— Печально, что такая молодая и красивая женщина вынуждена принести себя в жертву. Еще раз огромное вам обоим спасибо. Буду весьма признателен, если вы присоединитесь к нам за ланчем, а пока покину вас. Лейтенант Денхольм объяснит вам все ужасы сложившейся ситуации, в особенности те, с которыми вам предстоит столкнуться за обеденным столом.

* * *

— Тоска и уныние, — иронически констатировал Ван Гельдер. — Негоже молодой и красивой девушке находиться в подавленном состоянии. Что случилось, Ирен?

Ирен Чариал с мрачным видом смотрела на волны.

— Мне сейчас не до шуток, капитан-лейтенант Ван Гельдер.

— Меня, кстати, зовут Винсентом. И я вовсе не шучу, хотя вы правы, сейчас не то настроение. Вы встревожены, расстроены. Что вас беспокоит?

— Ничего.

— Такая красивая девушка, а говорите неправду. Я понимаю, что вы оказались в очень неприятном положении, но мы делаем все возможное, чтобы помочь вам. Или, может быть, вы расстроились из-за того, что сказали вам родители?

— Вы прекрасно знаете, что не в этом дело.

— Возможно, и так. Еще утром, когда я впервые увидел вас, вы были не в лучшем настроении. Что-то тревожит вас. Неужели этот секрет настолько ужасен, что вы не можете поделиться со мной?

— Вы пришли сюда шпионить, да?

— Да. Подглядывать и подслушивать. Задавать изощренные, хитрые, коварные вопросы, чтобы выведать то, чего вы не хотите сказать. — На сей раз Ван Гельдер принял мрачный вид. — Боюсь, что тут я не мастак.

— И я так думаю. Вас подослал тот человек?

— Какой человек?

— Теперь вы ведете себя нечестно. Коммандер Тальбот. Ваш капитан. Холодный, сухой, мрачный.

— Никакой он не холодный и не сухой. И у него прекрасное чувство юмора.

— Вот как? Что-то я этого не заметила.

— Теперь начинаю понимать почему, — с серьезным видом произнес Ван Гельдер. — Видимо, он посчитал, что с вами бесполезно шутить.

— Может быть, он прав. — Девушка, похоже, даже не обиделась. — Просто я не вижу, над чем можно было бы сейчас смеяться. А в отношении остального я все-таки права. Он действительно холодный и неприветливый человек. С такими людьми, как он, я уже встречалась.

— Сомневаюсь. Впрочем, я вообще сомневаюсь в вашей способности правильно оценивать людей. Похоже, вы не очень-то сильны в этом.

— Да? — Она скорчила гримасу. — Что, уже не до комплиментов и любезностей?

— А я с вами не любезничал. И вообще я мужлан, вы не заметили?

— Простите, я не хотела вас обидеть. Я не вижу ничего плохого в карьере офицера. Однако вашего капитана ничто не волнует, его беспокоят только две веши — Королевский военно-морской флот и «Ариадна».

— Вы не правы, — спокойно произнес Ван Гельдер. — Впрочем, откуда вам знать? Джона Тальбота беспокоят только его дети, дочь и сын. Фиона шести лет и Джимми — двух. Он их обожает. И я тоже. Я их дядя Винсент.

— Вот как! — Она какое-то время молчала. — А его жена?

— Умерла.

— Простите. — Она схватила его за руку. — Я этого не знала. Продолжайте. Ну, назовите меня идиоткой.

— Я не умею льстить и не умею очаровывать. И я не лгу.

— Но говорить комплименты вы умеете. — Она убрала руку, облокотилась на перила и снова уставилась на волны, а затем, не оборачиваясь, спросила: — Наверное, вас интересует дядя Адам? Я права?

— Да. Мы его не знаем, не доверяем и вообще считаем весьма подозрительной личностью. Извините, что я говорю прямым текстом.

Она повернулась к нему. Ни в голосе, ни в выражении ее лица не чувствовалось никакого возмущения. Так, небольшое удивление, и все.

— Я сама его не знаю, не доверяю ему и считаю его в высшей степени подозрительным.

— Если вы его не знаете, что же вы тогда делали на его яхте?

— Думаю, что это тоже покажется подозрительным, хотя ничего такого здесь нет. Что я делала на его яхте? Во-первых, он умеет убеждать. Складывалось такое впечатление, что он действительно любит всю нашу семью: и моего младшего брата, и сестру, и меня. Он все время приносил нам подарки, очень дорогие подарки, кстати, и казалось просто неприличным отклонить его приглашение. Во-вторых, здесь сыграло роль его умение очаровывать. Я практически не знала ни о нем, ни о его делах, ни о том, почему он столько времени проводит за границей. Ну и наконец, третья причина заключается в том, что мы с Евгенией в душе снобы и нам было лестно получить приглашение прокатиться на столь дорогой яхте.

— Что ж, вполне объяснимые причины. Но они не дают ответа на вопрос, почему вы все-таки решили поехать с ним, хотя он вам не нравился?

— Я не сказала, что он мне не нравился. Я сказала, что не доверяю ему. А это не одно и то же. И не доверять я ему начала только во время этого путешествия.

— Почему?

— Из-за Александра, вот почему. — Она пожала плечами. — Вы же не доверяете ему?

— Откровенно говоря, нет.

— И Аристотель не лучше. Они втроем почти все время проводят вместе, главным образом в радиорубке. Как только я или Евгения проходим мимо них, они тут же замолкают. Почему?

— Неужели вам не ясно? Они не хотят, чтобы вы слышали, о чем они болтают. Вы когда-нибудь были с ним за границей в деловой поездке?

— Слава богу, нет.

Ее, похоже, поразила сама мысль об этом.

— Даже на «Делосе»?

— Я только один раз была на нем до этого. С моими братом и сестрой. Во время короткой поездки в Стамбул.

«Ну что ж, капитану будет что сказать, — подумал про себя Ван Гельдер. — Она явно ничего не знала о своем дяде. Понятия не имела о том, какими делами он занимается, никогда не путешествовала с ним. А не доверяет ему только из-за Александра, что вполне естественно. Он почти у всех вызывает недоверие». Ван Гельдер предпринял еще одну попытку.

— Адам, наверное, брат вашей матери?

Она кивнула головой.

— Что она думает о нем?

— Она никогда не говорит о нем плохо. Она вообще не имеет привычки плохо говорить о людях. Это прекрасная женщина, великолепная мать, которая просто не может сказать дурное слово о ком-то.

— Похоже, она не встречалась с Александром. А что думает ваш отец?

— Он тоже никогда не упоминает о дяде Адаме, но его молчание объясняется совершенно иными причинами. Мой отец очень прямой человек, честный и очень умный, возглавляет одну строительную фирму. Его все уважают, и тем не менее о моем дяде он никогда не вспоминает. Мне кажется, папа не одобряет дел, которыми занимается дядя Адам. У меня такое впечатление, что они не разговаривают уже много-много лет. — Она пожала плечами и натянуто улыбнулась. — Простите, но, по-моему, от меня никакого толку. Ведь вы не узнали ничего интересного, правда?

— Правда, но зато я понял, что могу доверять вам.

На этот раз его улыбка была теплой, искренней и дружелюбной.

— Вы не умеете льстить, очаровывать, лгать, но вы любезны и учтивы.

— Надеюсь, — ответил Ван Гельдер.

* * *

— Сэр Джон, — сказал президент, — вы поставили меня в чертовски неловкое положение. Надеюсь, вы понимаете, что это не гнев, а сожаление.

— Да, господин президент, я прекрасно осознаю и очень сожалею о происшедшем. Конечно, вам не станет легче, если вы узнаете, что я тоже нахожусь в неловком положении. — Если сэр Джон Трэверс, посол Великобритании в Соединенных Штатах, и оказался в щекотливом положении, то по его внешнему виду этого сказать было нельзя. Недаром сэра Джона хорошо знали в дипломатических кругах как человека находчивого, непоколебимого, спокойного, способного выходить из самых сложных и запутанных ситуаций. — Я ведь только мальчик на побегушках. Правда, с определенным рангом.

— Кто он такой, этот Хокинс? — спросил Ричард Холлисон, заместитель директора ФБР, который не отличался таким спокойствием, как сэр Джон, но тем не менее умел сдерживать обуревавшие его чувства. — Я считаю, что иностранец не должен советовать Белому дому, Пентагону и ФБР, как им вести свои дела.

— Хокинс — вице-адмирал британского военно-морского флота, — пояснил генерал, последний участник разговора, происходившего в кабинете президента. — Удивительно способный человек. Не могу припомнить ни одного морского офицера США, которого я смог бы представить на его месте в аналогичной, поистине невероятной ситуации. Думаю, не стоит говорить о том, что из всех присутствующих в самом неловком положении нахожусь я. Пентагон все-таки на моей совести, поймите меня правильно.

— Ричард Холлисон, — сказал сэр Джон, — я знаю вас уже много лет. Мне известна ваша репутация жесткого, но вместе с тем откровенного человека. Будьте откровенны и сейчас. Адмирал Хокинс, как только что заметил генерал, находится в невероятной ситуации, которая вынуждает принимать самые немыслимые решения, и это вам известно в силу вашего положения лучше, чем нам. Он никому не дает указаний, как надо делать свое дело. Просто он решил обойти все привычные пути связи, чтобы его послание дошло до президента и никто из правительства или Пентагона не смог бы увидеть его раньше главы государства. Конечно, в Пентагоне известно, что ведется следствие, но Хокинс отнюдь не хотел тыкать пальцем в разные стороны. Если вы намереваетесь посадить кошку среди голубей или выпустить орла в голубятне, вы не посылаете почтовую открытку заранее, предупреждая о том, что собираетесь сделать.

— Да, я это принимаю, — произнес Холлисон. — Но все равно мне это не нравится.

— Нравится нам или не нравится, — заметил президент, — но принимать приходится. И мне тоже. — Он с мрачным видом посмотрел на бумагу, лежащую на столе. — Похоже, этот Адамантиос Андропулос, являющийся в настоящее время гостем Хокинса, — мне кажется, адмирал считает своим гостем всякого, кто оказывается у него на борту, вплоть до уголовников, закованных в кандалы, — имеет счет в одном из вашингтонских банков — название и адрес прилагаются. На счету примерно восемнадцать миллионов долларов. Адмирал хотел бы знать, снимались ли со счета деньги. Если да, то когда и какие суммы. Вам нетрудно узнать это, Ричард. Вопрос только в том, сколько времени вам понадобится.

— Все зависит от того, сколько в данном деле фальшивых имен, дутых компаний и прочей неразберихи. Он ведь может иметь счет даже во Внутренней Монголии. Маловероятно, конечно, но вы меня поймите. Сколько займет? Час, может, три. Прошу прощения, господин президент. Прошу прощения, господа, — сказал Холлисон и вышел из кабинета.

— Армии и морским пехотинцам будет приятно узнать, что Хокинс не удостоил их своим вниманием, — продолжал президент. — Только военно-воздушные и военно-морские силы. То, что он упоминает ВВС, при сложившихся обстоятельствах я еще могу понять. Но было бы интересно знать, почему он и военно-морские силы считает заслуживающими внимания. На сей счет он ничего не пишет. — Президент вздохнул. — Может, он не доверяет даже мне? Или же он знает что-то, что нам неизвестно?

— Я очень сомневаюсь, что он расскажет нам обо всем, даже когда представится такая возможность, — спокойно заметил сэр Джон.

* * *

Человек, о котором шла речь в Белом доме, в это же самое время на другом конце земли думал примерно о том же самом.

— Время — крылатая колесница, Джон. Жаль, не помню цитату до конца. — Откинувшись на спинку удобного кресла, с бокалом холодного лимонного сока в руке, Хокинс производил впечатление человека, находившегося в согласии со всем миром.

— Думаю, сэр, вы можете быть спокойны: пациент, как и ожидалось, ведет себя пока тихо. Наш плотник на борту «Ангелины» делает по размерам, которые нам дал Пентагон, специальную люльку для бомбы. К этой люльке будут приделаны две петли, чтобы с ней ничего не произошло даже при ухудшении погоды, чего, как вы сами чувствуете, пока не предвидится.

— Вот уж точно, — согласился адмирал, бросив взгляд на море через окно своей каюты. — Погода совсем не та, что нужно, Джон. Раз перед нами стоит апокалиптическая и судьбоносная задача, надо, чтобы дули ураганные и шквалистые ветры, лил проливной дождь, гремел гром, сверкали молнии, бушевали торнадо. В общем, чтобы были соответствующие погодные условия. А что мы имеем? Ослепительное июльское солнце, безоблачное синее небо и темное спокойное море, даже ряби нет. Тоска зеленая. Паршиво и то, что «Ангелина», если будет по-прежнему дуть тот же легкий ветерок, и половины пути до горизонта за неделю не покроет.

— Не стоит беспокоиться на этот счет, сэр. Погодные условия на Кикладах с начала июля и до середины сентября на удивление предсказуемы. Уже одиннадцать сорок пять. С минуты на минуту с северо-запада начнет дуть «мельтеми», сезонный ветер. Сила его достигает пяти-шести, а иногда и семи баллов. К вечеру он, как правило, замирает, но бывали случаи, когда он дул всю ночь. Такой ветер идеально подходит для «Ангелины». Люгеры, по верному замечанию Денхольма, совершенно бесполезны, когда им надо двигаться против ветра. Иное дело, когда ветер бьет прямо в корму, как в данном случае. «Ангелину» понесет в пролив Касос, к восточной оконечности Крита.

— Звучит, конечно, прекрасно. Но даже если Монтгомери сможет поднять бомбардировщик или умудрится проделать дыру в фюзеляже, не взорвав при этом всех нас, даже если ему удастся извлечь бомбу и спокойно переложить ее в люльку на «Ангелину», что произойдет, когда он достигнет пролива Касос? Не взорвется ли она?

— Все зависит от Уотерспуна и его команды. Мы рискуем меньше всего. Я разговаривал с доктором Уикрэмом. Он абсолютно убежден во внутренней стабильности водородных бомб — в конце концов, он сам их и создает. Он говорит, что если атомная бомба разорвется вблизи водородной, то взорвется и она. Другое дело — более отдаленный взрыв, произведенный на расстоянии в несколько миль. Эти бомбы уже дважды подверглись испытанию: первый раз — когда произошел взрыв в носовой части самолета, и затем — когда самолет на огромной скорости рухнул в море. Кроме того, есть надежда на то, что расстояние в значительной степени смягчит последствия возможного взрыва.

— К сожалению, для тех, кто на борту «Ангелины», это не будет иметь никакого значения. Что движет этим человеком, Джон? Он, несомненно, храбрец, но все ли с ним в порядке?

— Вы хотите сказать, что он сошел с ума? Тогда мы все сумасшедшие. Он в таком же здравом уме, как вы и я. По духу он — романтик, прирожденный авантюрист. Пару столетий назад он наверняка пропадал бы на другом конце света, пытаясь сколотить какую-нибудь странную империю.

— Ужасает сама мысль, что такому человеку придется умереть за нас.

— За всех нас умирать ему не придется. Я тоже собираюсь отправиться на «Ангелине». И Ван Гельдер.

Хокинс поставил бокал на стол и уставился на Тальбота.

— Да вы понимаете, о чем говорите? Вы потеряли чувство реальности! Или, может, вы сошли с ума? И вы, и Ван Гельдер. Совсем уже чокнулись?

— Ван Гельдер настаивает на том, чтобы ему разрешили отправиться в путь на «Ангелине», я присоединяюсь к его просьбе. Вот и все.

— Я категорически запрещаю это.

— При всем моем глубочайшем к вам уважении, адмирал, должен заметить, что вы ничего не можете мне запретить. Неужели вы действительно думаете, что я позволю ему отправиться туда одному и погибнуть? Хочу напомнить, что я командир данного корабля и что в море никто, даже адмирал, не имеет права отдавать мне приказы, наносящие вред моему кораблю.

— Это нарушение субординации! — Хокинс взмахнул рукой, в которой держал бокал с соком, и добавил: — Есть ли что-нибудь посильнее?

— Разумеется. — Тальбот подошел к каютному бару и приготовил напиток, а адмирал в это время смотрел в пространство, словно изучал какую-то невидимую точку. — Большой скотч с водой. Безо льда.

— Благодарю вас.

Что-то бормоча себе под нос, Хокинс одним залпом осушил чуть ли не полбокала.

— Впрочем, — заметил Тальбот, — на рее меня никто не повесит. Да и рей этот мой. Вы не видели Ангелину — я имею в виду не люгер, а жену профессора Уотерспуна. Еще увидите. Я пригласил их к нам на ланч. Молодая, довольно красивая, с прекрасным чувством юмора и зациклившаяся на своем муже. А что ей остается? Невольно зациклишься. Может, ей и не хочется этого делать, но она вынуждена отправиться в путь вместе с ним, а заодно и с бомбой, которая будет спокойно себе почивать на люгере.

— Уверен, мне доставит удовольствие знакомство с ней. — Хокинс еще раз приложился к бокалу. — Как мы поступим в сложившейся ситуации?

— После того как на люгер будет водружена бомба, госпожа Уотерспун дальше не поедет. И профессор тоже, а возможно, и два члена его команды. Все они останутся на борту «Ариадны». Уотерспуна, конечно, придется принудить силой. Мы с Ван Гельдером отправимся на «Ангелине» на юг, через пролив Касос. Двух медалей будет вполне достаточно.

Хокинс какое-то время молчал, а затем спросил:

— Куда вы собираетесь прицепить медали, когда будете кружить над землей в парообразном состоянии?

— Я сразу двух проблем не решаю. Главное, чтобы с нами не было девушек.

— Господи, конечно. Я бы никогда себе этого не простил. Даже подумать страшно. Интересно...

— На «Ангелине» нет места для трех героев. И потом, кому-то надо довести «Ариадну» до дома. Надеюсь, вы не разучились командовать кораблем. Ну ладно, с \"Ангелиной, все ясно. Теперь, что будем делать с «Килчарраном»? Я только что разговаривал с капитаном Монтгомери. У него уже все готово к подъему. Он считает, что благодаря понтонам бомбардировщик имеет нулевую плавучесть. Еще минут двадцать, от силы тридцать — и он начнет его подъем. Вы не должны пропустить такой момент, сэр.

— Конечно, конечно. Может, это последнее, что мне доведется увидеть на белом свете.

— Очень надеюсь, что до такого не дойдет, сэр. Кроме люгера и подъема бомбардировщика перед нами еще три задачи. Во-первых, выяснить, как отреагировал президент на наше послание, которое мы передали через наше посольство в Вашингтоне. Даже наиболее готовые к сотрудничеству банки, хотя им претит сама мысль о каком-либо сотрудничестве, с очень большой неохотой дают сведения о своих важных клиентах, потому что таким клиентам подобные вещи не нравятся. Что же касается генералов ВВС и адмиралов, то они представляют интерес не в финансовом плане, а с точки зрения престижа и власти и наверняка будут оказывать сильное давление. Хочу надеяться, что наше послание не затронуло там слишком много лиц. Надеюсь также, что скоро греческая контрразведка ответит на наш запрос и даст знать, где, когда и какими делами в последние годы занимался Андропулос, а возможно, сопроводит ответ полным списком мест. И наконец, последнее: нам следует ожидать доставки из Америки критронного детонатора.

— Который может прибыть бог знает когда. У американцев, кажется, есть сверхзвуковые самолеты?

— Да, есть, но только истребители, ближайшее место дозаправки которых находится на Азорских островах. Не думаю, что есть истребители, которые могут летать со скоростью почти три тысячи километров в час, чтобы быстро покрыть расстояние до этого места. Им топлива не хватит. Ну а нам нет необходимости добиваться получения детонатора до того, как мы сможем отплыть отсюда с бомбой. Если, конечно, нам удастся это сделать. Мы всегда можем уронить бомбу, сбросить сигнальные буи и предупредить, что район опасен для судоходства, дождаться прибытия критрона, добраться до нужного места и взорвать там бомбу.

— Было бы гораздо лучше все проделать одним махом. — Хокинс чуть призадумался, а затем, улыбаясь, произнес: — Который сейчас час в Вашингтоне?

— Думаю, четыре утра.

— Прекрасно, просто прекрасно. Давайте-ка пошлем им небольшой запрос. Поинтересуйтесь, как обстоят дела с отправкой критронного детонатора и когда ожидать его доставки. Пусть пошевелятся.

Тальбот соединился по телефону с радиорубкой и продиктовал радиограмму.

— Что-то я давно не вижу вашего помощника, — сменил тему Хокинс — Насколько я понял, он пытался выведать секреты у племянницы Андропулоса?

— Винсент всегда быстро и добросовестно выполняет данные ему поручения. Видимо, в случае с Ирен Чариал приходится тратить больше времени.

— Еще несколько лет назад, будь я на его месте, я тоже задержался бы. Ага, вот и он сам. Легок на помине.

В дверях показался Ван Гельдер.

— А мы только что говорили о вас, молодой человек. Как я догадываюсь, разговор оказался трудным и занял гораздо больше времени, чем мы надеялись?

— Возможно, и так, сэр, но зато она мне рассказала все, что ей известно. — Он укоризненно посмотрел на Тальбота. — По вашему выражению лица, сэр, чувствую, что вы скептически относитесь к сказанному. Ошибаетесь, уверяю вас. Я верю ей. И прямо признался, что вы послали меня специально, чтобы выведать все возможное. После этого мы с ней прекрасно поладили.

— Короче говоря, добились нужного иным путем, — с улыбкой заметил Тальбот. — И что же ей известно?

— Ничего. Уверяю вас, вы придете к такому же мнению. Она совершенно не знает своего дядю, вернее, знает, но поверхностно. И не доверяет ему. Считает, что Александр — в высшей степени подозрительный человек, хотя не требуется особой проницательности, чтобы понять это. Девушка представления не имеет о том, какими делами занимается ее дядя. Никогда раньше не путешествовала с ним. Ее отец, которого она явно боготворит и уважает, считает, что Андропулос — подозрительный человек. Оба не разговаривают уже многие годы. Ирен уверена, что ее отцу хорошо известно, чем занимается дядя, но отец отказывается даже обсуждать данный вопрос.

— Судя по вашим словам, можно только сожалеть, что ее отца здесь нет, — заметил Хокинс. — У меня такое чувство, что мы могли бы узнать от него много интересного.

— Уверен, сэр. Одно только странно: ей почему-то кажется, что дядя любит ее.

Хокинс улыбнулся.

— Трудно не любить молодую, красивую девушку. Кроме того, хочу напомнить: многие убийцы, погубившие не одну человеческую жизнь, души не чаяли в детях.

— Очень сомневаюсь, сэр, что он убил много людей.

— К тому же она все-таки не ребенок. — Он испытуюше взглянул на Тальбота. — Как вы считаете, Джон?

— Я с вами полностью согласен.

Тальбот какое-то время стоял, уставившись в окно, а затем повернулся к Хокинсу.

— Да и откуда нам знать, убийца он или нет?

— Без причин вряд ли вы стали бы утверждать подобное, — рассудил вслух Хокинс — У вас есть мысли?

— Пожалуй, да. Но они промелькнули столь стремительно, что я не успел осознать их. Ничего, вспомню.

Раздался стук в дверь.

— Кто там?

В каюту вошел Денхольм.

— Я был с мистером Андропулосом и его друзьями. Они слегка расслабились и пришли к выводу, что я глуповат. Наши гости абсолютно уверены, что я ни слова не понимаю по-гречески, однако все еще продолжают сохранять осторожность, поэтому во время разговора говорили в основном какими-то намеками. Кстати, разговор шел на македонском диалекте.

— Который вы впитали с молоком матери?

— Нет, это произошло немного позднее, но я довольно сносно им владею. Не знаю, посчитаете ли вы это хорошей или плохой новостью, но должен доложить, сэр: Андропулосу известно, что на затонувшем самолете были водородные бомбы. Он даже знает, что всего бомб пятнадцать.

В каюте наступила тишина. Трое мужчин молча обдумывали сказанное Денхольмом. Наконец Хокинс изрек:

— Новость одновременно и хорошая, и плохая. Хорошая — для нас, плохая — для Андропулоса. Прекрасно поработали, мой мальчик.

— Присоединяюсь к вашей похвале, сэр, — произнес Тальбот. — Лейтенанту Денхольму цены нет. Андропулос не мог узнать здесь, на «Ариадне», о существовании этих бомб. Значит, он знал обо всем раньше. Следовательно, ему удалось проникнуть в секреты Пентагона.

— Должен заметить, сэр, — вставил Денхольм, — что слов «водородные бомбы» в разговоре не звучало. Просто у меня сложилось такое впечатление.

— Не имеет значения. Мы с вами все-таки не в суде. И встречных вопросов не будет. Главное, мы знаем об их осведомленности, а они понятия не имеют о том, что нам известно.

— Моя функция на этом закончилась или же мне следует продолжать?

— Конечно, продолжать. Может, наша троица планирует что-нибудь. Теперь нам известно, почему они так стремились попасть на борт «Ариадны». Хорошо бы узнать, что они намереваются делать здесь. Продолжайте пьянствовать с ними.

— Пьянствовать? — с горечью повторил Денхольм. — Я дал слово Дженкинсу, что больше ничего не буду пить, кроме тоника с лимонным соком и водой. Какой кошмар!

Он уже собрался уходить, но Тальбот задержал его, так как в этот момент дверь открылась и в каюту вошел матрос. В руке он держал очередную радиограмму.

— Я подумал, что вы захотите узнать, что тут написано, — сказал Тальбот, пробегая содержание радиограммы глазами. — Здесь ответ на наш запрос в греческую разведку, в котором мы просили прислать полный список мест, где у Андропулоса имелись дела или где он заключал контракты. В этом списке нет ни имен, ни адресов. Одни города. В общей сложности сорок или пятьдесят. Список, чувствуется, составлялся с умом, что заняло, похоже, немало времени. Судя по всему, греческую разведку тоже интересует, чем занимался наш друг Андропулос в последние годы. Интересно почему? Примерно половина мест отмечена звездочками. Тоже непонятно почему. Зачем поставлены звездочки? Чтобы намекнуть нам на что-то? Или они это сделали для каких-то своих целей?

Он протянул радиограмму Хокинсу, который, быстро пробежав ее взглядом, произнес:

— Мне известны места, отмеченные звездочками, но ке знаю, какое они могут иметь значение в данной ситуации. Совершенно не представляю. Готов поклясться, ни одно из них не может иметь даже отдаленной связи с водородными бомбами.

— Действительно, — поддержал его Тальбот, прочитав радиограмму. — Может, тут кроется какой-то иной смысл? Сэр, разрешите мне еще раз посмотреть список.

Он уселся за стол, сделал несколько пометок на перечне городов, лежавшем перед ним, а затем поднял голову.

— Бангкок, Исламабад, Кабул, Богота, Майами, Мехико, Тихуана, Сан-Диего, Багамские острова, Охо-Риос, Анкара, София. Если судить по последним двум названиям, Андропулос ведет дела по обе стороны железного занавеса. Туркам в Болгарии сейчас приходится довольно плохо, но это не мешает ему. Так, тут и Амстердам. К какому же выводу мы приходим?

— Может, наркотики? — выдвинул предположение Ван Гельдер.

— Наркотики. Героин, кокаин, марихуана. Смотрим дальше. Тегеран, Багдад. Ага, вновь Андропулос играет в противоположных лагерях. Иран и Ирак уже шесть лет как находятся в состоянии войны. Триполи, Дамаск, Бейрут, Афины, Рим, Восточный Берлин, Нью-Йорк и Лондон. Невольно напрашивается...

— Терроризм, — выпалил Ван Гельдер. — Только не совсем понятно, при чем тут Нью-Йорк и Лондон.

— Насколько я помню, были две попытки — одна в аэропорту имени Джона Кеннеди, а вторая в Хитроу — пронести бомбы на борт самолета. Обе попытки провалились. Думаю, вполне можно предположить — на самом деле было бы просто преступно отрицать такую возможность, — что террористы, планировавшие оба преступления, до сих пор находятся в Лондоне и Нью-Йорке, ожидая подходящего момента. Джимми, сходите, пожалуйста, к себе в каюту и приведите сюда Теодора, нашего гостя-шифровальщика. Пусть прихватит все, что он успел наработать.

— Насколько я понимаю, — сказал Хокинс, обращаясь к капитану «Ариадны», — вы считаете, что Андропулос — своего рода мозговой центр, возможно, координатор всех мировых дел по контрабанде наркотиками? Не это ли вы имели в виду, когда говорили, что мы не знаем, убийца он или нет?

— Именно так, сэр. Где еще он мог сделать себе такое состояние, как не в мире наркотиков?

— Но список не доказательство.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под доказательствами. Факт очень существенный, наводящий на размышления, хотя и косвенный. До каких пор все происходящее можно считать случайным? До бесконечности?

— Вы что же, действительно считаете, что он имеет отношение к терроризму и тратит огромные средства, которые получает от торговли наркотиками, на финансирование террористов?

— Чем черт не шутит! Хотя я считаю, что он одновременно занимается и тем и другим.

— Контрабанда наркотиками — одно дело, а терроризм — совершенно другое. Совместить их невозможно. Это как два полюса, которые никогда не сходятся. Как гласит пословица, двое никогда не сойдутся.

— Как-то не принято возражать старшему по званию офицеру, но боюсь, сэр, вы не правы. Винсент, будьте любезны, просветите адмирала. Вы знаете, что я имею в виду.

— Так точно, сэр. Это было в октябре 1984 года, адмирал, во время нашего последнего дозора на подводной лодке. В Северной Атлантике, примерно в двухстах милях от Ирландского побережья. Я помню все так, как будто это происходило вчера. Нам было приказано занять определенную позицию и наблюдать, не вмешиваясь, за небольшим американским судном на пути из Штатов в Ирландию. Мы знали маршрут движения того судна и время его прохождения через определенную точку. Ни члены команды судна, ни сам капитан, некий Роберт Андерсон, который, уверен, все еще плавает, понятия не имели о том, что с момента их выхода из американского порта за ними следит еще и американский космический спутник-шпион. Мы подняли перископ, обнаружили судно, опустили перископ и стали ждать. Нас никто не заметил. Это был траулер «Валгалла» из Глостера, штат Массачусетс, откуда он вышел всего несколько дней назад. Затем наш подопечный передал свой груз на борт ирландского буксира «Марита-Анна». А в нужное время и в нужном месте его задержали корабли ирландских военно-морских сил. Груз целиком состоял из вооружения — ружья, пулеметы, автоматы, пистолеты, ручные фанаты, ракетницы и, насколько я помню, около семидесяти тысяч патронов. Все предназначалось для ИРА, Ирландской республиканской армии. По-видимому, это была поставка самой большой партии оружия ИРА. Но она была сорвана в ходе операции «Гном», в которой принимали участие ЦРУ, а также — вольно или невольно, все зависит от вашей точки зрения — британская и ирландская контрразведки, которые заинтересовались деятельностью «Норейд». Это ирландско-американская группировка, которая занималась закупкой американского оружия и его поставкой ИРА. Примерно в то же самое время зарегистрированное в Панаме грузовое судно под названием «Рэмсленд», то есть «Земля Овена», руководимое той же бандой, что отправляла оружие на «Валгалле», вошло в Бостонский порт и в буквальном смысле слова было захвачено силами береговой охраны США. В трюмах «Рэмсленда» были специальные секретные отсеки, о которых береговая охрана прекрасно знала. Там было сокрыто тонн тридцать марихуаны — еще один своеобразный рекорд контрабандистов. Доходы от продажи наркотиков, естественно, предназначались для финансирования террористической деятельности ИРА.

— Нас заинтересовала эта связь между торговцами наркотиками и террористами, — встрял Тальбот, — и мы стали наводить справки. В результате узнали, что по крайней мере еще пять таких тандемов было обнаружено и уничтожено, хотя считается, что основная масса их осталась нетронутой. Почему Андропулос должен быть исключением, когда давно известно, что существует прямая связь между торговлей наркотиками и терроризмом?

— Ну все, разбили меня в пух и прах, — сказал Хокинс. — Сколько живем, столько и учимся. Вам вдвоем следует проситься на службу в контрразведку.

Едва Хокинс закончил говорить, как в каюту вошел Денхольм, за которым следовал Теодор с какими-то бумагами. Он протянул их Тальботу. Тот молча взглянул на них, а затем передал Хокинсу.

— Так, так, так, — произнес Хокинс — Какое потрясающее совпадение, точнее, подтверждение того, о чем я только что узнал. Все те же пятнадцать городов, которые греческая контрразведка отметила звездочками, только на сей раз с именами и адресами. Потрясающе! Капитан, мне пришла в голову одна мысль. Среди городов, отмеченных звездочкой, вы забыли упомянуть Вашингтон. Под какой раздел он подпадает у вас? Под наркотики или терроризм?

— Ни под то, ни под другое. С этим городом связано другое — взяточничество. Вы закончили со своим списком, Теодор?

— Пожалуй, две трети я уже осилил.

— И это все?

— Нет, капитан. Есть еще один лист.

— Было бы хорошо, если бы в нем оказалось что-нибудь новое, хотя, возможно, надеяться уже не на что. С которого часа вы на ногах, Теодор?

— С трех утра. Или с половины четвертого. Не уверен, потому что чувствовал себя неопределенно. Если бы я знал, что утром кому-то понадоблюсь, то не пошел бы вчера на день рождения.

— А сейчас уже около полуночи. Часов семь у вас ушло, чтобы привести свои мысли в порядок. Сейчас вы наверняка совсем без сил. Но я был бы вам крайне признателен, если бы вы все же закончили этот список. После чего, Джимми, я думаю, Теодору следует выпить, закусить и выспаться. Именно в таком порядке.

Денхольм с шифровальщиком вышли из каюты.

— Если вы ничего не имеете против, адмирал, думаю, после того как Теодор закончит составлять свой список городов, Винсенту следует связаться с греческой разведкой и предоставить им расширенный перечень, с соответствующими именами и адресами. Тем самым мы окажем им посильную помощь.

— И что, по вашему мнению, может сделать греческая контрразведка?

— Думаю, немного. Но у них есть возможность переслать список в Интерпол. Правда, Интерпол работает не по всему миру. Боюсь, у них нет никаких связей в Триполи, Тегеране или Бейруте. Это ведь скорее агентство по сбору и предоставлению информации, нежели исполнительное подразделение, но им известно о правонарушителях больше, чем любой другой организации в мире. Вы поинтересуйтесь одним вопросом, только поинтересуйтесь, доказательств требовать не надо: имеет ли Андропулос какое-нибудь отношение к торговле наркотиками?

— Понял, сэр. Подпись поставить — «адмирал Хокинс»?

— Естественно.

Хокинс утвердительно кивнул головой.

— Адмирал Хокинс тут, адмирал Хокинс там. Похоже, он повсюду. Или кто-то другой навострился ставить за него подпись. Придется мне проверить свою чековую книжку.

Глава 7

В средней части «Килчаррана» был установлен мощный подъемный кран-деррик, торчащий в сторону и вверх на тридцать градусов от вертикали. Через барабан наверху крана был пропущен трос, к концу которого было прикреплено металлическое кольцо, которое сейчас находилось примерно в шести метрах от фюзеляжа самолета. От кольца шли тросы к талям, подведенным под носовую и хвостовую части затонувшего бомбардировщика.

Мотор заработал, но барабан вращался ужасно медленно, хотя мощности электромоторов крана хватило бы для более быстрого подъема. Однако капитан Монтгомери считал, что в такой ситуации торопиться не следует. Внешне он сохранял полное спокойствие, как будто отдыхал на палубе в шезлонге, внутренне же был предельно собран и отгонял всякую мысль о том, что самолет может сорваться и вновь удариться о дно. Капитан был в наушниках, так как одновременно слушал сообщения от двух водолазов, следивших за поднятием самолета со скоростью три метра в минуту.

Прошло пять минут. На глубине стали вырисовываться гротескные очертания самолета. Гротескные из-за оторванного левого крыла, смутно видневшегося под покрытой рябью поверхностью воды. Прошло еще три минуты, и бомбардировщик стал виден гораздо лучше. Монтгомери остановил подъем, подошел к борту судна, перегнулся через леера, а затем повернулся к офицеру, стоявшему рядом с ним.

— Слишком близко к борту. Самолет может зацепить нас. Установите дополнительные понтоны по всей длине судна и сделайте растяжки к носу и хвосту самолета.

Капитан Монтгомери вновь вернулся к рычагам и опустил стрелу крана еще на двадцать градусов. Самолет, верхняя часть которого оставалась под водой, медленно отодвинулся от корпуса корабля. Монтгомери вновь включил моторы, и вскоре корпус самолета показался на поверхности воды. Капитан выключил мотор, когда фюзеляж поднялся на сорок пять сантиметров над поверхностью моря. Правое крыло самолета еще не показалось. Монтгомери повернулся к адмиралу Хокинсу.

— Как видите, ничего сложного нет. Если ничто не помешает, скоро поднимем и все остальное. Сделаем как по маслу. Затем удалим соответствующую секцию в верхней части фюзеляжа, одновременно добавим несколько понтонов к боковым его частям и к крылу. Потом продолжим подъем и, когда фюзеляж почти полностью покажется над поверхностью моря, проберемся внутрь. — Он поднял трубку зазвонившего телефона, кого-то поблагодарил и положил трубку на место. — Как по маслу не получится. Похоже, часовой механизм остановился. Тиканье прекратилось.

— Что же теперь будем делать? — Хокинс, похоже, абсолютно не был удивлен и встревожен. — Конечно, было бы лучше, если бы это произошло в другое время и в другом месте. Но раз случилось, значит, случилось. Выходит, наш дружок оживился.

— Вот именно. Тем не менее причин прекращать нашу работу нет, будем действовать по плану.

— К тому же другого выбора у нас нет. Поставьте в известность каждого человека на обоих кораблях о том, что произошло. Чтобы не пользовались никакими механическими приспособлениями, не стучали и не гремели, чтобы все ходили на цыпочках. Все, конечно, об этом уже знают. Просто надо напомнить, чтобы были вдвойне осторожнее.

С борта корабля на корпус поднимаемого самолета спустили трап, по которому сошли Каррингтон и Грант. С помощью рулетки они измерили расстояние от кокпита до места будущего отверстия (внутреннее расстояние от кабины летчика до места нахождения бомбы было уже давным-давно просчитано). Затем они вытерли фюзеляж ветошью из машинного отделения и нарисовали черной краской прямоугольник. Это была отметка для двух газорезчиков, которые были готовы в любой момент приступить к работе.

— Сколько времени это займет? — спросил Хокинс.

— Можно только предполагать, — ответил Монтгомери. — Час, может, чуть больше. Мы же не знаем, какой толщины фюзеляж и насколько прочен материал, из которого он изготовлен. Нам неизвестно, насколько прочны переборки. Что я знаю наверняка, это то, что мы будем производить резку при минимальном пламени горелок. Но даже при этом можем довольно сильно нагреть воздух и воду. Думаю, не надо уточнять, что никому никогда не приходилось делать ничего подобного.

— Помогает ли делу то, что вы там стоите и руководите всей операцией, а точнее, просто смотрите, как все идет? Я хочу сказать, помогает ли это решать возникающие вопросы?

— Конечно нет. Может, стоит перекусить?

— Будем ли мы торчать здесь или сидеть в кают-компании «Ариадны», разницы никакой. Все идет своим чередом.

— Да, верно. Долей секунды больше или меньше, а приговоренный успеет хорошо позавтракать. Правда, для нас это будет уже не завтрак, а ланч.

* * *

Несмотря на то что почти все присутствовавшие за столом прекрасно осознавали, что сидят в буквальном смысле слова на бомбе, часовой механизм которой перестал тикать, ланч не был похож на последний прием пищи приговоренного. Разговор протекал непринужденно и не скатывался в нервную болтовню людей, находящихся в состоянии стресса. Профессор Уотерспун подхватывал любую тему, но не потому, что был чересчур словоохотлив, а потому, что обожал дискуссии и свободный обмен мнениями. Андропулос тоже не молчал, но казалось, его преследует одна-единственная мысль о тайне бомбардировщика, который только что подняли из глубин моря. На борт «Килчаррана» его не пригласили, но и с «Ариадны» он прекрасно видел, что происходит. Он не скрывал своего глубокого и вполне понятного интереса, но был достаточно умен, чтобы не задавать вопросов и никоим образом не показать, что осведомлен о происходящем. Капитан Тальбот, сидевший за столом напротив адмирала Хокинса, краем глаза уловил, как тот почти незаметно кивнул ему. Было очевидно, что держать Андропулоса в неведении стало бессмысленно.

— До сего момента, мистер Андропулос, — сказал Тальбот, — мы многого вам не говорили. Сделано это было специально, поэтому мы не считаем необходимым приносить какие-либо извинения. Мы не хотели возникновения ненужной паники и старались не встревожить людей, особенно ваших молодых дам. Но такой человек, как вы, безусловно, интересуется международной политикой. Вдобавок ко всему вы грек, а Греция входит в состав НАТО, поэтому вы имеете право все знать.

Никто не мог догадаться по спокойным, взвешенным словам Тальбота, что, по его мнению, Андропулос интересуется не международной политикой, а международными преступлениями.

— Так вот, дело в следующем. Самолет, который мы сейчас поднимаем на поверхность, является американским бомбардировщиком, на борту которого находится смертоносный груз — водородные и атомные бомбы. Скорее всего, это оружие предназначалось для какой-нибудь базы НАТО в Греции.

Андропулос сменил выражение лица с ошеломленного на гневное.

— Мы можем только догадываться, — продолжат Тальбот, — что явилось причиной крушения самолета. Вполне возможно, произошел взрыв двигателя. Но, учитывая, что самолет нес на своем борту самое разнообразное оружие, включая неядерное, что-то из последнего, видимо, вышло из строя. Мы уже не можем ничего выяснить, и, скорее всего, все так и останется тайной. Экипаж самолета погиб.

Андропулос покачал головой. Казалось, его чистые невинные глаза были тронуты печалью.

— О господи! Какой ужас! Кошмар! — Он замолчал и задумался. — Взрыв не может быть каким-то образом связан с террористами? Я понимаю, это звучит глупо, но не является ли он результатом диверсии?

— Исключено. Самолет вылетел со сверхсекретной военно-воздушной базы, где соблюдаются самые строгие меры безопасности. Конечно, ротозейство везде возможно, но чтобы в самолет подложили взрывчатку... Чепуха! То, что произошло, можно назвать только волей Божьей.

— Как бы я хотел разделить вашу веру в людей, — заметил Андропулос и снова покачал головой. — Не существует границ человеческой подлости, но, если вы уверены, что физически совершить подобное было невозможно, значит, так оно и есть. Ну да ладно, прошлое осталось в прошлом, а что нас ждет впереди?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, надо как-то проникнуть внутрь самолета. И не стоит забывать, что находящееся на его борту ядерное оружие подверглось отрицательному воздействию в результате взрыва внутри самолета и его столкновения с морскими водами во время падения. Все это могло оказать определенное влияние на весьма нежные взрывные механизмы.

— А вы или кто-нибудь из членов вашей команды разбираетесь в подобных делах?

— Нет, но в двух шагах от вас сидит человек, который способен ответить на ваш вопрос. Знакомьтесь: доктор Уикрэм. Не обращайте внимания на то, что он краснеет. Это от скромности. Так вот, доктор Уикрэм — известный во всем мире физик-ядерщик, который специализируется по ядерному оружию. Нам повезло, что он у нас на борту.

— Господи, действительно повезло. — Андропулос чуть поклонился в сторону Уикрэма. — Я даже не подозревал, что вы эксперт по таким вопросам. Очень надеюсь, что вы сможете разрешить эту ужасную дилемму.

— Скорее, не ужасную дилемму, а серьезную проблему, — заметил Тальбот и повернулся в сторону Денхольма, который в этот момент вошел в кают-компанию. — Что там, лейтенант?

— Не хотелось вас беспокоить, сэр, но лейтенант Маккафферти приносит свои извинения и просит вас спуститься в машинное отделение.

Выйдя из кают-компании, Тальбот спросил у Денхольма:

— Джимми, в чем дело? Что случилось в машинном отделении?

— Ничего. Просто получили радиограмму из Пентагона, сэр, и у Теодора есть кое-какая интересная информация.

— А я думал, он отдыхает.

— Он решил, что пока не до этого. Думаю, на его месте вы бы так же поступили. — Денхольм протянул капитану радиограмму. — Из Вашингтона.

— \"Критронный детонатор отправлен из Нью-Йорка в Афины на «конкорде»\". Готов поспорить, что кто-то пытается разрешить это дело побыстрее. Чувствуется рука президента. Представьте себе, каково будет возмущение пассажиров, толпящихся у самолета на взлетной полосе в аэропорту Джона Кеннеди, если они вдруг узнают, что летят как прикрытие для переброски в Европу малюсенького электрического прибора! Впрочем, никто из них ничего не узнает. Так, что же там дальше: «Гарантируем самое тесное сотрудничество со стороны руководства британских, испанских и итальянских авиалиний».

— А почему испанских и итальянских? — спросил Денхольм. — Ведь при полете над дружественными странами разрешения не требуется, просто нужно уведомить авиадиспетчеров, и все.

— За исключением, по всей видимости, тех случаев, когда вы нарушаете спокойствие воздушного пространства непрерывными сверхзвуковыми хлопками. Кстати, радиограмма заканчивается словами: «Прибытие в 3 часа дня по европейскому времени». Значит, через час. Нужно договориться, чтобы в афинском аэропорту уже стоял наготове самолет. Теперь хорошо бы узнать, как обстоят дела у Теодора. Надеюсь, у него есть что-нибудь важное для нас.

У Теодора действительно оказалась интересная информация, хотя на первый взгляд ее значимость не была столь очевидной.

— Я начал расшифровку третьего, последнего списка, капитан, — сказал Теодор. — Шестым в нем значилось имя Джорджа Скеперциса. Здесь указан вашингтонский адрес, а под ним идут буквы — Ref. К. К., Т. Т., которые мне абсолютно ни о чем не говорят.

— И мне, — признался Тальбот. — А вам, лейтенант?

— Посмотрим. Скеперцис — греческая фамилия, сомнений быть не может. Возможно, земляк Андропулоса. Если у нашего друга есть связи в Пентагоне, то, могу поспорить, он не станет связываться напрямую, а, скорее всего, будет действовать через посредника.

— Возможно, вы правы. Значит, надо послать запрос в вашингтонский банк, нет ли у них счетов на такое имя, и в ФБР, чтобы выяснили, нет ли среди генералов и адмиралов ВВС лиц с такими инициалами. Конечно, это выстрел наугад, но вдруг попадем в цель. А чтобы у них не возникло желания расслабиться и хорошо выспаться, пошлем через ФБР радиограмму лично на имя президента о том, что тиканье прекратилось и атомная бомба может взорваться в любую минуту. Но сперва надо переговорить с адмиралом. Вызовите его, а вместе с ним первого помощника и доктора Уикрэма. Предлагаю собраться на мостике. Думаю, по дороге в кают-компанию вы придумаете убедительный предлог.

— И думать не о чем, сэр. Предлог у меня уже на языке — поиск подобных предлогов стал моей специализацией.

* * *

— Что ж, сойдет. — Хокинс положил на стол три радиограммы, подготовленные Тальботом, — Когда «конкорд» приземлится, на аэродроме будет стоять наготове самолет. Этим займется греческое министерство обороны. Если время прибытия указано точно, то критронный детонатор будет доставлен на Санторин примерно в полчетвертого. Если учитывать, что вашим людям придется добираться до мыса Акротири и обратно, то мы получим этот детонатор где-то часам к пяти. Наверняка радиограммы в ФБР и в Вашингтон дадут положительный результат. Интересно посмотреть, какой будет реакция президента, когда он узнает, что бомба может взорваться в любой момент. Да, немедленно пошлите радиограммы. Капитан, вы, похоже, что-то еще надумали? Дело срочное, да?

— Сэр, время не ждет, а тут без конца возникают вопросы, многие из которых требуют немедленного ответа. Например, почему Андропулос не проявил видимого интереса к самолету? Не потому ли, что он знал все, что можно было знать? Почему он не удивился, когда узнал, что при таком критическом стечении обстоятельств у нас на борту вдруг оказывается доктор Уикрэм? Любой обратил бы внимание на то, что доктор Уикрэм оказался на борту «Ариадны» именно в тот момент, когда он больше всего нужен. Что будет происходить в голове у этого хитрого и расчетливого человека, когда он увидит, как мы пытаемся извлечь бомбу из фюзеляжа самолета? И что нам надо делать, чтобы удовлетворить его любопытство?

— Могу ответить на два последних ваших вопроса и объяснить причину моего здесь присутствия, — сказал Уикрэм. — У меня было время подумать, хотя, откровенно говоря, на это много времени не надо. Вы узнали, что на борту самолета имеется водородная бомба. Поскольку вы не представляли, насколько велика опасность, вызвали специалиста, то есть меня. Как эксперт, я сообщаю вам о том, что опасность весьма велика. Нет никакой возможности уменьшить уровень непрерывного радиоактивного излучения водородной бомбы, а таких бомб на борту самолета пятнадцать. Вследствие этого растет уровень радиоактивности внутри атомной бомбы, которая имеет совершенно иную конструкцию. Рост продолжается до критической стадии, а потом все — происходит взрыв. Спокойной всем ночи. Все зависит от массы атомной бомбы.

— Действительно так?

— Откуда, черт побери, я могу знать? Я все придумал прямо сейчас. Но звучит вполне убедительно, особенно для людей, которые имеют нулевые знания о ядерном оружии. И потом, кому придет в голову подвергать сомнению слова знаменитого на весь мир физика, каковым являюсь я, если вы не забыли слова коммандера Тальбота.

— Доктор Уикрэм, я даже и не думал подвергать ваши слова сомнению, — с улыбкой произнес Тальбот. — Прекрасно. Следующий вопрос. Как оказались на борту «Ариадны» шифровальные листы Андропулоса?

— Ну, для начала замечу, — сказал Хокинс, — это вы их сюда принесли. Так что нечего напускать на себя таинственный вид, капитан. Вы что-то еще хотите спросить?

— Да, есть еще вопрос. А почему он их оставил на яхте? Забыл? Маловероятно. Такие важные документы не забывают. Думал, их никогда не найдут? Убедительнее, хотя тоже маловероятно. Думал, если эти документы найдут, то вряд ли догадаются, что они зашифрованы, и не станут ими заниматься? Вполне возможно. Правда, я думаю, что главная причина заключалась в том, что он понимал, как опасно проносить их на борт «Ариадны». Тот факт, что это единственный предмет, который он хотел обезопасить от воздействия воды, уже наводит на серьезные подозрения. Итак, он решил оставить их на яхте, а затем поднять наверх с помощью водолаза. Это он мог сделать в любое время, и если все было задумано действительно так, то он должен был оставить свои документы не в какой-нибудь картонной папочке, а в водонепроницаемом металлическом ящике. Мы уже знаем, что он так и сделал. Чтобы поднять со дна моря этот ящик, необходимо присутствие специального подъемного судна с водолазами на борту. Кстати, мне только что пришла в голову мысль, что «Делос» затонул совершенно случайно и ничего преднамеренного здесь нет. Следовательно, нужды в таком судне у Андропулоса не было. С другой стороны, судно с водолазами очень удобно для иных целей, ну, скажем, для поднятия ядерного оружия с затонувшего бомбардировщика. Заинтересованные в этом лица, кто бы они ни были, не стали бы осуществлять подъем в Критском море между полуостровом Пелопоннес на западе, Додеканес на востоке, островами Киклады на севере и Критом на юге, потому что там слишком глубоко. Примерно четыреста семьдесят метров. Может быть, оружие затонуло там, где и планировалось его затопить. И какое-то гипотетическое судно должно было быть там, где, к их несчастью, оказались мы.

— Выстрел наугад, но, похоже, вы попали в цель, — сказал Хокинс. — Это все объясняет. А вам хотелось бы знать, нет ли где-нибудь поблизости в данном районе специального судна с водолазами?

Тальбот кивнул:

— Выяснить не составит труда.

— Обратитесь с запросом в Ираклион на Крите?

— Конечно. Военно-воздушная база США, расположенная там, — главный центр электронного слежения в регионе. Для обнаружения полетов военных самолетов СССР. Ливии и других стран используются «АВАКСы» и другие самолеты с радарными установками. Греческие военно-воздушные силы используют для своих целей «фантомы» и «миражи». Командующего базой я довольно хорошо знаю. Надо немедленно связаться. У них либо уже есть информация, либо они быстро соберут ее. Думаю, в течение двух часов мы получим все необходимые данные.

* * *

— Не подумайте, что я хочу поплакаться, — заметил капитан Монтгомери, обращаясь к Тальботу. Чувствовалось, однако, что он явно не в духе. — Только этого нам не хватало, — сказал он и показал на огромную черную тучу, приближающуюся с северо-запада. — Ветер уже дует с силой пять баллов, и нас потихоньку начинает качать. Тому, кто занимается туристическим бизнесом, такое не понравится. А ведь считается, что в летний период на прекрасном Эгейском море стоят прекрасные деньки.

— В это время года в дневные часы ветер в пять баллов — дело вполне привычное, зато дождь здесь бывает крайне редко, но, похоже, на наши бедные головы выпало и это испытание. Прогноз погоды плохой, да и показания барометра тоже. — Тальбот перегнулся через борт «Килчаррана». — Именно поэтому вы такой мрачный?

На самом деле корабль Монтгомери совершенно не качало. Направляемый точно на северо-запад накатом метровых волн, он казался почти неподвижным, чего нельзя было сказать о самолете, закрепленном вдоль его борта. Из-за малой длины самолет, на девять десятых еще погруженный в воду, швыряло из стороны в сторону, временами натягивая до предела канаты, связывавшие его с «Килчарраном». Фюзеляж постоянно заливало водой, что делало практически невозможной работу газорезчиков. Вместо того чтобы вырезать отверстие в верхней части корпуса самолета, они следили за тем, как бы их не смыло водой.

— Да не мрачный я, просто погода меня раздражает. Из-за качки работа почти застопорилась, и одному богу известно, когда все закончится. Даже в нормальных условиях работа продвигалась бы крайне медленно, потому что фюзеляж и остальные части самолета оказались гораздо прочнее, чем мы думали. Если погода не улучшится, а судя по всему, этого не произойдет, мне придется убрать газорезчиков. Им ничего не угрожает, чего не скажешь о самолете. Мы не знаем, насколько у него ослабли носовая и хвостовая части, и я даже не представляю, что произойдет, если что-нибудь из них не выдержит и оторвется.

— Так вы собираетесь тащить его за собой на одном только тросе?

— Не вижу другого выхода. Я собираюсь сделать растяжки от носа и крыла самолета к судну и тащить его за кормой на тросе. Но сперва надо доложить обо всем адмирату.

— В этом нет необходимости. Он никогда не мешает человеку, хорошо знающему свое дело. У меня в голове вертится один неприятный вопрос, капитан. Что произойдет, если самолет оторвется?

— Вышлем лодку, на веслах, конечно, и обезопасим его с помощью якоря.

— А если и он оторвется?

— Выпустим воздух из понтонов и затопим его. Мы не можем все время ждать, когда бомба, почувствовав работу двигателей какого-нибудь корабля, вздумает взорваться.

— Если он затонет, мы не сможем стронуться с места.

— Ну нельзя же гоняться сразу за двумя зайцами.

* * *

— Ничего не имею против, — сказал Хокинс — Тем более что иного выбора у Монтгомери нет. Когда он собирается приступить к работе?

— Прямо сейчас. Может, вы сперва переговорите с ним? Я, правда, сказал, что вы возражать не будете, но лучше, если вы ему скажете это сами.

— Хорошо, — согласился Хокинс — Какой прогноз погоды?

— Ничего успокаивающего. Кстати, вы уже получили какие-нибудь ответы из вашингтонского банка, ФБР и Ираклиона?

— Пока ничего. Зато масса всяческой чепухи от каких-то там руководителей штатов, президентов, премьеров и прочих шишек, которые, все как один, выражают нам сочувствие и интересуются, почему мы не принимаем никаких мер. Просто диву даешься, как они умудрились обо всем разузнать. Интересно, где произошла утечка информации?

— Понятия не имею, сэр. Впрочем, меня это уже не волнует.

— Меня тоже, — сказал адмирал и жестом показал на радиограммы, которыми был завален его стол. — Хотите почитать? Они еще не знают, что тиканье прекратилось.

— Что-то не хочется мне их читать.

— Я так и думал. Что вы предпримете теперь, Джон?

— Прошлой ночью мне не пришлось толком поспать. Возможно, что и ночью не удастся. Так что иного времени для сна мне не остается, как только сейчас. К тому же мне пока все равно делать нечего.

— Превосходная идея. Я, пожалуй, сделаю то же самое, как только вернусь с «Килчаррана».

* * *

Тальбот вышел из своей каюты в седьмом часу вечера. Обычно в это время солнце еще светило вовсю, но сейчас черные облака висели так низко, что, казалось, наступили сумерки. Ван Гельдер и Денхольм с нетерпением ждали его появления.

— Мы не бездельничали, — сказал Ван Гельдер. — И капитан Монтгомери тоже. У него бомбардировщик унесло на юго-восток, вытянуло трос на всю длину. Но самолет пока не развалился. Сила ветра — шесть-семь баллов. Монтгомери осветил самолет импровизированным прожектором — шестидюймовой сигнальной лампой, чтобы знать, не оторвало ли самолет, а заодно отбить охоту у горячих голов избавиться от груза. Хотя не могу вообразить, кто бы мог это предпринять. Я бы не советовал вам выходить на палубу, сэр. Может смыть.

Небо затянули черные свинцовые тучи. Дождь лил как из ведра, временами напоминая тропический циклон штормовой и ураганной силы. Тяжелые теплые капли отскакивали от палубы на высоту чуть ли не в пятнадцать сантиметров.

— Понимаю. — Тальбот бросил взгляд на коричневый металлический ящик, лежащий на палубе. — А это что такое?

— То, чего мы так долго ждали. Важнейшая часть.

И Денхольм дернул крышку за ручку, как заправский фокусник, который хочет показать свой последний трюк. У прибора была старомодная по виду панель управления, очень похожая на довоенное радио, с двумя дисками, на которых была нанесена градуировка, какими-то ручками, кнопкой и двумя полукруглыми выпуклыми вставками из оранжевого стекла обрамлении.