась к полковнику.
Кто-то пытался взорвать самолет?
— По-видимому, мистер Бентолл строил здесь из себя рыцаря при прекрасной даме? — спросила она лукаво.
— Вот именно.
— Кто-нибудь пострадал? — Я со страхом ждал ответа.
— Расслабься, братишка. Только радиостанция.
— Пожалуй, да... Вы очень точно оценили ситуацию, — признал полковник. — Кстати, прошу вас, прекратите эти диалоги по раз и навсегда выработанной схеме: мистер Бентолл — мисс Гопман. Диалоги, не характерные для молодоженов. — С этими словами он пропустил сквозь трубку проволочку, удовлетворенно кивнул, когда проволочка вынырнула из ее отверстия черней, чем щетка лондонского трубочиста, и заключил почти мечтательно:
— Слава богу! Будем надеяться, что неприятности на этом закончились.
— Джон и Мэри Бентолл! По-моему, превосходно звучит!
— Не о чем волноваться. К тому же, у нас теперь есть «сторожевой пес»
— Ведь правда же? — с любопытством подхватила девушка и, повернувшись ко мне, заулыбалась. — Тронута вашей заботой. Вы очень добры ко мне. — После паузы она добавила:
— последние тридцать минут с нами летит самолет армейской авиации США. Из Барранкильи, должно быть, вызвали по радио эскорт, чтобы встретить нас, невесело хохотнул Питер. — Ты же знаешь, как американцы заинтересованы в нашем грузе.
— Джон.
— Что за самолет? — удивился я, зная, что лишь очень хороший летчик мог пролететь двести-триста миль в глубь Мексиканского залива и найти самолет, не используя при этом радиопеленгатор. — Вас предупредили о нем?
Я не ударил ее только потому, что не склонен прибегать к методам пещерного человека. Но его чувства ощутил в этот момент в полной мере.
Отблагодарив ее улыбкой, холодной и загадочной, я отвернулся.
— Нет, но не беспокойся, он действительно свой, все в порядке. Мы только что разговаривали с ним. Знает все о нас и нашем грузе. У него старый «Мустанг» с подвесными топливными баками. Реактивный истребитель не смог бы так долго сопровождать нас.
— Одежда, сэр! — напомнил я Рейну. — Мне надо экипироваться. Там сейчас лето в полном разгаре.
— Понимаю... — очевидно, я, как всегда, волновался по пустякам. Курс?
— У себя дома, Бентолл, ты обнаружишь пару новеньких чемоданов, до отказа набитых вещами, которые удовлетворят самого взыскательного потребителя.
— Точно 040.
— А как насчет билетов?
— Местоположение? Питер ответил, но я не разобрал — помехи усиливались.
— Вот они! — Он послал мне через стол конверт. — Четыре дня назад нам доставила их фирма Кука. Оплачены чеком. От имени некоего Тобиаса Смита, никому не известного, но весьма состоятельного, судя по банковскому счету. Летите вы не на восток, как подсказывает тривиальная логика, а на запад: через Нью-Йорк, Сан-Франциско, Гавайские острова и острова Фиджи.
— Повтори, пожалуйста.
Как водится: кто платит, тот и заказывает музыку.
— Барри сейчас пытается выяснить это. Он был слишком занят ремонтом радиостанции... Подожди две минуты.
— Что с паспортами?
— Дай мне поговорить с Элизабет.
— Оба в чемоданах. — Легкий тик снова прогулялся по щеке. — На сей раз все чисто, без подтасовок. Твой паспорт оформлен на твое имя.
— Пожалуйста. И в наушниках послышался голос, который значил для меня больше всего в этом мире:
Суровая необходимость. Тебя ведь прошерстят вдоль и поперек вместе со всей твоей биографией. Университет, дальнейшая карьера и прочее. Прорехи тщательно заштопаны. Ни одному хмырю не дознаться, что год назад ты покинул Гепворт. А еще в твоем чемодане тысяча долларов американскими чеками.
— Здравствуй, дорогой. Извини, что мы заставили тебя поволноваться.
— Богдаст, сумею ими воспользоваться, — сказал я. — Кто нас сопровождает, сэр?
Да, в этом была вся Элизабет. Извиняется за то, что она заставила меня поволноваться, — и ни слова о себе.
На миг воцарилось молчание. Хрупкое молчание. Две пары глаз изучали меня: сощуренные, синие, ледяные и болыиие, теплые, словно у газели.
— С тобой все в порядке? Я имею в виду — ты уверена, что ты...
Первой нарушила тишину Мэри:
— Да, конечно. Ее я тоже слышал плохо, но даже если бы она находилась в десяти тысячах миль от меня, я все равно распознал бы в ее голосе веселые нотки и хорошее настроение.
— Не будете ли вы столь любезны объяснить...
— Мы уже почти прибыли, я уже различаю огни на земле. — И после секундной паузы она нежно прошептала:
— Я люблю тебя, дорогой.
— Ха! — оборвал я ее. — Попробую объяснить. Ведь вы... Ладно, извините... Итак, шестнадцать человек выезжают отсюда в Австралию или в Новую Зеландию. Восемь из них не попадают по месту назначения. Ровно пятьдесят процентов. Отсюда следует, что и нам суждено фифти-фифти: либо доберемся, либо нет. Орел или решка. Значит, на самолете будет наблюдатель. Дабы полковнику Рейну достались точные координаты: куда ставить могильную плиту. Или, скорее, куда, в какую точку Тихого океана сбросить венок.
— Правда?
— О том, что возможны казусы в полете, я подумал, — осторожно высказался полковник. — У вас будет сопровождающий... А вернее, сопровождающие. Разные на разных участках маршрута. А кто они — вам лучше не знать. — Он встал и, обойдя стол, приблизился к нам. Брифинг подошел к концу. — Искренне сожалею, что так складываются обстоятельства. Мне самому претит делать то, что я делаю. Но я слепец в темной комнате и нащупывать путь вынужден вслепую. Иного не дано.
— Всегда, всегда, всегда. Счастливый, я откинулся в кресле, расслабился и тут же вскочил на ноги, услышав вдруг вскрик Элизабет и хриплый голос Питера:
Надеюсь на счастливый исход операции. — Он наскоро пожал нам руки, покачал головой, пробурчал:
— Он пикирует на нас! Эта сволочь пикирует на нас, открыла огонь! Из всех стволов! Он летит прямо...
— Весьма сожалею. До свидания, — и вернулся к себе за стол.
Крик перешел в захлебывающийся стон, заглушенный женским пронзительным криком боли, и в то же мгновение я услышал стаккато рвущихся снарядов, которое заставило дребезжать мембраны наушников. Это длилось две секунды, может, меньше, а потом не стало слышно ни пушечных очередей, ни стона, ни крика. Ничего.
Я открыл дверь, пропустил вперед Мэри Гопман и оглянулся напоследок, любопытствуя, сколь же сильно он сожалеет. А он с превеликой серьезностью изучал свою трубку. Тогда я осторожным движением прикрыл дверь, оставив его наедине с самим собой — маленького пропыленного человечка в тесной пропыленной комнатенке.
Две секунды, всего две секунды, но они отняли у меня самое дорогое в жизни. Эти две секунды оставили меня одиноким в пустынном и теперь бессмысленном мире. Моя красная роза стала белой.
3 мая 1958 года.
Глава 1
Вторник 3 часа ночи — 5.30 вечера
Глава 1
Наши попутчики по рейсу, завсегдатаи американо-австралийских авиалиний, в один голос расхваливали отель «Гранд-Пасифик» в Вити-Леву: лучшего, мол, в западной части Тихого океана не сыскать. Даже поверхностное знакомство с гостиницей убеждало в их правоте. Чуть старомодный, но роскошный, сверкающий, точно серебряная монета новой чеканки, он столь успешно сочетал учтивость с деловитостью, что любой владелец английского отеля при встрече с этими чудесами сервиса схватился бы за голову. Шикарные спальни. Великолегтное питание. Уверен, память о нынешнем ужине будет украшать наши сновидения еще много лет. А вид с веранды на подернутые дымкой горы — зрелище для богов. Панорама нездешнего мира.
Я не совсем представляю, как должен был выглядеть этот человек, сидевший за высоким полированным столом красного дерева. Думаю, подсознательно я считал, что он будет соответствовать тем превратным представлениям, которые сформировались у меня благодаря случайным книгам и фильмам — в далекие уже дни, когда я находил для них время. Единственно допустимым различием во внешности судей графств юго-восточной части США я считал вес: одни судьи — худые и жилистые, другие имеют тройные подбородки и сложением подходят под мои представления. Но всегда судья в моем представлении — пожилой человек, одетый в мятый белый костюм, не совсем белую рубашку, галстук, напоминающий шнурок для ботинок, и портрет этот дополняла сдвинутая на затылок панама с цветной лентой. Лицо у судьи обычно красное, с сизоватым носом, свисающие концы седых марктвеновских усов испачканы бурбоном, или мятным джулепом, или тем, что пьют в том месте, где живет судья. Выражение лица судьи обычно — равнодушное, манеры — аристократические, моральные принципы — высокие, а умственное развитие лишь среднее.
Увы, в нашем несовершенном мире нет совершенства. И запоры в спальнях отеля тоже оказались несовершенными. Я заподозрил это, когда посреди ночи меня ткнули в плечо. Правда, в тот момент меня разволновало не качество дверей и замков, а бесцеремонное самоуправство пальца, ввинтившегося мне в мышцы. Изо всех известных мне пальцев этот оказался самым жестким, прямо-таки стальным. С трудом одолевая дремоту, я открыл глаза, сощурился на лампу под потолком и наконец сосредоточился на своем левом плече. Вот оно что! Стальной палец, он и впрямь стальной.
Судья Моллисон сильно разочаровал меня. У него отсутствовали все эти, как мне казалось, характерные черты, за исключением, возможно, моральных принципов, но их нельзя видеть. Молодой, чисто выбритый человек, одетый в безукоризненный, отлично сшитый светло-серый шерстяной костюм в тропическом стиле с ультраконсервативным галстуком, а что касается мятного джулепа, то, думаю, он заходил в бар только за тем, чтобы прикинуть, как его закрыть. Он казался милосердным человеком, но только казался; казался умным — так оно и было. Ум у него был острым, как иголка. И теперь он покалывал меня этой острой иголкой и с незаинтересованным видом наблюдал, как я корчусь.
Стальной, тускло поблескивающий кольт 38-го калибра. Дабы у меня не было сомнений в подлинности предмета, владелец оружия приставил дуло к моему зрачку, к правому глазу. Клянусь, сквозь дырку весь ствол просматривался! Пистолет, совершенно точно! Глаза на то и даны, чтобы смотреть. Так. Пистолет, коричневое волосатое запястье, белый рукав кителя, невозмутимое смуглое лицо под мягкой мятой шапочкой яхтсмена.
— Итак, — сказал он. — Мы ждем ответа, мистер... э-э... Крайслер.
Опять пистолет.
Он не сказал прямо, что считает эту фамилию вымышленной, но если кто-то из находившихся в зале не понял, что он имел в виду, то ему нечего было сюда приходить. Школьницы с круглыми от любопытства глазами, храбро пытавшиеся посещением этого места греха, порока и зла заработать хорошие отметки по курсу гражданского права, явно уловили смысл этого «э-э»; уловила его и тихо сидевшая на первом ряду блондинка с печальными глазами; понял его, похоже, даже громадный гориллоподобный тип, который сидел за блондинкой тремя рядами далее.
— О\'кей, приятель! — молвил я, стараясь выказать хладнокровие. Увы, голос мой обернулся карканьем — хриплым карканьем вороны на башнях Макбетова замка. — Вижу, у тебя пистолет. Вычищенный, смазанный и все такое. Но лучше в ты его убрал. Пистолет — опасная игрушка.
Я повернулся к судье:
— Вот уже третий раз вы с трудом вспоминаете мою фамилию, — укоризненно произнес я. — Скоро самые умные из присутствующих здесь поймут, что вы имеете в виду. Вам надо быть осторожнее, друг мой.
— Умничаешь?! А! — проговорил он жестко. — Показываешь молодой жене, какой ты герой? Только все это несерьезно, Бентолл! Ты ведь не станешь поднимать шум? Затевать кутерьму?
— Я вам не друг. И это не судебное заседание. И здесь нет присяжных, на которых надо оказывать влияние. Это всего лишь слушание дела, мистер... э-э... Крайслер.
— Крайслер, а не «э-э... Крайслер». И вы же чертовски постараетесь, чтобы суд состоялся, не так ли, судья?
Ах, как хотелось поднять шум и затеять кутерьму! Как хотелось отобрать у него пушку — и по башке! Когда суют пистолеты дулом в глаз, во рту почему-то пересыхает, пульс учащается и адреналин выбрасывается в диких количествах. Я начал излагать в подробностях то, чего бы мне хотелось, но он кивнул в сторону.
— Я рекомендую вам следить за своими манерами и речью, — резко ответил судья. — Не забывайте, что я могу содержать вас под стражей неограниченное время. Итак, еще раз: где ваш паспорт?
— А если станешь, глянь сперва туда.
— Не знаю. Наверное, потерял.
— Где?
Я повернул голову — медденно, чтоб никого не спугнуть. Мужика по другую сторону кровати вполне можно было в назвать симфонией в черных тонах, кабы не желтизна зрачков. Черный китель, черный морской свитер, черная шляпа и наичернейшая из всех физиономий, какие я видывал на своем веку. Эта чисто индийская физиономия — тощая, суровая, нос торчком — принадлежала низкорослому, щуплому типчику. Но зачем ему рост, если у него есть то, что есть. А именно ружье 12-го калибра, укороченное на две трети. У меня появилось странное чувство: куда ни глянь, всюду перед собой видишь темный туннель без просвета в конце. Неспешно повернулся к представителю белой расы:
— Если бы я знал где, я бы его не потерял.
— Ты мне все втолковал. Присяду я, что ли?
— Мы это понимаем, — сухо сказал судья. — Но если бы мы могли определить район, где вы потеряли паспорт, то могли бы оповестить соответствующие полицейские участки, в которые его могут сдать. Когда вы впервые заметили, что у вас больше нет паспорта, и где вы находились в это время?
Он кивнул и отступил на пару футов. Я спустил ноги на пол, покосился на Мэри Гопман, сидевшую в кресле близ своей кровати, Рядом с ней стоял третий пришелец, тоже смуглый до черноты. На Мэри было бело-голубое шелковое платье без рукавов. Это последнее обстоятельство и позволило мне разглядеть четыре отметины повыше локтя: видно, хватанули ее без особых церемоний за руку.
— Три дня назад. И вы прекрасно знаете, где я находился в то время.
Хоть и приехали мы несколько часов назад, оставив позади утомительную, нескончаемую тряску дороги, я был практически при полной экипировке — за вычетом ботинок, пиджака и галстука. К незапланированному путешествию нас вынудили незапланированные затруднения: в районе аэропорта, на другом конце острова, ночлега не оказалось. Наводнившие отель толпы неприкаянных пассажиров сняли с повестки дня вопрос об отдельных комнатах для мистера и миссис Бентолл.
Сидел в ресторане мотеля «Ла Коптесса», ужинал и размышлял о своих делах, когда этот «Дикий Билл» Хикок\" и его орда набросились на меня. — Я показал на тщедушного шерифа, сидевшего в пальто из «альпаги» в плетеном кресле напротив судьи, и подумал, что в Марбл-Спрингз на полицейских не распространяются ограничения по росту — шериф даже в ботинках на высокой платформе едва ли был выше пяти футов четырех дюймов. Шериф тоже сильно разочаровал меня. Хотя я отнюдь не считал, что полицейский на Диком Западе обязательно должен носить огромный кольт, все же поискал что-либо похожее на значок шерифа или пистолет, но ни того, ни другого не обнаружил.
Но одетыми мы остались вовсе не из ложной скромности. Гостиничный бум спровоцировала незапланированная посадка самолета в Суве. А что спровоцировало эту незапланированную посадку? Эта проблема лишила меня покоя. Все началось с пожара, вспыхнувшего на нашем ДС-7, едва самолет кончили заправлять и убрали шланги. Огонь погасили в одну минуту, но командир корабля резонно отказался продолжать рейс, пока технари с Гавайских островов не определят размеры ущерба. Я многое отдал бы за то, чтоб выяснить причину пожара.
Единственное оружие, которое я мог видеть в зале суда, — короткоствольный кольт, торчавший из кобуры стоявшего справа и чуть позади меня полицейского.
— Они не набрасывались на вас, — терпеливо сказал судья Моллисон. Они разыскивали заключенного, который бежал из находящегося неподалеку лагеря. Марбл-Спрингз — небольшой городок, и чужие люди сразу бросаются в глаза. Вы чужой в этом городе, и естественно...
Я верю в совпадения, но не дохожу в этой вере до идиотизма. Четверо ученых исчезли вместе со своими женами по пути в Австралию. Шанс исчезнуть имелся также у пятой четы, то есть у нас. Задержка в аэропорту Сувы на островах Фиджи выглядела как попытка задействовать этот шанс.
— Естественно? — прервал его я. — Послушайте, судья, я говорил с тюремным надзирателем. Он сказал, что заключенный бежал в шесть часов вечера, а сидящий здесь «Одинокий рейнджер» сцапал меня в восемь. Вы считаете, что я спилил наручники, принял ванну, сделал маникюр, побрился, сшил костюм, купил нижнее белье, рубашку и ботинки...
Вот почему мы не раздевались на ночь. Вот почему заперлись и прямо в одежде дежурили. Приняв вахту первым, я стоически отсидел в потемках до трех утра, а в три легким касанием разбудил Мэри и тотчас улегся почивать. Уснул я мигом, а она, кажется, сразу последовала моему примеру. Мне удалось глянуть украдкой на циферблат своих часов. Они показывали всего-навсего три двадцать. Одно из двух: либо я будил ее слишком деликатно — и не добудился, либо ее подкосила усталость — следствие прошлой бессонной ночи. Ведь перелет Сан-Франциско — Гавайи протекал столь тяжко, что даже тренированные стюардессы не выдерживали.
— Такое случалось раньше, — перебил меня судья. — Отчаявшийся человек с пистолетом или дубинкой...
Да что, впрочем, махать кулаками после драки!
— Отрастил волосы, и все это за два часа? — закончил я.
Надев ботинки, я всмотрелся в Мэри повнимательней. Ореол безмятежности вокруг ангельского чела померк, лицо побледнело, голубые тени утомления сгустились под глазами. Путешественница-мученица, вконец вымотанная дорогой. Перехватив мой взгляд, она заговорила:
— Там было темно, судья, — начал было шериф, но Моллисон жестом приказал ему замолчать.
— Каюсь, что я...
— Вы протестовали против допроса и обыска. Почему?
— Помалкивайте! — распорядился я свирепо.
— Как я уже сказал, я размышлял о своих делах. Я сидел в респектабельном ресторане, никого не оскорблял, а там, откуда я приехал, не требуется разрешения штата на то, чтобы дышать или гулять.
Она заморгала часто-часто, словно схлопотала по физиономии. Затем, поджав губы, уставилась на свои чулки. Мужчина в яхтсменской шапочке противно захлюпал, ну, как вода, толчками опорожняющая засоренную раковину.
— У нас тоже его не требуется, — терпеливо заметил судья. — Они всего лишь хотели, чтобы вы предъявили водительскую лицензию, страховку или карточку социального обеспечения, старые письма — в общем, любые документы, удостоверяющие личность. Вы должны были подчиниться их требованиям.
— Не берите его слова в голову, миссис Бентолл. Он вякает для блезиру. На земле не протолкаться — кругом крутые парни вроде Бентолла.
— Я хотел подчиниться.
А крутые они для показухи. А на деле — хлюпики. С перепугу еще огрызаются. Ловят в крике кайф. Да на кого огрызаются? На слабаков! — Он испытующе и отнюдь не благожелательно покосился на меня:
— Тогда как вы объясните это? — Судья кивнул на шерифа. Я тоже взглянул на него. Даже в первый раз, когда я увидел его в «Ла Контессе», он не показался мне красавчиком, а большие куски пластыря на лбу, щеке и в уголке рта, должен признать, и вовсе не украшали его.
— Верно, Бентолл?
— А чего бы вы хотели? — пожал я плечами. — Когда взрослые ребята начинают играть, маленьким детям надо оставаться дома с мамой.
— Чего тебе надо? — хрипло спросил я. — Что означает это... это вторжение? Зря теряешь время, парень. Ну, есть у меня долларов этак сорок. Есть туристские чеки. Тебе они без пользы. Камешки моей жены...
Шериф привстал, \"лаза его сузились, он вцепился в подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели, но судья жестом приказал ему сесть.
— Почему вы оба при параде? — спросил вдруг он. Я насупился.
— Эти две гориллы, что пришли с ним, начали бить меня. Я защищался.
— Не понимаю, зачем...
— Если они начали бить вас, — едко сказал судья, — то как вы можете объяснить тот факт, что один из полицейских до сих пор находится в больнице с поврежденным коленом, у другого сломана челюсть, а на вас нет ни царапинки?
Нечто твердое, холодное и хамоватое ткнулось мне в затылок. Тот, кто укорачивал дуло этого двенадцатикалиберного ружья, плохо отшлифовал его жерло.
— Тренировка, судья. Властям штата Флорида надо, наверное, больше тратить денег, чтобы научить сотрудников правоохранительных органов постоять за себя. Может, если бы они ели меньше «гамбургеров» и пили меньше пива...
— У нас с женой приоритетное положение, — быстро отозвался я, совмещая две малосовместимые тональности: испуганную и павлинью, позерскую. — У меня крайне срочные дела. Я сообщил об этом начальству аэропорта. Известно ведь, что некоторые ночные рейсы садятся в Суве на дозаправку. Ну вот я и попросил, чтоб при первой же оказии нас отправили. Здешняя челядь предупреждена, держит руку на пульсе... — Я вешал ему лапшу на уши. Пусть проверят. Дневная смена давно разошлась по домам. Спрашивать не у кого. Но, кажется, он мне и так поверил.
— Замолчите!
— Очень интересно, очень интересно, — проворчал он. — И вполне подходяще... Миссис Бентолл, можете подсесть к вашему мужу. А то вы дрожите. Если от холода, муж вас согреет. — Она пересекла комнату, села рядом со мной и уставилась в пространство. Тогда он позвал:
Возникла небольшая пауза. Судья пытался взять себя в руки, а я оглядел зал. Блондинка в первом ряду глядела на меня с полуозадаченным видом, как будто старалась что-то понять; за ней сидел с отсутствующим взором мужчина со сломанным носом и жевал кончик потухшей стары; судебный репортер, казалось, спал. Через открытую дверь зала суда я видел освещенную закатным солнцем улицу, а за ней вдалеке блестели зеленые воды Мексиканского залива... Судья, похоже, взял себя в руки.
— Мы установили, — с трудом произнес он, — что вы — дерзкий, грубый, жестокий и не идущий на компромиссы человек. Кроме того, у вас был пистолет — малокалиберный «лилипут», так, кажется, он называется. Уже сейчас я могу предъявить вам обвинение в неуважении к суду, нападении на полицейских при исполнении ими служебных обязанностей и незаконном хранении огнестрельного оружия. Но не стану делать этого, — он помолчал немного и продолжил:
— Кришна!
— Мы выдвинем против вас более тяжкие обвинения.
— Да, капитан! — откликнулся индус, сперва карауливший Мэри.
Судебный репортер на мгновение приоткрыл один глаз, слегка подумал и, похоже, снова погрузился в сон. Человек со сломанным носом вынул сигару изо рта, посмотрел на нее и, снова сунув в рот, продолжил методично жевать ее. Я ничего не сказал в ответ на слова судьи.
— Пойди прогуляйся. Как увидишь телефон, позвони в отель администратору. Скажи, звонишь из аэропорта. Только что, мол, сел на дозаправку КLМ, на нем, мол, есть два свободных места. Пускай, мол, они в темпе выезжают. Понял?
— Где вы были до того, как приехали сюда? — внезапно спросил судья.
— Да, капитан! — Блеснув белоснежными зубами, Кришна направился к двери.
— В Сент-Кэтрин.