– Весьма порядочно со стороны начальника управления, должен вам заметить, – я вернул радиограмму адмиралу. – Получив такую рекомендацию, о чем вы ещё беспокоитесь? По-моему, это любого должно устроить.

– Меня это не устраивает, – угрюмо заметил Гарви. Именно на мне лежит исключительная ответственность за безопасность «Дельфина». Эта депеша дает вам в какой-то степени карт-бланш действовать так, как вы сочтете необходимым, вы даже можете потребовать от коммандера Свенсона, чтобы он действовал вразрез со своими планами. Этого я не могу допустить.

– А какое теперь имеет значение, можете вы или не можете это допустить? Вы получили приказ. Почему вы его не выполняете? – Он не врезал мне в челюсть.

Он даже глазом не моргнул. Похоже, его самолюбие даже не было уязвлено тем, что от него скрывали причину моего приезда сюда. Кажется, и в самом деле единственное, что его беспокоило, была безопасность подводной лодки. Он заявил:

– Если я решу, что для «Дельфина» важнее продолжать нести свою боевую вахту, чем мчаться сломя голову к черту на кулички, или если я посчитаю, что ваше пребывание на борту опасно для подводной лодки, я имею право отменить приказ НВМО. Я сам командующий и нахожусь здесь, на корабле. И меня все это не устраивает.

Ситуация все больше запутывалась. Адмирал меня не запугивал, он явно так и собирался поступить: как видно, он был из тех, кому наплевать на последствия, если они чувствуют свою правоту. Я взглянул на своих собеседников, взгляд этот был медленный, раздумчивый, я надеялся, что в нем отразились сомнения и колебания. На самом же деле я лихорадочно заготавливал подходящую сказочку, которая была бы убедительной для обоих моряков. После того как я вдоволь поколебался и поразмыслил, я понизил голос на несколько децибел и проговорил:

– Эта дверь не пропускает звуков?

– Более-менее, – ответил Свенсон. Подлаживаясь под меня, он тоже заговорил вполголоса.

– Я не хочу вас оскорблять и не потребую, чтобы вы поклялись сохранять тайну и все такое прочее, – ровным тоном произнес я. – Но хочу зафиксировать, что на меня было оказано сильное давление и я открываю вам некоторые вещи только из-за угрозы адмирала Гарви не допустить меня на борт, если я не удовлетворю ваши пожелания.

– На меня это не подействует, – заявил Гарви, – Как знать!.. Ну, ладно, джентльмены, факты таковы. Официально «Зебра» считается метеорологической станцией министерства авиации. Действительно, она принадлежит министерству авиации, но только пара сотрудников из всех является специалистами-метеорологами. Адмирал Гарви снова наполнил зубной стаканчик и молча передал его мне, лицо его при этом оставалось неподвижным.

Старикан определенно умел скрывать свои мысли.

– Зато, – продолжал я, – среди сотрудников вы можете найти лучших в мире специалистов в области радиотехники, радиолокации, вычислительной и измерительной техники, даже теплолокации, а собранная там аппаратура является вершиной научной мысли. Неважно как, но нам удалось установить последовательность сигналов, которые русские посылают в последнюю минуту перед запуском ракеты. На станции «Зебра» установлена огромная параболическая антенна, способная перехватывать и усиливать подобные сигналы сразу же после их передачи. Радиолокатор и инфракрасный радар дальнего действия мгновенно определяют пеленг цели, и уже через три минуты после запуска выдают высоту и направление полета ракеты с самыми незначительными погрешностями. Все это, как вы понимаете, делается с помощью компьютеров. Еще через минуту эту информацию получают все противоракетные станции между Аляской и Гренландией. Еще минута – и стартуют противоракеты на твердом топливе с инфракрасным наведением. Таким образом, ракеты противника будут перехвачены и уничтожены, не нанеся никакого ущерба, высоко над просторами Арктики. Если вы посмотрите на карту, то увидите, что в настоящее время дрейфующая станция «Зебра» находится практически всего лишь в двух шагах от стартовых позиций русских ракет. Она на многие десятки и даже сотни миль ближе к ним, чем объекты системы дальнего обнаружения ракет. Словом, это новый уровень нашей обороны.

– В этих вопросах я мелкая сошка, – спокойно заметил Гарви. – Я и знать не знал ни о чем подобном.

Меня это не удивило. Я и сам ни о чем подобном не слышал, я просто выдумал все это минуту назад. Интересно только, как поведет себя командир Свенсон, когда, а вернее – если попадет на станцию «Зебра». Ну, да ладно, когда гром грянет, тогда и будем креститься. А пока меня заботило только одно: попасть на станцию.

– Во всем мире, продолжал я, – едва ли найдется дюжина людей, помимо персонала самой станции, которым все это известно. Ну, а теперь и вы это знаете. И можете сами оценить, как жизненно важно для свободного мира, чтобы станция продолжала функционировать. А если что-то произошло, то необходимо как можно скорее установить, что именно произошло, и быстро вновь привести станцию в рабочее состояние.

– Я остаюсь при своем мнении: вы – не простой врач, – улыбнулся Гарви.

Коммандер Свенсон, сколько времени вам потребуется на подготовку?

– Загрузить торпеды, пополнить продовольственный НЗ, прихватить теплую одежду для Арктики – вот и все, сэр.

– И только-то? Вы же говорили, что собираетесь немного понырять возле базы, чтобы проверить маневренность лодки под водой. Сами знаете, недокомплект торпед смещает центр тяжести.

– Да, собирался – пока не услышал рассказ доктора Карпентера. Но теперь я так же, как и он, хочу как можно скорее попасть на станцию, сэр. Посмотрю, есть ли нужда в срочной проверке рулей, если нет, мы разберемся с этим уже в пути.

– Что ж, это ваш корабль, – согласился Гарви. – Кстати, где вы поселите доктора Карпентера?

– Можно втиснуть койку в каюту старшего помощника стармеха, Свенсон улыбнулся мне. – Я уже приказал отнести туда ваш чемодан.

– И как вам замок? Надежный, правда? – поинтересовался я. К его чести, он слегка покраснел.

– Впервые в жизни увидел на чемодане замок с шифром, – признался он.

– Именно это, как и то, что мы не сумели его открыть, сделало нас с адмиралом такими подозрительными. Мне понадобится кое-что обсудить с адмиралом Гарви, так что я прямо сейчас провожу вас в каюту. Обед сегодня в восемь вечера. – Спасибо, но я, пожалуй, обойдусь без обеда.

– Могу вас заверить, улыбнулся Свенсон, – что на «Дельфине» ещё никто не страдал от морской болезни.

– И все же я предпочитаю поспать. Я не смыкал глаз почти трое суток, а последние пятьдесят часов без перерыва провел в дороге. Я просто устал, вот и все.

– Дальняя у вас была дорога, – снова улыбнулся Свенсон. Улыбка вообще почти не сходила у него с лица, и, по всей видимости, находились лопухи, принимавшие её за чистую монету. – И где же вы были пятьдесят часов назад, доктор?

– В Антарктике.

Адмирал Гарви взглянул на меня с видом оскорбленного аристократа, но тем дело и ограничилось.

Глава 2

Я проснулся все ещё вялым и сонным, такое состояние обычно испытываешь, когда слишком много проспишь. Мои часы показывали девять тридцать, я решил, что это уже утро, значит, я отключился на пятнадцать часов. В каюте было темно. Я встал, пошарил в поисках выключателя, зажег свет и осмотрелся. Ни Хансена, ни старшего механика не было, они, очевидно, вернулись в каюту после того, как я уснул, а ушли, когда я ещё не проснулся.

Я прислушался. Вокруг, как мне показалось, царила полная тишина, я не смог уловить никаких признаков того, что мы движемся. Безмолвие и покой прямо как в спальне у меня дома. Так что же случилось? Что нас задержало? О Господи, что помешало нам отправиться в путь? Вчера вечером я мог бы поклясться, что коммандер Свенсон не меньше меня горит желанием поскорее добраться до цели.

Я на скорую руку ополоснулся в умывальнике пульмановского типа, закрыл глаза на необходимость побриться, надел рубашку, брюки, обулся и вышел из каюты. Неподалеку, по правому борту, виднелась дверь. Я прошел туда, заглянул внутрь. Вне всякого сомнения, это была офицерская кают-компания, а один из офицеров даже сидел ещё за завтраком. Он неторопливо подбирал с огромного блюда бифштекс, яйца, жареную картошку, лениво поглядывая на картинки в журнале, тщательно все это пережевывал и производил впечатление человека, который наслаждается жизнью во всей её полноте. Он был примерно моего возраста, крупный, склонный к полноте – как я потом установил, это было характерно для всех членов команды, питавшихся сытно и калорийно, а занимавшихся физическими упражнениями мало и редко. Темные, коротко остриженные волосы тронуты на висках сединой, лицо умное, жизнерадостное.

Заметив меня, он встал, протянул руку.

– Доктор Карпентер, если не ошибаюсь? Рад приветствовать вас в нашей кают-компании. Моя фамилия Бенсон. Присаживайтесь, присаживайтесь.

Я торопливо поздоровался и тут же спросил:

– В чем дело? Почему мы задерживаемся? Почему ещё не отплыли?

– В этом-то вся и беда, – печально заметил Бенсон. – В наши дни только и слышишь: скорее, скорее, скорее. И к чему это приводит? Я вам так скажу…

– Извините меня, мне надо встретиться с капитаном… – Я повернулся, чтобы уйти, но он положил мне руку на плечо.

– Не волнуйтесь, доктор Карпентер. Мы уже в море. Так что присаживайтесь.

– Уже в море? Плывем? Я ничего не ощущаю.

– Вы и не можете ничего ощутить на глубине трехсот футов. Или даже четырехсот. Что касается меня, – дружелюбно добавил он, – то я не интересуюсь такими мелочами. Пусть этим занимаются инженеры.

– Инженеры?

– Ну, капитан, стармех, другие специалисты, – он сделал неопределенный жест, показывая, как широк круг людей, которых он назвал «инженерами». – Вы, наверное, проголодались?

– А Клайд мы уже прошли?

– Если Клайд тянется не слишком далеко на север от Шотландии, то да, прошли.

– И вернулись обратно? Бенсон заулыбался:

– Ко времени последней ориентации мы уже порядком заплыли в Норвежское море и находились примерно на широте Бергена.

– А это все ещё утро вторника? Не знаю, какой у меня был вид, но чувствовал я себя дурак дураком.

– Это все ещё утро вторника, – засмеялся Бенсон. – И если вы сумеете прикинуть, с какой скоростью мы движемся последние пятнадцать часов, то мы вас очень просим хранить эти данные в секрете… – он откинулся на спинку стула и повысил голос: – Генри!

Откуда-то, видимо, из буфетной, появился стюард в белой куртке, долговязая, тощая личность со смуглой кожей и длинным мрачным лицом страдающего животом спаниеля. Он взглянул на Бенсона и многозначительно произнес:

– Еще одну порцию картошки, док?

– Вы прекрасно знаете, что я никогда не беру добавку этой углеводной жвачки, – с достоинством возразил Бенсон. – Во всяком случае, на завтрак.

Генри, это доктор Карпентер.

– Здрасте, – приветливо отозвался Генри.

– Завтрак, Генри, – потребовал Бенсон. – И запомните: доктор Карпентер – англичанин. Постарайтесь, чтобы у него не осталось неприятных воспоминаний о кормежке в Военно-морских силах США.

– Если кому-то у нас на корабле не нравится готовка, – помрачнел Генри, – то он здорово это скрывает… Завтрак. В комплекте. Один момент!

– Ради Бога, не надо в комплекте, – вмешался я. – Есть вещи, которых мы, выродившиеся британцы, не в состоянии вынести прямо с утра. Одна из таких вещей – жареная картошка. Стюард согласно кивнул и удалился. Я сказал:

– Итак, насколько я понял, вы – доктор Бенсон.

– Штатный медицинский офицер на борту «Дельфина» собственной персоной, кивнул он. – Кстати, приглашение ещё одного опытного специалиста ставит под сомнение мою профессиональную репутацию.

– Я здесь только пассажир. И не собираюсь ни с кем конкурировать.

– Знаю, знаю, – откликнулся он. Слишком торопливо.

Достаточно торопливо, чтобы я мог сообразить: к этому приложил руку Свенсон. Видимо, он попросил своих офицеров не докучать доктору Карпентеру излишним любопытством. Я снова подумал о том, как поведет себя Свенсон, если мы сумеем добраться до станции «Зебра» и суровая реальность разоблачит меня как весьма изобретательного лжеца.

Тем временем Бенсон, улыбаясь, продолжал:

– Здесь и одному-то врачу делать почти нечего, а уж двоим и подавно.

– Значит, перетруждаться не приходится? – Вопрос был явно излишним: уже то, как он лениво благодушествовал за завтраком, говорило само за себя.

– Перетруждаться! У меня каждый день установлены приемные часы так хоть бы кто-нибудь появился! Разве что когда мы прибываем в порт после длительного плавания – тут на следующее утро кое у кого побаливает головка.

Моя основная работа, на ней я специализируюсь, – это контроль за уровнем радиации и загрязнением воздуха. На старинных субмаринах уже через несколько часов плавания под водой нечем было дышать, а мы сейчас, если понадобится, можем прекрасно там жить месяцами, – он ухмыльнулся. – Словом, работенка у меня не бей лежачего. Каждый член экипажа снабжен дозиметром, и мы периодически контролируем получаемую дозу радиации. К слову, она куда меньше, чем вы наберете на пляже в не слишком пасмурный день. А с воздухом ещё меньше проблем. Углекислый газ и окись углерода – вот единственное, что нас заботит. У нас есть специальная очистная система, которая абсорбирует выдыхаемую углекислоту и выбрасывает её в море. Что касается окиси углерода, то её содержание в воздухе можно свести практически к нулю, если запретить курение, но нам вовсе не улыбается вызвать мятеж на глубине трехсот футов, поэтому мы просто сжигаем её в специальной печи, превращая в углекислоту, а затем она уже выбрасывается обычным путем в море. В общем это все меня не тревожит, у меня прекрасный техник, который содержит все эти механизмы в отличном состоянии… – он вздохнул. – У меня здесь такая операционная, доктор Карпентер, что вы позавидуете. Стол для хирургических операций, зубоврачебное кресло, множество аппаратуры самого различного назначения, а самой серьезной травмой, которую мне пришлось лечить за последнее время, ожег между пальцами от сигареты: наш кок заснул на лекции.

– На лекции?

– Надо же мне что-то делать, чтобы не свихнуться. Я каждый день пару часов провожу за изучением новейшей медицинской литературы, но что от этого толку, если не имеешь никакой практики? Вот и читаю лекции матросам. Собираю сведения о тех местах, куда мы направляемся, и это всем интересно. Читаю лекции о сохранении здоровья и правилах гигиены – с грехом пополам, но слушают. А ещё читаю лекции об опасности переедания и вреде малоподвижного образа жизни – и вот тут-то меня никто не желает слушать. Да и мне самому об этом тошно талдычить. Кстати, на одной из таких лекций кок и поджарился.

Из-за этих лекций наш стюард Генри так свысока относится к тем, кому приходится сдерживать себя в еде. Сам-то он лопает за двоих, а все равно остается тощим, как щепка: видимо, какое-то нарушение обмена веществ. Но сам он утверждает, что это благодаря диете.

– Я смотрю, жизнь у вас не такая суровая, как у обычного врача.

– Да, конечно, конечно, – глаза у него повеселели. – А ещё у меня есть одна левая работенка, точнее – хобби: ледовая машина. Тут я хоть и самоучка, но стал настоящим экспертом.

– А что об этом думает Генри?

– Что? Генри? – он расхохотался. – Моя машина совсем в другом роде.

Потом я вам её покажу.

Генри принес мне еду. По-моему, метрдотелям ресторанов в некоторых так называемых пятизвездочных отелях Лондона стоило бы посмотреть, каким должен быть настоящий завтрак. Когда я наелся и заметил доктору Бенсону, что теперь понимаю, почему его лекции о вреде переедания не пользуются успехом, он проговорил:

– Коммандер Свенсон сказал, что вы, возможно, захотите посмотреть корабль. Я в вашем полном распоряжении.

– Очень любезно с вашей стороны. Но сперва я бы хотел побриться, переодеться и перекинуться парой слов с капитаном.

– Брейтесь, если хотите. У нас это не обязательно. А одежда… рубашка и штаны – вот и все, что мы здесь носим. Что касается капитана, то он передал, что немедленно даст вам знать, если случится что-либо интересное для вас.

Что ж, я все-таки побрился, и Бенсон повел меня на экскурсию по этому подводному городу. Признаюсь, по сравнению с «Дельфином» даже лучшие британские субмарины показались мне реликтами доледниковой эры. Ошеломляли уже размеры корабля. Чтобы разместить мощный двигатель, потребовалось соорудить корпус, примерно соответствующий надводному кораблю водоизмещением в 3000 тонн, и три палубы вместо одной у обычных субмарин. Большой объем в сочетании с умело подобранной светло-голубой окраской приборных и рабочих отсеков и переходов создавал невероятное впечатление легкости, воздушности и, более того, простора.

Бенсон, разумеется, первым делом повел меня в медпункт. Мне ещё никогда не доводилось видеть такой крохотной и так превосходно оборудованной лечебницы, где можно было сделать все: от пломбирования зуба до сложнейшей полостной операции. При этом одну из свободных от оборудования переборок Бенсон использовал своеобразно: ничего медицинского, ничего утилитарного только множество увеличенных цветных кадров из мультфильмов, где были представлены все известные мне персонажи от Поупи до Пиноккио, а в центре красовался огромный, фута в два высотой, благообразный, при галстуке, медвежонок Йоги, старательно отпиливающий первое слово от таблички с надписью «Не кормите медведей». Фотографии занимали всю переборку, от пола до потолка.

– Обычно на кораблях предпочитают другие картинки, – заметил я.

– Да, у меня других тоже полно, – пояснил Бенсон. – Сами понимаете, какой у нас подбор фильмов. Но я решил обойтись без них, считаю, что они расшатывают дисциплину. А вот эти… Немного скрашивают больничную обстановку, верно? Ободряют болящих и страждущих, как хотелось бы надеяться.

Ну и… отвлекают их внимание, пока я торопливо разыскиваю нужную страницу в старом учебнике, чтобы освежить в памяти методы лечения.

Из медпункта мы прошли в кают-компанию, миновали офицерские каюты и спустились вниз, на палубу, где располагались кубрики для матросов. Бенсон показал мне сверкающие кафелем туалетные комнаты, аккуратную баталерку, а потом завел в столовую.

– Вот вам сердце корабля! – провозгласил он. – Именно это, а не ядерный реактор, как полагают некоторые штатские. Вы только поглядите вокруг. Радиоприемник, музыкальный автомат, проигрыватель, машины для приготовления кофе и мороженого, кинозальчик, библиотечка и наконец приют для наших картежников. Нет, ядерный реактор – чепуха по сравнению со всем этим. Если бы стародавние подводники могли все это увидеть, они бы в грозу перевернулись: по сравнению с пещерными условиями, в каких обитали они, мы выглядим изнеженными и развращенными. Что ж, может, это и так, а может, как раз наоборот: ведь нашим допотопным коллегам не приходилось сидеть под водой месяцами… Кстати, именно сюда я собираю народ поспать на моих лекциях об опасности переедания… – он повысил голос так, чтобы его услышали те семь или восемь человек, которые сидели здесь за столами, попивая кофе, покуривая и почитывая журнальчики. – Вот, доктор Карпентер, можете сами убедиться, каков эффект моих лекций о необходимости соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Вы когда-нибудь видели вместе сразу столько распустившихся толстопузых тюфяков?

Сидевшие за столами жизнерадостно заулыбались. Бенсон, разумеется, преувеличивал, и моряки это прекрасно понимали. Каждый из них, несомненно, выглядел, как человек, который умеет управляться с ложкой и вилкой, но это была только часть правды. Как ни странно, все они, и крупные, и помельче, были чем-то схожи между собой и все напомнили мне Ролингса и Забринского: та же невозмутимость, та же спокойная, с ленцой, уверенность в себе, то же ощущение собственной ценности и незаменимости.

Бенсон добросовестно познакомил меня с каждым из присутствующих, поясняя, какие обязанности они выполняют на корабле, и, в свою очередь, оповестил всех о том, что я – врач Королевских военно-морских сил и прохожу здесь дополнительную подготовку. Видимо, так ему посоветовал Свенсон, это было недалеко от истины и не давало пищи для распространения слухов и сплетен.

Из столовой Бенсон провел меня в соседнее маленькое помещение.

– Отсек для очистки воздуха. А это техник Харрисон. Как тут играет наша волшебная шкатулка, Харрисон?

– Прекрасно, док, просто прекрасно. Окись углерода постоянно держится на уровне тридцати частей на миллион. – Он занес какие-то цифры в вахтенный журнал. Бенсон поставил там свою подпись, они обменялись ещё парой реплик, и мы отправились дальше.

– Итак, половину дневных трудов я свалил с плеч одним росчерком пера, заметил Бенсон. – Полагаю, вас не особо интересует осмотр мешков с крупой, окороков, пакетов с картошкой и консервов самых разных наименований.

– Честно говоря, нет. А что?

– Там у нас, под ногами, вся носовая часть – фактически, наш трюм заполнена этими припасами. Страшное количество, я понимаю, но ведь на сотню человек и еды требуется страшное количество, если учесть, что в случае необходимости мы должны быть готовы сидеть под водой как минимум три месяца.

Стало быть, проверять наш НЗ мы не будем, а то для меня это сплошное расстройство. Отправимся лучше туда, где эту пищу готовят.

Мы заглянули в камбуз, маленькое квадратное помещение, сверкающее кафелем и нержавеющей сталью. Рослый, дородный кок в белой куртке встретил Бенсона улыбкой.

– Решили снять пробу сегодняшнего ленча, док?

– Ничего подобного, – холодно возразил Бенсон. – Доктор Карпентер, перед вами наш главный кок и мой злейший враг Сэм Макгуайер. Так в какой форме вы собираетесь пропихнуть эти вреднейшие калории в глотки наших парней?

– Пропихивать ничего не придется, док, – весело заверил Макгуайер. – В меню сегодня ни больше ни меньше как молочный суп, говяжье филе, жареная картошка и каждому по куску яблочного пирога – кто сколько осилит. Пища свежая и очень питательная.

Бенсона передернуло. Он ринулся было прочь из камбуза, но тут же остановился и ткнул в массивную медную трубу десяти дюймов диаметром, которая торчала над палубой фута на четыре. Трубу закрывала сверху откидная крышка, плотно затянутая болтами.

– Вот это может вас заинтересовать, доктор Карпентер. Что это, по-вашему?

– Герметичный котел для приготовления пищи под давлением?

– Похоже, не правда ли? Это наш мусоропровод. В давние времена, когда субмарина то и дело выныривала на поверхность, с отходами проблем не возникало: свалил за борт – и все дела. Но когда вы неделями сидите на глубине трехсот футов, тут уж на верхнюю палубу не прогуляешься, и отходы становятся проблемой. Эта труба уходит вниз до самого днища «Дельфина». Там находится прочный водонепроницаемый люк, связанный с этой крышкой, а специальное устройство исключает возможность того, что оба люка будут открыты одновременно. Если это, не дай Бог, случится, «Дельфину» крышка. Сэм или кто-то из его подчиненных собирает отходы в нейлоновый мешок или полиэтиленовый пакет, сует туда кирпичи для веса…

– Вы говорите – кирпичи?

– Да, именно кирпичи. Сэм, сколько у нас кирпичей на борту?

– Когда считали последний раз, было чуть больше тысячи, док.

– Прямо как на строительном складе, а? – ухмыльнулся Бенсон.

Кирпичи дают гарантию, что мешок с мусором пойдет ко дну и не всплывет на поверхность: даже сейчас, в мирное время, мы стараемся действовать скрытно.

В трубу помещается три или четыре мешка, крышка закрывается и стягивается болтами, а потом уже мешки выбрасываются под давлением. После этого нижний люк тоже закрывается. Просто, верно?

– Да-а…

Уж не знаю почему, но это хитроумное приспособление меня заинтересовало. Пройдет всего несколько дней, и мне припомнится этот необъяснимый интерес, и я даже подумаю, не стал ли я с годами ясновидящим. – Впрочем, эта ерунда не стоит особого внимания, жизнерадостно объявил Бенсон. – Подумаешь – та же канализация, только слегка усовершенствованная. Давайте двигаться дальше, а то путь впереди ещё долгий.

Но, скажу вам, по-прежнему интересный.

Прямо из камбуза мы направились к массивной стальной двери в поперечной переборке. Чтобы пройти в эту дверь, нам пришлось отвинтить, а затем завинтить за собой восемь зажимов. – Носовой торпедный склад. – Бенсон понизил голос, потому что из шестнадцати коек, прикрепленных к переборкам или подвешенных между стеллажами с торпедами, почти половина была занята спящими или просто отдыхающими людьми. – Как видите, мы прихватили с собой только шесть торпед.

А вообще-то у нас здесь обычно хранится двенадцать, да плюс шесть прямо в торпедных аппаратах. Но сейчас вот эти шесть – это все, что мы взяли. На учениях НАТО, которые только что закончились, с двумя или тремя торпедами пришлось повозиться, они у нас самоновейшие и что-то там не ладится в радиоуправлении. Вот адмирал Гарви и приказал после возвращения на базу в Холи-Лох выгрузить их все для проверки. На «Ханли», это наша плавучая база, есть специалисты по таким вещам. Однако они взялись за дело только вчера утром, а тут эта операция по спасению станции «Зебра». Ну коммандер Свенсон и приказал прихватить с собой хотя бы шесть штук… – Бенсон улыбнулся. Знаете эти подводные шкиперы терпеть не могут выходить в море без торпед.

Они считают, что тогда уж лучше сидеть дома и никуда не соваться.

– Так эти торпеды не готовы к запуску?

– Понятия не имею… Вот это наше спящее воинство трудится изо всех сил, чтобы привести их в божеский вид.

– А сейчас они почему не работают?

– Потому, что ещё до возвращения на базу шестьдесят часов подряд, без сна и отдыха, пытались найти причину неполадок, а заодно установить, исправны ли другие торпеды. Вот я и заявил шкиперу, что если ему охота подождать, пока они разнесут «Дельфин» в клочья, пусть тогда разрешит нашим славным торпедистам работать и дальше. А они, между прочим, уже гуляют вокруг, как зомби, так сами скажите, можно ли позволить, чтобы зомби ковырялись в начинке этих суперсовременных машинок. Словом, капитан разрешил им отдыхать.

Бенсон прошагал вдоль тускло поблескивавших торпед и остановился у следующей стальной двери в поперечной переборке. Он открыл её, но за ней, на расстоянии четырех футов, виднелась ещё одна массивная дверь в точно такой же переборке. Порожк и комингсы возвышались дюймов на восемнадцать над палубой.

– Вижу, строя такие корабли, вы на авось не надеетесь, – заметил я. Сюда забраться не проще, чем в Английский банк.

– Так ведь под водой что современная ядерная субмарина, что старинная дизельная – один черт. Риск одинаковый, – пояснил Бенсон. – Да, мы стараемся предусмотреть все. Ведь сколько кораблей было потеряно раньше из-за того, что при столкновении не выдерживали переборки. Корпус «Дельфина» устоит под страшным давлением, но сравнительно слабый удар острого предмета может вскрыть его, как нож консервную банку. А чаще всего удар приходится в носовую часть. Вот на случай такого столкновения и устанавливаются специальные аварийные переборки. Кстати, наша лодка первая, где их поставили. Конечно, это затрудняет движение по кораблю, зато вы и представить себе не можете, насколько громче мы храпим по ночам.

Он закрыл кормовую дверь, открыл носовую, и мы очутились в торпедном отсеке, узком и тесном помещении, где с трудом можно было развернуться, чтобы зарядить или разрядить торпедные аппараты. Сами аппараты, похожие на трубы с массивными задними крышками, стояли по три штуки на двух вертикальных стойках. Над ними виднелись направляющие с прочными такелажными цепями. Больше здесь ничего не было, в том числе и коек. И неудивительно: кому охота спать вне защиты аварийных переборок…

Мы стали продвигаться обратно к корме и уже добрались до столовой, когда нас перехватил матрос, пригласивший меня к капитану. Я последовал за ним по широкому главному трапу в центральный пост, а доктор Бенсон чуть приотстал, чтобы не показаться чересчур навязчивым. Коммандер Свенсон ждал меня у радиорубки.

– Доброе утро, доктор. Как спалось?

– Пятнадцать часов без просыпа. Как вам это нравится? А завтрак выше всяких похвал… Так что случилось, коммандер?

Что-то явно произошло: Свенсон не улыбался.

– Пришла депеша насчет станции «Зебра». Ее надо расшифровать, но это займет всего пару минут.

Не знаю, как насчет расшифровки, но мне показалось, что Свенсон и так прекрасно знает, о чем речь в этой депеше.

– А когда мы всплывали? – уточнил я. Радиоконтакт в подводном положении, как я знал, невозможен.

– С тех пор как прошли Клайд, ни разу. Сейчас мы держимся строго на глубине в триста футов.

– Но депеша получена по радио?

– А как же еще? Времена меняются. Чтобы вести передачу, нам пока что приходится всплывать, но принимать сообщения мы можем даже на максимальной глубине. Где-то в штате Коннектикут расположен самый мощный в мире радиопередатчик, использующий сверхнизкие частоты, для него связаться с субмариной в подводном положении проще, чем любой другой радиостанции с надводным кораблем… Пока мы ждем, познакомьтесь с моими людьми.

Он представил мне кое-кого из команды центрального поста, причем ему, как и Бенсону, казалось, было совершенно безразлично, офицер это или матрос.

Наконец он подвел меня к сидевшему у перископа юноше, которого трудно было отличить от студента.

– Уилл Рейберн, – произнес Свенсон. – Обычно мы почти не обращаем на него внимания, но после того, как поднырнем под лед, он станет самой важной персоной на корабле. Наш штурман. Ну, что, Уилл, мы ещё не потерялись?

– Мы сейчас вот здесь, капитан, – Рейберн ткнул пальцем в чуть заметную точку, высвеченную на табло, изображающем карту Норвежского моря. – Гиры и кинсы работают четко.

– Гиры – это, очевидно, гирокомпасы. А что такое кинсы?

– Не удивляйтесь, доктор Карпентер, – пояснил Свенсон. – Так лейтенант Рейберн именует аппаратуру КИНС – корабельной инерционной навигационной системы. Раньше она использовалась для наведения межконтинентальных ракет, а сейчас её приспособили и для подводных лодок, особенно атомных. Впрочем, мне незачем утруждаться, дайте только Уиллу зажать вас в угол, и он заговорит вас до смерти всякими деталями… – Он снова взглянул на точку на карте. Как вам наша скорость, док? Довольны?

– Мне все ещё трудно поверить, честно говоря, – сказал я.

– Мы вышли из Холи-Лох немного раньше, чем я рассчитывал, – ещё не было семи, – пояснил Свенсон. – Я собирался провести несколько коротких погружений, чтобы проверить рули, но этого не потребовалось. Хоть в носовой части и не хватает двенадцати торпед, корабль, вопреки моим опасениям, отлично слушается руля. Он настолько велик, что ему безразлично, если где-то убрать или добавить пару тонн. Поэтому мы сразу же и двинулись…

Он остановился, чтобы взять у подошедшего матроса депешу, внимательно прочел её, задумался. Потом дернул головой и отошел в дальний угол. Я последовал за ним. Он, по-прежнему без улыбки, глянул мне прямо в глаза.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Майор Холлиуэлл, начальник дрейфующей станции… Вчера вы сказали, что он ваш близкий друг?

Во рту у меня пересохло. Я кивнул и взял у него депешу. Там было написано: «В 09.45 по Гринвичу британский траулер «Морнинг Стар», уже ловивший передачи дрейфующей станции «Зебра», получил оттуда ещё одну радиограмму, отрывочную и трудную для расшифровки. В радиограмме сообщается, что майор Холлиуэлл, начальник станции, и ещё трое не названных сотрудников тяжело пострадали или погибли, кто и сколько из четверых погибли, не указано. Все остальные, количество также не сообщается, находятся в очень тяжелых условиях, страдая от ожогов и стихии. Часть передачи относительно запасов пищи и горючего из-за плохих атмосферных условий и слабости сигнала разобрать не удалось. По отрывочным данным можно догадаться, что все уцелевшие находятся в одном домике и не в состоянии передвигаться из-за погоды. Удалось разобрать слова «ледовый шторм». Однако точные данные о скорости ветра и температуре получить не удалось.

Немедленно после получения этой радиограммы «Морнинг Стар» несколько раз пытался установить связь со станцией «Зебра». Ответа не получено.

По приказу Британского Адмиралтейства «Морнинг Стар» покинул район лова рыбы и движется к ледовому барьеру, чтобы действовать как пост радиоперехвата. Конец депеши».

Я сложил бумагу и вернул её Свенсону. Он снова произнес:

– Мне очень жаль, Карпентер.

– Тяжело пострадали или погибли, – сказал я. – На сгоревшей станции, во льдах, зимой – какая тут разница? – Мой голос изменился до неузнаваемости, он звучал теперь сухо, плоско, безжизненно. – Джонни Холлиуэлл и трое его подчиненных… Джонни Холлиуэлл. Таких людей, как он, коммандер, встречаешь нечасто. Выдающийся человек. Ему было пятнадцать, когда погибли его родители, и он бросил школу, чтобы воспитать брата, который моложе него на восемь лет. Он надрывался, как каторжник, как раб на галерах, он пожертвовал своему младшему брату лучшие годы жизни, но заставил того шесть лет проучиться в университете. И только после этого подумал о себе, и только после этого наконец женился. Он оставил любимую жену и трех прекрасных малышей. Двух моих племянниц и шестимесячного племянника…

– Двух племянниц… Племянника… – Свенсон запнулся и уставился на меня. – О Господи, док! Это ваш брат? Брат?

В этот момент он даже не обратил внимание на разные фамилии. Я молча кивнул. Лейтенант Рейберн, с тревогой на лице, сунулся было к нам, но Свенсон только отмахнулся от него, даже не глянув. Он медленно покачал головой, а я отрывисто выпалил:

– Он твердый парень! Он должен выжить. Должен! Нам надо установить, где находится «Зебра». Мы обязаны это установить!

– Может быть, они и сами этого не знают, – проговорил Свенсон. Он с явным облегчением сменил тему. – Не забывайте, это дрейфующая станция. Кто знает, сколько дней погода мешала им определить свои координаты. А теперь, по всей видимости, все их секстанты, хронометры и радиопеленгаторы погибли в огне.

– Они должны знать свои координаты, пусть даже недельной давности.

Они должны иметь довольно точное представление о скорости и направлении дрейфа.

Так что они вполне могут хотя бы приблизительно определить свое нынешнее положение. Надо передать на «Морнинг Стар», чтобы оттуда постоянно вели передачу, запрашивая, где находится станция. Если вы сейчас всплывете, сумеете связаться с траулером?

– Навряд ли. Траулер находится на тысячи миль к северу от нас.

Его приемнику не хватит мощности, чтобы поймать наш сигнал… Если хотите, можно выразиться иначе: наш передатчик слабоват.

– У Би-Би-Си полным-полно мощнейших передатчиков. Установите связь с Адмиралтейством. Очень прошу, передайте им, пусть любым путем свяжутся с «Морнинг Стар» и попросят рыбаков непрерывно запрашивать «Зебру» о её положении.

– Они там могут и сами это сделать, без посредников.

– Разумеется, могут. Но они не могут услышать ответ. А «Морнинг Стар» может… Если, конечно, ответ будет. Кроме того, траулер продвигается все ближе к станции.

– Хорошо, мы всплывем прямо сейчас, – кивнул Свенсон. Он отошел от карты, у которой мы с ним разговаривали, и направился к пульту погружения.

Проходя мимо штурманского стола, спросил у штурмана: – Что вы хотели сказать, Уилл?

Лейтенант Рейберн повернулся ко мне спиной и снизил голос до шепота, однако я всегда отличался великолепным слухом. Он проговорил:

– Вы видели, какое у него было лицо, капитан? Я уж решил, что он сейчас развернется и врежет вам прямой справа.

– Я и сам так подумал, – вполголоса ответил Свенсон. – Но только на миг. По-моему, он в тот момент меня даже не видел.

Я твердым шагом двинулся к себе в каюту. Захлопнув дверь, тут же повалился на койку.

Глава 3

– Наконец-то! – сказал Свенсон. – Вот он, Барьер!

Огромный цилиндрический корпус «Дельфина» то полностью скрывался под водой, то вылетал на поверхность, направленный точно на север нос раз за разом вспарывал крутые высокие волны. Мы делали сейчас не больше трех узлов, наши мощные двигатели на ядерном топливе проворачивали гигантский восьмифутовый спаренный винт лишь настолько, чтобы корабль не потерял управляемости. Хотя в тридцати футах под мостиком, на котором мы стояли, неустанно прощупывал окружающее пространство лучший в мире сонар, Свенсон не хотел искушать судьбу и старался исключить даже малейшую вероятность столкновения с айсбергом. Даже сейчас, в полдень, арктический небосвод покрывали тяжелые, мрачные тучи, а видимость была – как в густые сумерки. Термометр на мостике показывал температуру морской волны 28 градусов по Фаренгейту, а воздуха минус 16. Штормовой северо-восточный ветер беспрестанно срывал верхушки нескончаемых серо-стальных волн и осыпал отвесные стенки рубки, которую подводники называют «парусом», замерзающими на лету брызгами, так что казалось, будто мы находимся под ураганным пулеметным обстрелом.

Мороз забирал за живое. Одетый в шерстяную куртку и клеенчатый дождевик, я все равно не мог удержаться от дрожи. Высунувшись из-за брезента, который создавал только видимость укрытия, я взглянул туда, куда показывал Свенсон. Громкий стук его зубов не могли заглушить ни пронзительно-тонкое завывание ветра, ни барабанный грохот ледовой шрапнели.

Не дальше чем в двух милях от нас во всю ширину горизонта протянулась тонкая, серовато-белая полоса, казавшаяся с такого расстояния довольно прямой и ровной. Я видел Барьер и раньше, да и смотреть там особенно не на что, и все равно это такое зрелище, к которому человек никогда не привыкнет: ведь эта скромная, малоприметная полоса представляет собой кромку той ледовой шапки, что покрывает верхушку нашей планеты, которая простирается от места, где мы стоим, до Аляски в Западном полушарии. А нам предстоит нырнуть под этот массив, нам предстоит пройти под ним многие сотни миль, чтобы отыскать терпящих бедствие людей, которые, может быть, находятся на краю гибели, или которые, может быть, уже мертвы. Мы не знаем, куда занесло этих умирающих или уже расставшихся с жизнью людей, но мы обязаны с помощью чутья и Господа Бога отыскать их в этих простирающихся перед нами бесконечных пустынных ледовых просторах.

Депеша, переданная нам сорок девять часов назад, была последней.

После этого в эфире воцарилась тишина. Все прошедшие два дня траулер «Морнинг Стар» не прекращал радиопередачи, стараясь поймать ответный сигнал со станции «Зебра», но уходящая к северу, тускло отсвечивающая льдом пустыня по-прежнему хранила молчание. Ни слова, ни звука, ни малейшего шороха не долетало из этого царства зимы.

Восемнадцать часов назад русский атомный ледокол «Двина» подошел к Барьеру и, напрягая все силы, сделал попытку пробиться к сердцу этой страны льда. Считалось, что сейчас, когда зима ещё только началась, лед не такой толстый и прочный, как в марте, а по расчетам оборудованная мощным корпусом и двигателями «Двина» могла пробить путь во льдах толщиной до восемнадцати футов. Специалисты полагали, что при хороших условиях «Двина» способна дойти даже до Северного полюса. Однако выяснилось, что толщина ледового поля значительно превышает норму, так что попытка «Двины» оказалась безуспешной.

Она, правда, сумела проложить себе путь на более чем сорок миль в глубину сплошных льдов, но там перед нею встала стена высотой около двадцати футов над уровнем моря, да к тому же уходящая в глубину ещё на добрую сотню футов. Сообщалось, что «Двина» получила серьезные повреждения и сейчас не оставляет попыток вырваться из ледового плена.

Нельзя сказать, что русские на этом успокоились. Они, как и американцы, несколько раз отправляли в полет над этим районом свои бомбардировщики дальнего действия. Несмотря на тяжелые облака и сильный ветер, несущий снег и мелкие льдинки, эти самолеты сотни раз пересекли вдоль и поперек те участки ледовых полей, где могла находиться станция, прощупывая подозрительные места своими фантастически точными радарами. Но все напрасно, радары не показывали ничего. В чем причина неудачи, понять не мог никто.

Особенно удивляла безрезультатность действий стратегических бомбардировщиков Б-52, снабженных радаром, который на контрастном фоне легко мог бы засечь небольшой домик в полной темноте с высоты в десять тысяч футов. Предположения высказывались самые разные: что даже острый глаз радара не сумеет отличить обледенелый домик от обычного тороса, каких тысячи в этом районе зимой, что домиков вообще больше не существует и, наконец, что поиски велись не там, где следует. Ближе к истине, скорее всего, были те, кто утверждал, что луч радара отражается от повисших в воздухе облаков ледяной пыли, искажая и размывая получаемую на экране картину. Как бы там ни было, дрейфующая станция «Зебра» продолжала молчать, словно её никогда не существовало.

– Что толку торчать здесь? Только замерзнем до смерти… – Коммандеру Свенсону приходилось надрывать глотку, чтобы я его расслышал. – Лучше уж нырнуть и двигаться дальше.

Он повернулся спиной к ветру и уставился на запад, где меньше чем в четверти мили от нас тяжело и лениво покачивался на волнах большой и широкий траулер. «Морнинг Стар», который провел последние два дня у самой кромки ледового поля в напрасной надежде поймать сигнал со станции «Зебра», собирался возвращаться в Гулль: запас горючего у него был на исходе.

– Передайте сообщение, сказал Свенсон ближнему из матросов. «Собираемся нырнуть и двигаться подо льдом. Не всплывем минимум четыре, максимум четырнадцать дней…» – он повернулся ко мне и произнес:

– Если мы за это время их не найдем… – и оставил фразу неоконченной.

Я кивнул, и он продолжил сообщение: – «Весьма благодарны за ценное сотрудничество. Удачи и благополучного возвращения домой». – Когда специальный прожектор замигал, передавая депешу, он удивленно добавил: Неужели эти рыбаки ловят рыбу в Арктике даже зимой?

– Да, ловят.

– Всю зиму! Пятнадцать минут – и я чуть не околел от мороза. Вот вам и изнеженные англичане!.. – На «Морнинг Стар» замигали световые сигналы, и коммандер спросил: – Что они отвечают?

– «Берегите головы подо льдом. Удачи и до свидания».

– Всем вниз! – приказал Свенсон.

Сигнальщик принялся свертывать прикрывавший нас от ветра брезент, а я спустился по трапу в небольшое помещение под рубкой, протиснулся через люк и по второму трапу добрался до прочного корпуса субмарины, одолел ещё один люк ещё один трап – и только тогда очутился на одной палубе с центральным постом. За мной следовали Свенсон и сигнальщик, а замыкал эту процессию Хансен, которому пришлось задраивать два тяжелых водонепроницаемых люка. Действия Свенсона при погружении могли бы разочаровать ярых любителей кинобоевиков. Никакой беготни, никаких парней со стальными глазами, лихорадочно манипулирующих непонятными приборами, никаких воплей и рева сирен. Свенсон просто наклонился к микрофону и спокойно произнес:

– Говорит капитан. Мы собираемся идти подо льдом. Начинаем погружение… – Он отключил микрофон и добавил: – Триста футов.

Главный техник по электронике неторопливо включил ряды индикаторов, контролирующих положение всех люков, отверстий и клапанов. Круглые указатели остались мертвы, щелевые ярко вспыхнули. Так же неторопливо техник пощелкал тумблерами для перепроверки, поднял глаза на Свенсона и доложил:

– Прямой доступ закрыт, сэр.

Свенсон кивнул.

Воздух, громко шипя, стал выходить из балластных цистерн – и это было все. Наше путешествие началось. Такое начало могло взволновать примерно так же, как вид человека, трогающегося с груженой тачкой. Странным образом, все это даже действовало успокаивающе.

Через десять минут Свенсон подошел ко мне. За прошедшие два дня я прекрасно узнал коммандера Свенсона, он завоевал мои симпатию и огромное уважение. Команда верила ему слепо и безоговорочно. Я тоже был готов присоединиться к ней. Мягкий, сердечный, он досконально разбирался во всем, что связано с подводными лодками, обладал острым, приметливым глазом, ещё более острым умом и сохранял невозмутимость и хладнокровие в любых, самых сложных обстоятельствах. Хансен, его старший помощник, не отличавшийся особым почтением к авторитетам, заявил мне прямо и без обиняков, что Свенсон – лучший офицер-подводник американского флота. Я надеялся, что так оно и есть, именно такой человек и требовался для выполнения стоящей перед нами задачи.

– Скоро мы поднырнем под лед, доктор Карпентер, – сказал капитан. – Как вы себя чувствуете?

– Я бы чувствовал себя куда лучше, если бы знал, куда нам плыть.

– Узнаем, заверил Свенсон. – У «Дельфина» лучшие в мире глаза. Его глаза смотрят одновременно вверх, вниз, прямо перед собой и по сторонам. Наш нижний глаз – это эхолот, или ультразвуковой локатор, он показывает, сколько воды у нас под килем. Конечно, сейчас, когда внизу пять тысяч футов до дна и нам вряд ли грозит опасность наткнуться на риф или отмель, мы включаем его просто для перестраховки. И все-таки ни один серьезный штурман и не подумает его выключить. Два наших сонара смотрят вперед и по сторонам, один прощупывает курс корабля, второй контролирует сектор в пятнадцать градусов по каждому борту. Все видит, все слышит. Кто-то уронит гаечный ключ на корабле в двадцати милях от нас – и мы уже знаем об этом. Точно! И снова это кажется перестраховкой. Сонар предостережет нас от ледовых наростов, придавленных сверху всей толщей ледового поля, но за пять плаваний подо льдом, из них два к самому полюсу, я ни разу не встретил ледяных преград глубже двухсот футов, а мы сейчас на трехстах. И все равно держим и этот сонар включенным.

– Боитесь врезаться в кита? – подкинул я вопрос.

– Боимся врезаться в другую подводную лодку, – без улыбки ответил Свенсон. – Тут уж нам крышка обоим. Учтите, и русские, и наши ядерные субмарины так и снуют подо льдами туда-сюда вокруг полюса в обоих полушариях. Здесь сейчас движение оживленнее, чем на лондонской Тайме Сквер.

– И все-таки шансов мало…

– А какие шансы столкнуться в воздухе у двух самолетов на пространстве в десять тысяч квадратных миль? Теоретически – никаких. А в этом году уже было три таких столкновения. Так что лучше пусть себе сонар попискивает…

Но наш основной глаз, когда мы подо льдом, это тот, что смотрит прямо вверх.

Давайте-ка сходим поглядим, что там и как.

Мы прошли в тот конец центрального поста, где справа по борту и ближе к корме у поблескивающей стеклами машины, состоящей из движущейся бумажной ленты шириной в семь дюймов и самописца, который чертил на ленте узкую прямую черную линию, корпели доктор Бенсон и ещё один моряк. Бенсон что-то там подкручивал и был полностью погружен в это занятие.

– Верхний эхолот, – пояснил Свенсон. – Обычно его называют ледовой машиной. Доктор Бенсон вообще-то не имеет к ней никакого отношения, у нас на борту два квалифицированных специалиста, но когда выяснилось, что оторвать его от этого занятия можно только с помощью военного трибунала, мы махнули рукой и оставили все, как есть… – Бенсон заулыбался, но даже глаз от бумажной ленты не отвел. – Работает ледовая машина на принципе отражения звука, как обычный сонар, но эхо приходит ото льда. Если он есть, конечно.

Тонкая черная линия означает чистую воду над головой. Когда мы идем подо льдом, перо совершает вертикальные движения и не только показывает наличие льда, но и дает его толщину.

– Остроумно, – заметил я.

– И очень серьезно! Подо льдом это может стать для «Дельфина» вопросом жизни и смерти. И уж точно это вопрос жизни и смерти для станции «Зебра».

Если мы сумеем засечь её положение, мы все равно не сможем добраться туда, не пробившись сквозь лед. А где он тоньше всего, нам подскажет именно эта машина.

– А как вы считаете, нам могут встретиться в это время года свободные ото льда места?

– Мы называем их полыньями. Скорее всего, нет. Обратите внимание, лед не стоит на месте даже зимой, так что на него действуют разные силы, и разрывы вполне возможны. Но чистая вода при таких температурах долго не продержится, сами можете это прикинуть. Тонкий ледок нарастает уже за пять минут, а дальше прибавляется по дюйму в час, по футу за два дня. Однако если мы встретим полынью с трехдневным, к примеру, льдом, то вполне можем пробиться сквозь неё наружу.

– Прямо рубкой?

– Именно. Нашим «парусом». У всех современных атомных субмарин рубка специально укреплена с единственной целью – пробиваться сквозь арктический лед. Конечно, действовать приходится очень аккуратно, потому что толчок передается всему корпусу.

Я немного поразмыслил над этим и спросил:

– А что случится с корпусом, если вы всплывете слишком резко – а так, если я правильно понял, может произойти при неожиданном изменении солености и температуры воды – и в последнюю минуту обнаружите, что вас отнесло в сторону и у вас над головой прочный массив в десять футов толщиной?

– В том-то и загвоздка, – ответил Свенсон. – Как вы правильно определили, это последняя минута. Лучше об этом даже не думать, не то что говорить: мне вовсе не улыбается видеть по ночам кошмарные сны…

Я взглянул на него испытующе, но он больше не улыбался. И продолжал, понизив голос:

– Честно говоря, сомневаюсь, что в команде «Дельфина» найдется хотя бы один человек, у которого душа не уходит в пятки, когда мы ныряем под лед. У меня-то уж точно. Я уверен, что наш корабль – лучший в мире, доктор Карпентер, но мало ли что может пойти наперекосяк. А если что-то случится с реактором, паровыми турбинами или электрогенераторами – что ж, понятно что мы уже в гробу и даже крышка заколочена. Эта крышка ледовое поле. В открытом море нас черта с два так просто возьмешь: в случае любой неполадки мы мигом всплывем на поверхность или хотя бы на перископную глубину и включим наши дизели. Но для дизелей нужен воздух – а подо льдом его нет. Стало быть, если что-нибудь случится, нам остается одно: искать полынью, пока ещё заряжены аккумуляторы, а это один шанс из десяти тысяч в эту пору, или же … В общем, дело ясное.

– Да, весьма бодрящий рассказ, – откликнулся я.

– А что? – он неопределенно улыбнулся. – Но такого никогда не случится!

Зря, что ли, наш драгоценный Бенсон так возится с этой игрушкой?

– Вот оно! – воскликнул Бенсон. Первая плавающая льдина… Еще одна…

И еще! Поглядите-ка сами, доктор.

Я поглядел. Перо, которое раньше, еле слышно поскрипывая, чертило сплошную горизонталь, теперь прыгало вверх и вниз по бумаге, вырисовывая очертания проплывающего над нами айсберга. Линия было выровнялась, но тут же перо снова задергалось: ещё одна льдина появилась и уплыла. Пока я смотрел, горизонтальные отрезки появлялись все реже и реже, становились все короче и короче – и наконец исчезли совсем.

– Вот и все, – кивнул Свенсон. – Теперь мы плывем глубоко, по-настоящему глубоко, и всплывать нам больше некуда.

Коммандер Свенсон обещал поторопиться. Сказано – сделано. На следующий день чья-то тяжелая рука легла мне на плечо ещё до рассвета. Я открыл глаза, заморгал от падающего с потолка света и увидел перед собой лейтенанта Хансена.

– Вы так сладко спали, док, что даже жаль было будить, – весело сказал он. – Но мы уже здесь.

– Где здесь? – недовольно пробурчал я.

– В точке с координатами 85 градусов 35 минут северной широты и 21 градус 20 минут восточной долготы. То есть там, где, по последним данным, находилась станция «Зебра». С учетом полярного дрейфа, разумеется.

– Уже? – Я недоверчиво взглянул на часы. – Нет, в самом деле?

– Мы дурака не валяем, со скромной гордостью заявил Хансен. Шкипер приглашает вас подняться и посмотреть, как мы работаем.

– Я мигом!..

Если «Дельфин» все же сумеет пробиться сквозь лед и сделает попытку связаться со станцией «Зебра», пусть даже вероятность удачи равна одному шансу из миллиона, я хотел бы при этом присутствовать.

Мы с Хансеном уже приближались к центральному посту, когда меня вдруг качнуло, потом тряхнуло и чуть не сбило с ног, я едва успел ухватиться за поручень, идущий вдоль коридора. Я почти повис на нем, пока «Дельфин» метался и вертелся, точно истребитель в воздушном бою. Ни одна известная мне субмарина не выдержала бы ничего подобного. Теперь я понял, для чего нужны ремни безопасности на сиденьях в центральном посту.

– Что тут, черт побери, происходит? – обратился я к Хансену. – Чуть с кем-то не столкнулись?

– Наверно, попалась полынья. Вернее, место, где лед потоньше. Когда мы такую штуку обнаруживаем, то уж стараемся её не упустить, вот и крутимся, как реактивный «ястребок», прикрывающий свой хвост. Команда от этого обычно в диком восторге, особенно когда пьет кофе или ест суп.

Мы зашли в центральный пост. Коммандер Свенсон вместе со штурманом и ещё одним моряком, низко пригнувшись, что-то внимательно изучал на штурманском столе. Дальше к корме матрос у верхнего эхолота ровным, спокойным голосом считывал цифры, определяющие толщину льда. Свенсон оторвал взгляд от карты.

– Доброе утро, доктор. Джон, по-моему, здесь что-то есть.

Хансен подошел к столу и пристально уставился на табло. По-моему, смотреть там было не на что: крохотная световая точка, пробивающаяся сквозь стекло, и квадратный лист карты, испещренный кривыми черными линиями, которые матрос наносил карандашом, отмечая движение этой точки. В глаза бросились три красных крестика, два из них совсем рядышком, а как раз когда Хансен изучал карту, моряк, обслуживающий ледовую машину, оказывается, доктор Бенсон был все же не настолько увлечен этой игрушкой, чтобы играть с нею посреди ночи, – громко выкрикнул:

– Отметка!

Черный карандаш тут же сменился красным, и на бумаге появился четвертый крестик.

– Похоже, вы правы, капитан, – сказал Хансен. – Только что-то уж сильно узкая, по-моему.

– По-моему, тоже, – согласился Свенсон. – Но это первая щелка в ледовом поле, которую мы встретили за этот час. А чем дальше к северу, тем меньше вероятность такой встречи. Давайте все же попробуем… Скорость?

– Один узел, – доложил Рейберн.

– Разворот на одну треть, – произнес Свенсон. Никакого крика, никакого пафоса, Свенсон бросил эту команду тихо и спокойно, словно обычную фразу, но один из сидящих в откидных креслах матросов тут же наклонился к телеграфу и передал в машинное отделение:

– Лево руля до отказа.

Свенсон пригнулся к табло, следя, как световая точка и не отрывающийся от неё карандаш двигаются назад, примерно к центру квадрата, образованного четырьмя красными крестиками.

– Стоп! – проговорил он. – Руль прямо… – и после паузы: – Вперед на одну треть. Так… Стоп!

– Скорость ноль, – доложил Рейберн.

– Сто двадцать футов, – приказал Свенсон офицеру у пульта погружения.

Только осторожнее, осторожнее.

До центрального поста докатился сильный продолжительный шум.

– Выбрасываете балласт? – спросил я у Хансена.

– Просто откачиваем его, – покачал он головой. – Так легче выдерживать нужную скорость подъема и удерживать лодку на ровном киле. Поднять субмарину на ровном киле, когда скорость нулевая, – это трюк не для новичков. Обычные субмарины даже не пытаются это делать.

Насосы замерли. Снова зашумела вода, теперь уже возвращаясь в цистерны: офицер по погружению замедлил скорость подъема. Наконец и этот звук умолк. – Поток постоянный, – доложил офицер. – Точно сто двадцать футов. – Поднять перископ, – приказал Свенсон стоящему рядом с ним матросу Тот взялся за рычаг над головой, и мы услышали, как в клапанах зашипела под высоким давлением жидкость, выдвигая перископ по правому борту. Преодолевая сопротивление забортной воды, тускло отсвечивающий цилиндр наконец освободился полностью. Свенсон откинул зажимы и прильнул к окулярам.

– Что он там собирается разглядеть на такой глубине да ещё и ночью? спросил я у Хансена.

– Кто знает. Вообще-то полной темноты никогда не бывает. То ли луна светит, то ли звезды. Но даже звездный свет все же пробивается сквозь лед, если, конечно, он достаточна тонок.

– И какой толщины лед над нами в этом прямоугольнике?

– Вопросик на все шестьдесят четыре тысячи долларов, отозвался Хансен. А ответ прост: мы не знаем. Чтобы довести ледовую машину до подходящего размера, пришлось пожертвовать точностью. Так что где-то от четырех до сорока дюймов. Если четыре мы проскочим, как сквозь крем на свадебном торте. Если сорок – набьем себе шишек на макушке, – он кивнул в сторону Свенсона. – Похоже, дело табак. Видите, он регулирует фокус и крутит ручки разворота объективов кверху? Значит, пока ничего не может разглядеть.

Свенсон выпрямился.

– Темнотища, как в преисподней, – пробормотал он. Потом приказал: Включить огни на корпусе и «парусе». Он снова прильнул к окулярам. Всего на пару секунд.

– Гороховый суп. Густой, желтый и наваристый. Ни хрена не понимаешь. Попробуем камеру, а?

Я взглянул на Хансена, а тот мотнул головой на переборку напротив, где как раз расчехляли белый экран.

– Все новейшие удобства, док. Собственное ТВ. Камера установлена на палубе и защищена толстым стеклом, дистанционное управление позволяет очень даже легко поворачивать её вверх и вокруг, да куда хочешь.

– Новейшая модель, наверно? На экране появилось что-то серое, размытое, неопределенное.

– Самая лучшая, какую можно купить, – ответил Хансен. – Это просто такая вода. При такой температуре и солености она становится совершенно непрозрачной. Как густой туман для зажженных фар.

– Выключить огни, – приказал Свенсон. Экран совсем потемнел. Включить огни… – Та же серая муть на экране. Свенсон вздохнул и повернулся к Хансену. – Ну что, Джон?

– Если бы мне платили за воображение, – тщательно подбирая слова, произнес Хансен, – я бы сумел вообразить, что вижу топ «паруса» вон там, в левом уголке. Слишком уж сумрачно там, капитан. Придется играть в жмурки, ничего другого не придумаешь.