Я закрыл глаза, и мне начал сниться дед Артур в образе огромной акулы, требующей от меня тонну рыбьего жира, который я, в свою очередь, должен был добыть на «Шангри-Ла». В эту секунду открылась дверь, зажегся свет и в комнате появилась Шарлотта.

– Ради Бога, дайте мне поспать. – Я сделал вид, что не узнал ее.

– Вам не стоило гасить здесь свет, – сказала она, не обращая внимания на мои реплики, с улыбкой рассматривая произведения искусства, украшающие стены, как будто целью ее визита были исключительно они.

– Эти картины интересуют меня сейчас не больше, чем рисунки на стенах публичного туалета, – ответил я не слишком вежливо. Мне приходилось таращить глаза, иначе они автоматически закрывались. – Послушайте, я устал. Кроме того, женщины давно уже не наносят мне ночных визитов. Я забыл, что нужно при этом чувствовать!

Иными словами, обижайся, если хочешь, мне сейчас не до реверансов. Спать хочу!

– Если вы боитесь оставаться со мной наедине, позовите кого-нибудь на помощь. Адмирал... дед Артур – в соседней комнате. Можно мне присесть?

И она действительно устроилась на краешке моего ложа.

Что я мог бы сейчас сказать об этой женщине? Что она была одета в немнущееся белое платье. Что она только что старательно причесалась. И... больше я не знал о ней ничего. Ее лицо и глаза были мне совершенно незнакомы. Лицо, совсем недавно живое и энергичное, превратилось в неподвижную маску, а глаза, знавшие все о жизни и смерти, теперь выражали только печаль и безнадежность. И еще страх. Непонятно. Теперь, когда все заботы легли на плечи мужчин, страх должен был уйти из ее глаз, а он остался, только спрятался поглубже и затаился в тонких горьких морщинках в уголках губ и век.

– Вы не доверяете мне, Филипп...

– Ну что вы говорите, Шарлотта, – возразил я, – почему я должен не доверять вам?

– Перестаньте, я говорю серьезно. Я ведь вижу, что происходит. Вы не хотите отвечать на мои вопросы. Вы вообще не хотите со мной разговаривать. Вы пользуетесь любым предлогом, чтобы не оставаться со мной наедине. За что вы наказываете меня? Чем я заслужила ваше недоверие?

– Вы считаете, Шарлотта, что я вам лгу. Ну что ж. Я действительно не святой. Иногда я немного кривлю душой, приукрашивая правду, а иногда мне вообще приходится называть белым серо-бело-малиновое и наоборот. И все же я никогда не смог бы солгать такой женщине, как вы.

Я действительно думал именно так. Я не собирался ее обманывать... Разве что это была бы ложь во спасение. Но это – совершенно другое дело.

– Почему же, Филипп?

– Я вряд ли сумею объяснить все связно. Я мог бы сказать вам, что не в состоянии солгать прекрасной женщине, которую слишком ценю, но вы могли бы тогда возразить, что я специально говорю непонятно, так, чтобы правда все же была вам недоступна. Я мог бы сказать, что никогда не лгу друзьям, но так я мог бы вызвать гнев Шарлотты Ставракис, которая не давала своего согласия на дружбу с профессиональным агентом-убийцей. Вот видите, Шарлотта, я не знаю, что сказать вам. И все же поверьте: я никогда не стану причиной ваших неприятностей и постараюсь, чтобы никто-никто в моем присутствии не стал их причиной... Может быть, вы не верите мне... Может быть, ваше женское чутье объявило забастовку...

– О, нет. Оно даже работает сверхурочно... – Ее взгляд был решителен, а лицо непроницаемо. – Я чувствую, – продолжала она, – что, не задумываясь, могу доверить вам даже мою жизнь.

– Вы рискуете, мадам, я могу согласиться.

– А если я не хочу, чтобы вы отказывались? – Первый раз она взглянула на меня без страха, потом опустила глаза и стала разглядывать свои лежащие на коленях руки. Это продолжалось так долго, что я последовал ее примеру, но, однако, не заметил ни в руках, ни в коленях ничего особенного.

– Вы спросили у меня, зачем я пришла... – наконец отозвалась она с улыбкой, которая словно была приклеена на ее лице.

– Я знаю, мадам. Вы хотели бы услышать одну историю. Это непросто, мадам. О начале этой истории могут рассказать только несколько человек в мире. А финал знает только один из них. И вы, мадам, обратились по адресу.

– Да, – признала она. – Я хочу знать все. Когда я дебютировала в театре, я играла маленькие роли, но всегда понимала, какое значение они имеют для целого спектакля. Это очень важно, иначе я бы ничего не смогла сделать. Здесь я тоже играю совсем небольшую роль, но мне дали текст и показали мизансцены, совершенно не объяснив смысла и содержания пьесы. Я появляюсь на три минуты во втором действии, не зная, что было в первом, и играю несколько эпизодов в третьем акте, не имея понятия, что будет в четвертом. Это унизительно для актрисы. И для женщины.

– Вы действительно не знаете, как начиналась эта история?

– Честное слово... Можете мне верить...

Я поверил ей, поскольку знал, что она действительно говорит правду.

– Тогда принесите мне чего-нибудь общеукрепляющего. Бутылка там, в кают-компании. Иначе я не смогу связать и двух слов.

Она охотно согласилась, и скоро я имел достаточно сил, чтобы связать не только два слова, но еще и двоих пиратов. Хотя неизвестно, что в данный момент было сложнее.

– Это будет рассказ о некоем триумвирате, – начал я, – в котором роли Цезаря, Помпея и Красса исполняли люди, хорошо, и даже очень хорошо вам знакомые: сэр Антони, его бухгалтер, а вернее, финансовый поверенный Лаворский и Долльманн – административный директор «Океанских линий Ставракиса», непосредственно связанных с «Нефтяным сообществом» вашего мужа. Сначала я думал, что шотландский адвокат Мак-Кольм и парижский банкир Анри Бишар работают с этой «святой троицей» в одной упряжке. Но я ошибался. Во всяком случае в отношении Бишара. Его пригласили, чтобы поговорить о делах, а при случае выведать информацию, необходимую для подготовки новой аферы. Но француз вовремя понял, куда ветер дует, и сбежал. Мак-Кольм последовал его примеру.

– Оба не остались тогда на «Шангри-Ла», они переночевали в отеле «Пальмира» и больше не появлялись на яхте.

– Возможно, им не понравилось, как ваш муж обращался с вами.

– Я тоже была не в восторге... Но в чем состоял замысел?

– Он был не так уж сложен. Но для его воплощения необходимо было, чтобы в исполнителях в полной мере присутствовали такие качества, как беспринципность, жестокость, неудержимое стремление к обогащению любой ценой, и одновременно отсутствовали понятия о жалости, чести и справедливости. Если бы это сочетание встречалось среди людей достаточно часто, пиратам уже очень скоро пришлось бы грабить своих коллег. Но поскольку это не так, у них остаются определенные преимущества перед честными людьми. Во всяком случае на первых порах. Так вот. Инициатором и мозгом всех махинаций был Лаворский – я думаю, что сумею это доказать в суде. Однажды он понял, что королевству Ставракиса насущно необходим прилив свежей крови – живых наличных денег, и решил, что нужно придумать что-нибудь незаурядное, используя, к примеру, морские возможности сэра Антони.

– Но мой муж миллионер. Он владеет самыми дорогими домами, кораблями, самолетами...

– Я имею в виду другое. Ему не хватало денег точно так же, как не хватало их владельцам заводов, газет и пароходов, которые в период великой депрессии десятками прыгали из окон верхних этажей небоскребов. Владение недвижимостью не всегда синоним богатства. Впрочем, сейчас не время для лекций на экономические темы. – Я подумал, что последняя фраза была совсем неплоха в устах человека, который никогда в жизни не имел никаких сбережений, и продолжал: – Лаворский предложил перехватывать корабли, транспортирующие ценные грузы на суммы от миллиона до нескольких миллионов фунтов стерлингов.

От удивления Шарлотта приоткрыла рот. У меня уже давно не было таких зубов, как у нее. Большую часть я потерял в стычках с врагами деда Артура. А сам дед, несмотря на преклонный возраст, посещал дантиста только в целях профилактики.

– Вы все это придумали... – прошептала она.

– Все это придумал Лаворский. У меня бы не хватило фантазии. Итак, цель была сформулирована. Теперь требовалось решить три проблемы. Первое: где получать информацию о ценных грузах (грабить случайные туристические яхты компаньоны с самого начала признали неэффективным). Второе: как организовать процедуру захвата кораблей. И, наконец, третье, возможно, самое сложное: где прятать похищенные корабли те несколько дней, которые были необходимы для вскрытия сейфов и перетранспортировки награбленного. С первой проблемой на том высоком уровне общения, который имел сэр Антони, справиться было не так уж сложно. Они воспользовались болтливостью или просто подкупили нескольких важных чиновников из финансового мира. Это доказывает их попытка наладить контакт с Бишаром. Я не думаю, что когда-нибудь нам удастся предъявить этим людям обвинение, но почти уверен, что мы сможем привлечь к ответственности главное связующее звено этих контактов – нашего доброго знакомого лорда Чарнли. Думаю, он выполнял роль своеобразного сводника. Я также думаю, что здесь очень пригодились связи титулованного маклера со страховыми компаниями. Ведь все пропавшие грузы были застрахованы, а в страховых документах есть информация о дате и месте отправки, маршруте и так далее.

– Но ведь лорд Чарнли такой богатый человек!

– Поймите, Шарлотта, богатство – категория неоднозначная. Он мог поставить не на ту лошадку в своих биржевых комбинациях, мог ввязаться в какую-нибудь финансовую операцию, которая закончилась крахом, а может, он действительно очень богат, но не умеет усмирить свою страсть к наживе. Деньги – это своего рода алкоголь. Одни умеют пить, другие – нет, эти становятся алкоголиками. Но вернемся к нашему триумвирату. Долльманн решил проблему номер два: он организовал процедуру похищения судов. Это тоже было не слишком трудно: ваш муж высылает свои танкеры в места не слишком цивилизованные, и стоит ли удивляться, что ему было нетрудно связаться с не слишком цивилизованными людьми. Впрочем, Долльманн сам не вербовал рекрутов для пиратской армии. Этим занимался его полномочный представитель – капитан Стикс, имевший богатое прошлое и большие связи в соответствующих кругах. И вот пришел день, когда команда пиратов была укомплектована, и оставалось только ждать выхода в море первого, а затем и очередных кораблей, предназначенных к похищению. В такие моменты вас с горничной высаживали на берег, а на борту «Шангри-Ла» появлялись господа пираты, а чуть позже – и их жертвы. Посредством постановки определенных сценариев – я вам о них еще расскажу – Стикс и компания захватывали корабли, плененные команды перевозились на берег, а корабли уводили к тайнику. Где бы вы спрятали корабль?

– Я... откуда я знаю? В Арктике... или где-нибудь на необитаемом острове... Я не знаю... Ведь корабль очень большой.

– На самом деле эта задача решается элементарно. Теоретически можно очень надежно спрятать любой корабль в любом месте. Достаточно утопить его.

– Так просто?

– Да, так просто. Мне кажется, я знаю, где сейчас располагается самое посещаемое и перегруженное морское кладбище в мире. Это место называется очень поэтично – «Вход в гробницу». В минуты, когда море спокойно, когда наступает равновесие между приливом и отливом, вы приводите корабль в заранее выбранное место и... буль-буль-буль... Сравнивая график приливов и отливов с датами похищений, можно сделать однозначный вывод: пять кораблей затонули около полуночи. Наверняка это было очень поэтичное зрелище. «Вход в гробницу». Можно ли найти лучшее место и название?

Она уже не слушала меня.

– Но ведь... – прервала она мой монолог. – Но ведь это рядом с островом лорда Кирксайда.

– Именно поэтому подводный тайник устроили в этих местах. Выбор сделал ваш муж. Он ведь давно знаком с лордом. Вчера я виделся с Кирксайдом, но он держит язык за зубами точно так же, как его очаровательная дочь.

– Вы встречаетесь со многими людьми. Я ее совсем не знаю.

– Очень жаль. Она считает, что вы интриганка, заарканившая беднягу-миллионера. Вообще-то она хорошая девушка. Но смертельно напугана. Она боится за свою жизнь и за жизнь нескольких близких ей людей.

– Почему?

– А как вы думаете, каким образом бандиты смогли убедить лорда Кирксайда участвовать в их деятельности или по крайней мере не мешать ей?

– Они могли его подкупить.

– Подкупить такого джентльмена? К тому же шотландца, дворянина и старейшину рода? За все сокровища мира лорд Кирксайд не пошел бы даже на такое преступление, как безбилетный проезд в автобусе. Да что там! Лорд скорее согласился бы, чтобы этот автобус переехал его насмерть, чем поступился бы своими принципами хоть на йоту. Он неподкупен, что не так уж часто встречается в наше время. Впрочем, я знаю еще одного-двух таких людей. (Стоило ли уточнять, что одним из моих неподкупных знакомых был я сам?)

– Но они нашли ключ к старому лорду, – продолжал я. – Они похитили его старшего сына (младший живет в Австралии) и, чтобы заодно нейтрализовать Сьюзан Кирксайд, прихватили ее жениха. Все считают, что эти молодые люди погибли.

– Нет... Не может быть. Это же бесчеловечно! – Она заслонила лицо рукой, ее голос дрожал.

– Наоборот, очень гуманно. А также очень эффективно. С той же целью они похитили сыновей Макдональда и жену Мак-Горна – это гарантировало молчание и даже сотрудничество.

– Но ведь люди не могут так просто исчезнуть!

– Все исчезновения были инсценированы как несчастные случаи. Впрочем, было и несколько убийств, также замаскированных под морские катастрофы, – это люди Стикса расправлялись со случайными свидетелями полуночных «похорон» у «Входа в гробницу».

– Неужели это правда... Неужели... Но ведь теперь, когда они знают, что вы раскрыли их планы, они могут сбежать.

– Но не раньше чем через два дня. Мы ведь сообщили им через Макдональда, что уходим, а с тех пор прошло только восемь часов.

– Да, я понимаю. – Она кивнула. – А что вы делали ночью в замке Кирксайда?

– У меня там было немного дел. – Я старался сформулировать ответ таким образом, чтобы исхитриться и не солгать. Это была своего рода игра, и она меня забавляла, если что-нибудь вообще могло забавлять меня в эту минуту. Вместе с тем этот разговор окончательно развеивал все мои сомнения. – Я добрался вплавь к доку для лодок. Этот док на самом деле в пять раз больше, чем выглядит снаружи, и весь начинен оборудованием для водолазов.

– Для водолазов?

– Не будьте наивны, Шарлотта. А каким образом вы предполагали бы изъять добычу с потопленного корабля? Водолазы работают с лодки, которая периодически разгружается в доке Кирксайда.

– А еще... Вы там больше ничего не нашли?

– А что еще я должен был там найти? Я пытался проникнуть в замок и стал подниматься по бесконечной лестнице из дока внутрь замка. Но на переходе я обнаружил милого молодого человека с карабином в руках. Что-то вроде часового. Он как раз допивал бутылку виски. Я очень хотел попросить у него глоточек, но передумал: а вдруг он оказался бы жадиной и продырявил мой костюм из своего карабина. Я решил, что лучше просто уйти.

– Боже мой, в какую страшную ситуацию мы попали! У вас нет радио. Вы не можете вызвать помощь. Что же делать? Что вы будете делать, Филипп?

– Я сделаю вот что. Вечером «Огненный крест» подойдет к замку. У меня есть захваченный у одного из наших гостей автомат. У деда Артура и Хатчисона – пистолеты. Мы проведем разведку боем. В воротах дока нет света – это значит, водолазы еще работают в море. Когда они вернутся, ворота откроются и свет будет заметен с трехкилометрового расстояния, где будет стоять «Огненный крест». Потом они закроют ворота и начнут перегружать добычу. И вот тогда мы направим наш корабль тараном в запертые ворота. Засов ворот не сможет выдержать удар такой силы. Дальше будь что будет, но уверяю вас: внезапность нападения и автомат в моих руках доставят много хлопот.

– Они убьют вас. – Она придвинулась ко мне еще ближе, в ее глазах был страх и что-то еще, что я пока не решался определить наверняка. – Не делайте этого, Филипп... Филипп!.. Прошу вас! Они убьют вас!.. Пожалуйста, Филипп!

Из контекста было не совсем понятно: то ли она панически боится моей смерти, то ли страстно желает ее.

– У меня нет выбора, Шарлотта.

Она наклонилась надо мной, и на мои губы упала соленая, как морская вода, слеза. Она плакала!

– О, Филипп, я прошу вас...

– Нет, Шарлотта. – Патетические нотки в моем голосе вполне подходили для финала-апофеоза. – Вы можете просить меня о чем угодно, но только не об этом. Я должен туда пойти, и я пойду туда.

Она медленно поднялась и минуту стояла надо мной, как бы не решаясь что-то сказать или сделать. Ее лицо блестело от слез. Наконец она погасила свет.

– Вы сумасшедший. И ваш план – самое большое безумие, какое только можно представить, – сказала она, покидая комнату.

Я лежал в темноте с широко открытыми глазами и думал о ее прощальной реплике. Шарлотта права: это был действительно самый безумный план, какой только можно себе представить. И все же она напрасно назвала меня сумасшедшим, поскольку я не собирался проводить этот план в жизнь.



* * *



Четверг, полдень – пятница, рассвет.



«Оставьте меня в покое!»

Я приоткрыл глаза и снова зажмурился. Я был мертв. Я был неодушевленным предметом. Почему, черт возьми, трясущая меня за плечо рука не вцепилась во что-нибудь более способное проснуться. Например, в буксирную лебедку. Впрочем, в этом случае мы могли бы остаться без лебедки, поскольку то, что трясло меня за плечо, было как минимум ковшом шагающего экскаватора. Очевидно, он пришагал сюда за те несколько минут, которые я успел проспать. Ковш не унимался, пытаясь сгрести мое тело в одну бесформенную груду. Я снова попытался открыть глаза.

– Который час?

– Полдень, – улыбнулся Хатчисон. – Вряд ли вы будете в восторге, если я позволю вам спать до вечера. Посмотрите сюда.

Он подошел к окну. Не разгибаясь, я сполз с постели. Наверное, во время сна мне сделали операцию. Естественно, без наркоза. Произведена ампутация обеих ног. Хорошо хоть, что неизвестные заботливые эскулапы сразу же приделали мне протезы. Жаль только, что они мне не по размеру.

Хатчисон дернул головой в сторону окна.

– Что вы об этом думаете?

– А что я могу об этом думать, если из-за проклятого тумана ничего не видно?

– Вот и я говорю – туман. Вы помните метеорологическую сводку? По прогнозу туман должен был рассеяться утром.

Туман тут же рассеялся. Я имею в виду туман в моей голове. Я вскочил на все еще плохо слушающиеся протезы и начал лихорадочно одеваться в наиболее сухую одежду, что было нелегко, поскольку все части моего гардероба делились на три категории: мокрые, влажные и волглые.

А мысли мои в этот момент были уже совсем в другом месте. Пираты затопили «Нантесвилль» в понедельник вечером, во время отлива, но водолазы не могли тотчас приступить к работе. На следующую ночь, судя по состоянию моря, вести работы в районе «Входа в гробницу» было бы групповым самоубийством. Значит, они начали вчера вечером. Поэтому в доке не было их лодки. Владельцы «Нантесвилля» сообщили, что установленный на корабле старый сейф вряд ли сможет устоять перед современным газосварочным аппаратом дольше нескольких часов. И я не сомневался в технических возможностях Лаворского и его людей. Следовательно, перетранспортировка золота могла состояться нынешнею ночью. Одновременная работа трех ныряльщиков, плюс двухсменная организация труда, помноженная на естественный в этом случае энтузиазм масс, – и работа могла продвигаться ударными темпами. Но все же не настолько, чтобы в течение одной ночи поднять со дна восемнадцать тонн. Мой собственный опыт работы в морской спасательной службе (еще до того, как дед Артур стал опекать меня) был этому порукой.

Из всего этого вытекал вывод, что команде Лаворского понадобится еще как минимум одна ночь, чтобы закончить работу. Но Хатчисон был тысячу раз прав: этот туман стоил всех ночей на свете, и пираты вполне могли продолжать подводные процедуры в течение сегодняшнего дня.

– Помогите подняться деду Артуру, – не без злорадства произнес я экскаватору Хатчисону. – Скажите ему, что мы с вами отплываем на «Огненном кресте».

– Он захочет с нами.

– Он не должен идти ко «Входу в гробницу». Для него и здесь найдется работа.

– Я думал, мы направимся к замку, к доку.

– Но ведь мы не можем атаковать раньше полуночи.

– Да, конечно, я понимаю...



* * *



На этот раз «Вход в гробницу» не подтвердил своей репутации. Дул слабый юго-западный ветер, и волны были совсем небольшие. Но туман был все еще непроницаем. Хатчисон привел корабль на место с помощью эхолота, компаса и карты. Я не заметил, чтобы за весь путь он хотя бы раз взглянул на закрытое туманом море. Заглядывая через его плечо, я тоже пытался сориентироваться по карте, но часто не мог обойтись без помощи Тима, который, пользуясь случаем, открывал мне тайны шкиперского мастерства. Но у меня тоже было определенное преимущество: я видел эти места с вертолета в ясную погоду и теперь приблизительно знал, где то место, которое нас особенно интересует.

Когда мы достаточно приблизились к нему, я попросил Хатчисона выключить мотор. Мы вышли на палубу. «Огненный крест» медленно дрейфовал сквозь туман. Что за бортом: вода, скалы или сотни пиратов на надувных матрасах – разглядеть было невозможно.

Через минуту Хатчисон резко повернулся ко мне.

– Боюсь вы были правы, – сказал он. – Я слышу звук мотора.

Я прислушался и различил характерный шум работающего компрессора. Обычно такими моторами пользуются для подачи кислорода при ведении глубоководных работ тяжелыми водолазами.

– А почему вы сказали «боюсь, что вы правы»?

– Потому что я, кажется, знаю, что вы собираетесь делать. Вы хотите опуститься на дно?

– Не то чтобы я этого очень хотел, Тим, но если я не сделаю этого, сегодня к вечеру «Нантесвилль» будет освобожден от груза и наши друзья исчезнут с товаром задолго до полуночи.

– Послушайте, Кэлверт, возьмите половину нашей доли. Нет, возьмите две трети. Ведь вы все делаете сами!

– Поставьте мне сто граммов в баре отеля «Пальмира». Но это чуть позже. А сейчас я прошу вас отвести «Огненный крест» в хорошее место и удерживать его там до моего возвращения после того, как я закончу работу на борту «Нантесвилля». Мне не хотелось бы провести остаток жизни у входа в гробницу.

Он не обратил внимания на мой каламбур. Больше того, в его глазах я мог ясно прочесть, что он понимает мои слова лишь в условном наклонении... – «если я закончу работу...» Вслух он не сказал ничего, но развернул «Огненный крест», отвел судно до границы слышимости звука компрессора и установил корабль носом в направлении шума.

– Сейчас мы на расстоянии одной десятой мили, – доложил он.

– Я завидую вашей уверенности. Неужели в этом тумане можно знать что-нибудь наверняка?

– Бросайте якорь.

Я бросил якорь, но не обычный, подвешенный на цепи, а маленький, укрепленный на достаточно длинной нейлоновой веревке. Якорь тихо опустился на дно. Привязав конец веревки, я вернулся в рулевую рубку и стал надевать акваланг.

– Тим, что вы будете делать, если туман вдруг рассеется?

– Я стараюсь не думать об этом. Насколько я понимаю, в этом случае надо уходить. Но как же тогда вы?

– Естественно, надо уходить. А если они бросятся за вами в погоню?

– Это вряд ли. Тогда им пришлось бы оставить на «Нантесвилле» несколько покойников-водолазов.

– Я просил бы вас быть тактичнее, Хатчисон. Вам не кажется, что меня не стоит напутствовать разговорами о покойниках-водолазах на борту «Нантесвилля»?



* * *



Я угадал. На борту «Нантесвилля» работали водолазы. Они передвигались с максимальной скоростью, какой только можно было достичь на такой глубине и под таким давлением, но все равно со стороны это напоминало замедленную киносъемку. Найти их было совсем не трудно. Я плыл у самой поверхности воды на звук компрессора. В трех метрах от лодки, нырнув глубже, я нашел кабели, сигнальные провода и толстый стальной трос. Его-то я и искал. Медленно двинувшись вдоль троса, я вскоре увидел отблеск света. Теперь я отплыл в сторону и продолжал спускаться, пока мои ноги не дотронулись до чего-то твердого. Это была палуба корабля. Хотелось бы надеяться, что мое второе пребывание на «Нантесвилле» будет не столь успешно, как первое. Я поточнее определил расположение подводного прожектора и с тысячью предосторожностей направился к нему.

Их было двое. Они стояли в утяжеленных свинцом ботинках над открытым люком. Их наряд был обычен, если, конечно, иметь в виду подводные работы, а не выпускной вечер в духовной семинарии: шлем, скафандр с доставляющей воздух гофрированной трубкой и тонким коммуникационным проводом, скорее всего соединенным с телефонным кабелем.

Их скафандры существенно отличались от моего. Я не смог бы работать в таких условиях главным образом из-за малого запаса сжатого воздуха в баллонах, в то время как они имели возможность оставаться на глубине полтора часа между тридцатью – сорокаминутными ритуалами погружения на дно и подъема на поверхность. Но я и не собирался оставаться тут так долго, более того, я не хотел оставаться тут ни минуты, так громко и нервно билось мое сердце. Неужели я боялся? «Конечно, нет, – ответил я сам себе. – Такие хладнокровные люди, как Кэлверт, не знают страха и сомнений, а ускоренное сердцебиение – всего лишь результат повышенного давления на глубине».

Стальной трос, вдоль которого я спускался, заканчивался кольцом, соединенным с четырьмя углами квадратной металлической сетки. Два водолаза примерно каждые две минуты вытаскивали из трюма металлические ящики и устанавливали их на сетке. Ящики были небольшие, но, казалось, очень тяжелые. Еще бы. Четыре слитка золота по тринадцать килограммов в каждом... Бешеные деньги.

На «Нантесвилле» находилось около 360 таких ящиков. Я попытался приблизительно определить продолжительность всей операции. На сетке можно было установить шестнадцать ящиков, и, чтобы сделать это, требовалось шестнадцать минут. Подъем сетки, разгрузка и обратный спуск – еще минут десять. Итого: двадцать шесть минут на шестнадцать ящиков, или сорок ящиков в час, а за полуторачасовую смену под водой – шестьдесят ящиков. Не так давно у меня уже был повод вспомнить правила декомпрессии. Чтобы не почувствовать симптомы кессонной болезни, во время подъема на поверхность они должны сделать как минимум две остановки: первую – на двенадцать и вторую – на двадцать четыре минуты. Минут двадцать им приходится тратить на передачу костюмов сменщикам. В сумме это получается час. Значит, манипуляции с шестьюдесятью ящиками занимают два с половиной часа.

Сколько еще ящиков оставалось в трюме? Это был принципиальный вопрос, и ответить на него требовалось как можно скорее, поскольку у меня имелось всего два баллона и давление в них давно уже было меньше номинальных двухсот атмосфер.

Я увидел, как трос напрягается, стальная сетка уходит вверх, а водолазы направляют ее с помощью драг, чтобы она не ушла в сторону и не зацепилась за какие-нибудь препятствия.

Приблизившись к противоположному краю отверстия, я осторожно погрузился в трюм. Очень скоро мои замерзшие и затекшие ладони наткнулись на воздухопровод и сигнальный шнур. Я отдернул руку. Под собой и правее я заметил какой-то свет. Несколько движений плечами – и я уже мог разглядеть его источник: это была лампочка на шлеме третьего водолаза, находившегося внутри огромного бронированного сейфа. Сейф, за неимением ключа, открывали с помощью газосварочного аппарата: на боковой стенке был вырезан прямоугольник величиной примерно сто семьдесят на сто пятьдесят сантиметров.

Я приблизился к этой «заветной дверце» и заглянул внутрь. Расположенная под потолком лампочка позволила мне рассмотреть ящики, выстроенные штабелем прямо перед отверстием. Ящиков оставалось сто двадцать.

Что-то коснулось моего плеча. Это был тонкий нейлоновый шнур. Водолаз номер три манипулировал им, пытаясь зацепить ручку очередного ящика. Я резко отпрянул. Он стоял спиной ко мне, и мне показалось, что у него что-то не ладится, поскольку, завязав шнур на ручке ящика несколькими узлами, он обнажил висящий на поясе нож.

Я подумал: «Зачем ему нож?» Но мое раздумье, к счастью, не продолжалось слишком долго. Если бы я недоумевал хотя бы на две-три секунды дольше, это были бы последние секунды в моей жизни.

Оказалось, «номер три» заметил меня или почувствовал натяжение шнура. Не исключено, что его шестое чувство было более развито, чем мое. На глубине двадцать – тридцать метров невозможно передвигаться даже в нормальном темпе, и все же «третий номер» бросился на меня со скоростью молнии. Я не только не успел среагировать, но даже не сообразил, что происходит, хотя происходящее могло иметь для меня самые неприятные последствия. Он обрушился на меня всей своей тушей, в то время как я вел себя не более активно, чем домохозяйка на лекции по квантовой механике.

Его рука была опущена, пятнадцатисантиметровое лезвие торчало снизу вверх, а большой палец прижимал рукоять ножа сверху – только очень неприятные в общении люди используют такую хватку. Но зачем ему нужен был нож? С одним или двумя такими, как я, он вполне мог бы справиться голыми руками, причем получил бы даже большее удовольствие. Здравствуй, Квист, как давно ты не убивал меня.

Я все еще был неподвижен, словно загипнотизированный. Я боялся, что он нажмет кнопку телефона, тогда у меня не оставалось бы никаких шансов. Но он не сделал этого: конечно, маэстро Квист не нуждается в посторонней помощи, чтобы прикончить меня. Его губы расползлись в торжествующей улыбке. Я был в маске для подводного плаванья, и он не мог видеть моего лица, но развитое шестое чувство наверняка позволяло ему в полной мере ощутить ответственность момента. Его лицо приобрело выражение жреца, готовящегося произвести обряд жертвоприношения. Подпрыгнув и подогнув колени, он позволил воде поднимать его тело, пока не оказался в горизонтальном положении, после чего внезапно бросился на меня, мощно замахиваясь правой рукой.

В этот момент я очнулся от гипноза и оттолкнулся левой ногой от внешней стенки сейфа. Трубка, подводящая Квисту воздух, оказалась рядом со мной. Я изо всех сил потянул за нее, надеясь, что мой противник потеряет равновесие. Но тут он нанес удар. Острая боль прошила мой бок до самого плеча, меня откинуло назад, и я отлетел к стенке трюма. Теперь я не видел Квиста, но не потому, что он отдалился или выронил фонарь, – причина была гораздо экзотичнее: Квист исчез из виду в столбе белой бурлящей и булькающей пены.

Гофрированные трубки для подведения водолазам воздуха вполне гибки и прочны, они сконструированы достаточно надежно, чтобы выдерживать самые разные воздействия, но все же не настолько, чтобы выстоять под ударом острейшего ножа, к тому же нанесенным рукой самого сильного человека из всех, кого я знал. Вместо того чтобы зарезать меня, Квист перерезал собственную трубку подачи воздуха.

Сейчас здесь, на глубине, под давлением в три-четыре атмосферы, его уже ничто не могло спасти. Вода заполнила его скафандр до половины. Если бы он догадался снять шлем, я, возможно, и сделал бы ему искусственное дыхание, но, так как он не проявлял инициативы, я схватил тянущийся от него нейлоновый шнур и несколько раз опутал его конвульсивно дергающиеся ноги. Это несложное действие преследовало сразу две цели: ближайшую (я хотел оказаться вне досягаемости его могучих рук, которые и сейчас еще вполне могли бы довершить начатое два дня назад знакомство с моей шеей) и стратегическую (подоспевшие на помощь коллеги сделают вывод, что Квист запутался в нейлоновом шнуре и, пытаясь высвободиться из ловушки, случайно перерезал ножом трубку подачи воздуха). Собственно говоря, так оно и было, разве что причина и следствие для них поменяются местами. Конечно, опутывать ноги тонущему, вместо того чтобы оказать ему помощь, – поступок не слишком джентльменский... И все же совесть меня не мучила: Квист не был просто преступником, он был безумцем, чудовищем, чувствовавшим насущную потребность убивать и получавшим от этого удовольствие. И вообще я не думал о нем, я даже не думал о Бейкере и Дельмонте, о Дэвисе и Уильямсе. В моей голове пульсировала мысль о том, что люди, запертые в подземелье замка, останутся в живых лишь в том случае, если я сейчас никак не обнаружу своего присутствия... Я бросил Квиста и быстро поплыл вверх, чтобы спрятаться под потолком трюма.

«Номер один» и «номер два» уже спускались на помощь, раскручивая сигнальный шнур. Когда их шлемы оказались у меня под ногами, я проплыл сквозь выход из трюма на палубу, ухватился за трос, держащий сетку, и начал подниматься на поверхность.

Теперь я мог не спешить. А вернее, не мог спешить. Не помню, когда я в последний раз пользовался правилами хорошего тона, но правила декомпрессии постепенно становятся основополагающими принципами моей жизни. На глубине двадцать пять метров я отдыхал около десяти минут, а когда надетый на запястье глубиномер показал четыре метра, я остановился еще на три минуты. К этому времени Квист был уже мертв.

Дальше все шло как по маслу. Я легко нашел «Огненный крест», и Хатчисон помог мне забраться на борт, за что я был ему очень благодарен, поскольку водолазно-альпинистское многоборье сегодня не входило в планы моих тренировок.

– Я рад снова видеть вас, дружище! – Хатчисон действительно обрадовался. – Я всегда считал себя человеком черствым и не очень способным к состраданию, но последние полчаса я очень сдерживал себя, чтобы не сигануть за борт помочь вам.

Наверняка за последние полчаса Хатчисон похоронил меня раз десять.

– Ну как?

Такой вопрос обычно задают выскочившему из операционной ассистенту столпившиеся у двери родственники больного, и ассистент с глубокомысленным видом и сознанием своей значительности в отсутствие хирурга отвечает: «Все в порядке. В ближайшие пять-шесть часов поводов для беспокойства нет».

В отсутствие деда Артура я также имел возможность «надувать щеки».

– Все в порядке, – ответил я Хатчисону, – в ближайшие пять-шесть часов поводов для беспокойства нет.

– Я поднимаю якорь, – сказал шкипер, привыкнув наконец к тому, что я все-таки жив.

Через три минуты мы уже уходили от «Входа в гробницу», а еще через три минуты, войдя в рулевую рубку, я разделся и попытался промыть совершенно неэстетичную рану, которая тянулась от низа грудной клетки до самого плеча. До меня донесся звук включаемого автопилота, и через минуту Хатчисон уже имел возможность оценить мое новое приобретение. Правда ли, что шрамы украшают мужчину? Густые заросли на лице шкипера не позволили мне понять, что он думает по этому поводу. Ну и ладно. Лучше я при случае спрошу об этом Шарлотту.

– Что случилось? – спросил Хатчисон, очнувшись от созерцания моей раны.

– Квист. Он был в трюме.

Хатчисон замолчал, но, закончив делать мне перевязку, снова подал голос:

– Квист мертв.

Это не было вопросом.

– Он перерезал свою кислородную трубку, – объяснил я и рассказал ему обо всем.

До самого замка мы не обменялись и десятью словами. Он не поверил мне и никогда не поверит.



* * *



Дед Артур тоже не поверил мне и не поверил бы, даже если бы был со мной рядом в трюме «Нантесвилля». Но он отреагировал совершенно иначе, чем Хатчисон: известие о смерти Квиста его очень возбудило и обрадовало. В течение последних дней он деградировал от либерала до реакционера. Самое веселое, что, как оказалось, минимум пятьдесят процентов ответственности за гибель Квиста лежит на плечах самого деда Артура.

– Не далее как двадцать четыре часа назад, – заливался он соловьем, – я приказал Кэлверту найти этого индивидуума и уничтожить его любым доступным способом. Я вынужден признать, что способ был выбран очень элегантный: перерезать ножом кислородную трубку... Да, мой мальчик, я рад, что общение со мной не проходит для вас даром.

А вот Шарлотта не усомнилась в моих словах. Почему? Не знаю. Но она поверила мне сразу же и безоговорочно. Она сняла наспех наверченные Хатчисоном бинты, промыла рану и снова, но уже гораздо профессиональнее перевязала меня. Может быть, в одном из спектаклей ей пришлось играть роль героической санитарки Флоренции Найтингейл. Я рассказал ей историю моей встречи с Квистом, я оценил ее заботу, я поблагодарил ее за доверие, а она в ответ просто улыбнулась.

Через шесть часов, в двадцать два сорок, за двадцать минут до отплытия «Огненного креста», она уже не улыбалась. Она смотрела на меня и на весь окружающий мир глазами женщины, которую судьба заставляет сделать какой-то ужасный выбор, например, между мужем и ребенком, и которая, уже предчувствуя свое окончательное решение, все же продолжает убеждать себя, что принять такое решение невозможно.

– Мне очень жаль, Шарлотта, – сказал я ей, – но это бессмысленно. Вам там нечего делать. Не будем даже говорить об этом.

Судя по костюму (свитер и черные брюки), она была вполне готова к ночной эскападе со смертельным исходом.

– Мы едем не на пикник, – пытался я убедить отважную амазонку Шарлотту. – Вы же сами говорили, что там не обойдется без стрельбы. Я не хочу, чтобы вас убили.

– Я останусь в каюте, Филипп. Я буду недосягаема для их пуль. Но я хочу быть с вами. Позвольте мне быть с вами.

– Нет.

– Но вы же сказали, что готовы сделать для меня все что угодно.

– Чтобы помочь вам – да. Но рисковать вами – это невозможно. Мне страшно подумать, что с вами может произойти что-нибудь плохое.

– Неужели я для вас так много значу?

Я кивнул, стараясь не улыбнуться.

– Неужели... неужели я так нужна вам?

Я снова кивнул и снова не улыбнулся.

Она вглядывалась в мое лицо глазами, полными вопросов, ее губы дрожали от невысказанных и даже несформулированных признаний. Возможно, она почувствовала, что прощается с единственным дорогим ей сейчас человеком. А может, она была медиумом и уже видела в ближайшем будущем бедного неподвижного Кэлверта, плывущего лицом вниз в мутных водах дока на острове лорда Кирксайда. Внезапно, как бы решившись, она шагнула ко мне и резким движением обняла мою шею, пытаясь задушить меня. Правда, возможно, у нее были и другие цели, но после четырех встреч с Квистом мое горло реагировало на такие действия однозначно: я начал задыхаться, круги пошли у меня перед глазами, еще несколько секунд – и я рухнул бы на пол, но она так же без предупреждения отстранилась, вытолкала меня за дверь и заперла ее на ключ.



* * *



– Наши друзья уже дома, – сказал Тим Хатчисон, – и, судя по всему, готовятся уходить при свете луны. Вы были правы, Кэлверт.

– Кэлверт почти всегда оказывается прав, – заявил дед Артур, имея в подтексте сразу два утверждения: первое – что адмирал выучил неплохого ученика и второе – что только адмирал оказывается прав всегда. – Ну и что теперь, мой мальчик?

Мы дрейфовали по методу Хатчисона в направлении к замку. Такой способ передвижения был хорош еще и тем, что позволял не включать мотор и не обнаружить себя звуком.

Туман поредел настолько, что метров за сто от дока мы уже могли различить светящуюся букву Т – это пробивался свет в щели ворот.

– Мы на месте, – объяснил я деду свой стратегический план. – Ширина «Огненного креста» – четыре с половиной метра, ширина ворот дока – шесть метров. На них нет никаких опознавательных навигационных знаков. Мистер Хатчисон, вы уверены, что мы сможем подойти к доку достаточно быстро, чтобы разбить ворота, но контролируя скорость, так чтобы успеть остановить корабль внутри прежде, чем он врежется в скалу?

– Я не провидец, – отвечал Тим и включил мотор, предварительно раскурив очередную сигару. Он имел вид человека, готовящегося к бою. У людей типа Хатчисона внешность не бывает обманчивой. В свете вспыхнувшей спички я увидел человека спокойного, сосредоточенного и... ничего сверх этого. Именно так выглядел Геракл перед очередным из своих двенадцати развлечений.

Он развернул «Огненный крест», отвел его дальше в море, чтобы иметь возможность развить достаточную скорость, и снова направил корабль к цели. Перед нами была темнота. В какую-то секунду прямо по курсу, как и следовало ожидать и все-таки неожиданно, появилась светящаяся буква Т. Она стремительно приближалась. Я взял в левую руку автомат, открыл левую дверь рулевой рубки и закрепил ее крючком. Теперь нужно было только ждать. Я постарался расположиться максимально удобно: правая рука оперлась о косяк двери, одна нога – в рубке, другая – на палубе. Дед, оценив мою ковбойскую позу, оперся о косяк правой двери и тоже выставил ногу на палубу. Я напряг мускулы и легко согнул колени: удар обещал быть резким и сильным. Успел ли дед выполнить за мной это упражнение, я уже не заметил.

Я предупредил Хатчисона, что кнехты находятся с правой стороны дока, следовательно, именно там должна была располагаться лодка, которая привезла водолазов. Хатчисон, осуществив довольно хитрый маневр, направил «Огненный крест» в самую середину буквы Т. За секунду до удара он переключил мотор на «полный назад», поскольку мой гениальный план не предполагал разбить наш корабль о скалу, находящуюся в глубине дока, и тихо пойти ко дну под аплодисменты восхищенных пиратов.

Я думал, что от удара лопнет засов и обе половинки ворот откроются, пропуская нас. Но засов выдержал, тогда как ворота сорвались с петель и мы с громоподобным грохотом въехали внутрь, волоча перед собой повисшую на баке двухстворчатую махину.

Итак, наш торжественный въезд выглядел не совсем торжественно, зато ворота погасили опасный резерв скорости, а это было гораздо важнее внешних эффектов.

Передняя мачта, в алюминиевом каркасе которой скрывалась телескопическая антенна, зацепилась за перекрытие и переломилась с неприятным металлическим скрежетом. Жаль антенну! Но благодаря ей мы еще немного притормозили.

И все-таки скорость, которую в меру своих возможностей гасили вращающиеся лопасти, была слишком большой. Мы неумолимо двигались вперед, пока нас не остановил жесткий удар. В доке раздался треск разламывающегося дерева. К счастью, это трещал не корпус нашего «Огненного креста», а ворота, все еще висевшие на баке. Теперь Хатчисон дал «полный вперед», чтобы корабль не отбросило назад, и включил сильный прожектор – не затем, чтобы осветить док (света здесь и так было достаточно), а чтобы ослепить зрителей.

Я вышел на палубу с автоматом в руках. Если в прошлый раз пираты предстали передо мной в замедленной съемке, то сейчас это был стоп-кадр: наше появление, столь неэстетичное, все же произвело на них сильное впечатление, поскольку все они замерли на своих местах.

Мы прервали производственный процесс в момент перегрузки ящиков: двое держали ящик на палубе, чуть дальше третий поднял руки, чтобы принять единственный, по замыслу режиссера, движущийся в этой сцене предмет – ящик, раскачивающийся на тросе подъемника. Четвертый, окаменевший тип, обслуживающий подъемник, был не похож на «таможенника» Томмаса только тем, что я никогда не видел Томмаса в спецовке и с пультом управления подъемника в руке. Другие люди в глубине дока, склонившись над водой, извлекали из нее зацепленный за трос огромный сундук, два аквалангиста помогали поднять груз на поверхность.

Слева за операцией надзирал капитан Стикс. Рядом с ним стояли Долльманн и Лаворский. Это был великий день – завершение их блестящего, их грандиозного плана. Каждый чувствовал себя как минимум Наполеоном, взирающим на коленопреклоненную Москву. Они лично контролировали все работы, их интересовало все.

Меня же, в первую очередь, интересовало это трио. Я продвинулся по палубе вперед, чтобы иметь большее поле обстрела и продемонстрировать этим господам, что они находятся в радиусе действия моего автомата.

– Подойдите все трое, – приказал я. – Капитан Стикс, прошу сказать своим людям, что, если кто-нибудь из них хотя бы шелохнется, первой моей целью будете вы. Я ликвидировал уже четырех бандитов и не очень расстроюсь, если к этому числу прибавятся еще трое. Хотя, честно говоря, такой подлец, как вы, в любом случае заслуживает скорее смерти, что пятнадцатилетнего заключения, как это предусматривает новый закон. А мне не в первой выступать одновременно и в роли суда присяжных, и в роли исполнителя приговора. Вы понимаете меня, капитан?

– Да. – Его голос был серьезен. – Сегодня днем вы убили Квиста.

– Он должен был умереть.

– Он должен был добить вас еще тогда, на «Нантесвилле». В таком случае нам не пришлось бы спешить.

– Зато нам не нужно спешить теперь. Сейчас вы перейдете на палубу «Огненного креста». Один за другим. Сначала вы, Стикс: вы в эту минуту самый ненадежный партнер. Следом – Лаворский. Следом...

– Не двигаться! Не двигаться с места! – услышал я за спиной. Голос был почти бесцветным, но пистолет, вонзившийся в мой позвоночник, говорил сам за себя. – Бросить автомат на палубу!

Я подчинился. Может быть, иногда я и веду себя непрофессионально, но только не в таких случаях. Я поднял обе руки над головой и медленно повернулся.

– Ба! Знакомые все лица! Шарлотта Ставракис! – Самое интересное, что даже в этой ситуации я точно знал, что мне нужно делать. Я – сценарист, режиссер, продюсер и исполнитель, надеюсь, заглавной мужской роли – с удовольствием подыграл своей партнерше по эпизоду. За одну секунду я успел здорово вжиться в свой образ: соблазненный, но покинутый, гневный, но обреченный, юродствующий, но великодушный – о, как был прекрасен в этот момент тайный агент Кэлверт! – Какая встреча! Каким же образом вы оказались здесь, моя дорогая?

Она не сменила костюм и все еще была одета в черный свитер и брюки, но, насквозь промокшие, они уже не выглядели столь опрятно и привлекательно, как это было в момент нашего трогательного расставания. Ее глаза как бы остекленели и не выражали ровным счетом ничего. Лицо было мертвенно-бледно и неподвижно.

– Я выбралась через окно и спряталась в кормовой каюте.

– Великолепно. Жаль только, вы не догадались захватить с собой комплект сухой одежды.

– Погасить прожектор! – приказала она Хатчисону.

– Доставьте даме удовольствие, Тим, – сказал я.

Он исполнил приказание, и все мы еще раз убедились, какую важную роль играют в зрелищах нюансы освещения: теперь преимущество пиратов было полным и окончательным.

– Адмирал, бросьте пистолет в воду, – подал реплику Стикс.

– Придется подчиниться, командир, – посоветовал я.

Дед Артур выполнил требование. Стикс и Лаворский направились в нашу сторону, теперь уже вполне уверенные в себе. Их уверенность имела вполне материальную подоплеку: каждый держал в руках неизвестно откуда взявшееся оружие, и точно так же, только вдобавок улыбаясь, направили в нашу сторону стволы все участники действия.

– Вы заранее знали о нашем нападении, – грустно констатировал я, оценив столь солидную подготовку.

– Конечно, знали, – откровенно веселился Лаворский. – Наша приятельница Шарлотта с точностью до минуты сообщила нам о времени вашего визита. А вы очень грозно смотрелись с автоматом в руках, Кэлверт.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Благодаря Шарлотте, разумеется. Вы совершили ошибку, Кэлверт. Секретный агент не должен быть столь сентиментальным. Впрочем, и мы ошибались, недооценив вас.

– Значит, мадам Ставракис послужила вам своего рода «подсадной уткой»? – Теперь я уже вполне мог позволить себе иронизировать.

– Скорее приманкой. – Лаворский ехидно подхихикивал, а в глазах, а в глазах его горел сладострастный огонек. Наверное, когда сейчас меня начнут четвертовать, он испытает оргазм. – И вы попались на эту приманку, великий агент Кэлверт. Вы проглотили ее вместе с крючком, грузилом, поплавком, леской и даже удилищем. – Судя по всему, в детстве Лаворский увлекался рыбной ловлей. – Прекрасная приманка, Кэлверт, в пикантной упаковке, с целым мешком нарядов для переодевания, среди которых вы не удосужились поискать радиопередатчик и пистолет. Бедный доверчивый Кэлверт! Кстати, этот симпатичный передатчик мы позаимствовали из вашего правого дизеля... Ха-ха! Все это время вы очень веселили нас, Кэлверт! С первой же минуты, как только вы покинули городок, мы знали о каждом вашем движении. Ну что, Кэлверт, говорят, вы неисправимый оптимист? Как вы себя чувствуете теперь?

– Не очень, – буркнул я. – Что вы собираетесь с нами делать?

– О, теперь мы стали пай-мальчиком! Мы наивно спрашиваем, что же с нами сделают эти нехорошие пираты. Угадайте сами, Кэлверт, и мне почему-то кажется, что вы не ошибетесь. Но прежде чем ваша догадка подтвердится, я хотел бы знать, каким образом вы вычислили этот тайник?

– Я не отвечаю бандитам и убийцам.

– Браво, Кэлверт! – умилился Лаворский. – Какая сила духа! В таком случае мы разместим первую пулю в ступне адмирала, вторую – в его лодыжке, третью – в бедре, четвертую...

– Достаточно, – прервал я этот анатомический разбор. – Двое наших людей были с передатчиком на «Нантесвилле».

– Ну, это мы и сами знаем. Меня интересует, как вы попали в этот док.

– Благодаря кораблю геологов из Оксфорда. Он стоял на якоре в маленькой естественной затоке, вокруг не было ни скал, ни рифов, и все же он был сильно поврежден. Невозможно, чтобы такая пробоина появилась случайно. Кто-то очень не хотел, чтобы оксфордские бородачи, выйдя из затоки и оказавшись рядом со «Входом в гробницу», увидели нечто их глазам не предназначавшееся. Этот ваш ход был очень грубым.

– Я знал, что он это заметит, – посерьезнел Лаворский, повернувшись в сторону Стикса. – Я не советовал делать это. Что еще, Кэлверт?

– Сэмюэл Мак-Горн. Вы похитили его жену, а следовало увезти обоих. Разлучать их было слишком бесчеловечно. Ну, и Сьюзан Кирксайд. Вам не следовало позволять ей бродить по окрестностям замка в таком виде. Я никогда не видел молодую, богатую, пышущую здоровьем девушку с такими глубокими тенями вокруг глаз. Конечно, брат, жених, скорбь... но не до такой же степени... Ну и, наконец, борозда, оставленная хвостом самолета, который ваши люди спустили в пропасть. Вам следовало стереть этот след. Я заметил его с вертолета и сделал соответствующие выводы.

– Это все?

Я кивнул. Лаворский победоносно глянул на Стикса.

– Да, вы оказались правы, – раздраженно ответил Стикс. Очевидно, между ним и Лаворским существовал какой-то давний спор. – Здесь обошлось без предательства. Я рад этому не меньше, чем вы... Начнем с Кэлверта?

Я подумал, что все произойдет легко и быстро: минимум эмоций, максимум эффекта, высокий профессионализм. Так оно впоследствии и получилось. Но вначале...

– Еще два вопроса, – сказал я с решимостью отчаяния. – Перед смертью я хочу кое-что узнать. Для меня это важно даже сейчас. Как профессионалы вы должны понять меня.

– Хорошо, у вас есть две минуты. Мы спешим.

– Где сэр Антони Ставракис? Почему его нет здесь?

– Он в замке, наверху. В последнее время они с лордом Кирксайдом стали просто невменяемы. Их сторожит Чарнли. Если вы хотите спросить про «Шангри-Ла», то яхта стоит на якоре у маленькой западной пристани и вполне готова к отплытию.

– Спасибо. Второй вопрос. Подтвердите или опровергните мои догадки. Вы, Лаворский, вместе с Долльманном придумали всю комбинацию, Чарнли поставлял вам сведения из страховых компаний, а все вместе вы несете ответственность за похищение и затопление кораблей, из трюмов которых вы затем извлекали грузы. Вы также несете ответственность за смерть наших людей.

– Вернее, не несем ответственности, Кэлверт. Хотя вы довольно связно изложили факты. А факты, – тут Лаворский еще раз громко хихикнул, – как известно, упрямая вещь. Мы неплохо потрудились, не правда ли, Джон?

– Не устраивайте спектакль, – фыркнул Долльманн со злостью. – Мы напрасно тратим время. Кончайте их.

Я повернулся к Шарлотте. Она все еще целилась в меня из пистолета.

– Я должен умереть, – сказал я ей голосом героя-любовника из индийского фильма. – Вы вынесли мне смертный приговор. Так будьте же и палачом...

Я взял ее правую руку, притянул к себе так, что ствол уперся в мое тело на уровне груди, и опустил плечи.

– Я готов. Стреляй, Шарлотта...

Почему я никогда не пытался дебютировать на драматической сцене? Все глаза были обращены ко мне, вернее, к моей спине, поскольку я, нарушив законы классического жанра, отвернулся от зрителей. И все же в этот момент я безраздельно властвовал над залом.

Дед Артур, мой постоянный партнер по труппе, сделав шаг вперед, с чувством воскликнул:

– Вы с ума сошли, Кэлверт! Она же убьет вас! Она же – одна из них...

Темные глаза актрисы – не подберу другого сравнения – остановились. Это были глаза женщины, которая в одну минуту теряла все самое дорогое в своей жизни, а может, и саму жизнь. Ее палец на спусковом крючке дрогнул, ладонь постепенно расслабилась, пистолет выпал с громким стуком, который стократно отозвался эхом в самых дальних уголках грота. Я бережно взял даму за левую руку.

– Ну что ж, – обратился я к залу с финальной репликой, – мадам Ставракис не справилась с порученным ей ответственным заданием. Придется кому-нибудь другому...

Мои слова заглушил крик боли, который вырвался у Шарлотты, ударившейся ногами о высокий порог рубки, куда я неожиданно и довольно грубо втолкнул ее. Но заботиться об эстетике сценического движения уже не было возможности – спектакль подошел к концу. Хатчисон был в буквальном смысле слова «на подхвате»: он подхватил Шарлотту и втащил ее внутрь. В следующую секунду я бросился за ними со скоростью регбиста, выскальзывающего из двенадцати цепляющихся за него рук в двух метрах от заветных ворот. Это был абсолютный мировой рекорд скорости на ультракоротких дистанциях... Но дед Артур оказался быстрее. Он юркнул в рубку с проворностью ящерицы, спасающейся от сачка юного зоолога. Все-таки инстинкт самосохранения – великая вещь, особенно когда вот-вот начнут стрелять по мишеням, а в качестве мишени на этот раз выступаете именно вы.

И вдруг торжественно, стократно усиленный акустикой грота, как будто сам Бог гор решил вмешаться в наш спор, прозвучал голос:

– Остановитесь! Не стреляйте! Иначе вы погибнете! Посмотрите по сторонам!

Поднявшись на колени, я выглянул в иллюминатор, потом вышел на палубу и наклонился за своим автоматом. Наверное, это был самый глупый и смешной жест за всю мою глупую и смешную жизнь, поскольку если чего-то в этот момент в гроте было с избытком, так это именно автоматов. Их было двенадцать. Их держали двенадцать пар рук, самых надежных, самых сильных и самых уверенных в своей правоте и непобедимости рук, которые только можно себе представить. Двенадцать молодых десантников, двенадцать отличных парней стояли полукругом в глубине дока. Они были спокойны и решительны. Их сапоги, черно-серые костюмы и шерстяные береты были аккуратны и подогнаны как для парада. Это и был парад. Парад мужества и торжества справедливости.

– Руки вверх! Бросить оружие! – приказал один из десантников, с виду ничем не отличавшийся от остальных.

«Ну вот и все», – подумал я с облегчением.

– Не делайте глупостей! Бросьте оружие и не двигайтесь! – гремели не терпящие возражений приказы. – Мои люди открывают огонь при малейшей провокации, а стреляют они слишком хорошо, чтобы ранить или калечить.

Я не восприимчив к гипнозу. Но этот голос загипнотизировал меня. Пиратов, судя по всему, тоже: оружие с грохотом падало на палубу.

– Руки за голову!

Все выполнили приказ, кроме двоих – меня и Лаворского.

Но эти ребята были тренированы разносторонне. Ни единого слова, ни единого жеста, только ближайший к Лаворскому автоматчик неслышно приблизился и сделал почти незаметное движение прикладом. Когда Лаворский поднялся, его лицо было в крови, и мне показалось, что я вижу дыру в том месте, где раньше были зубы. Но он не вытирал кровь. Руки были заняты, поскольку теперь Лаворский держал их за головой.

– Мистер Кэлверт? – уточнил главный десантник, открыто глядя мне в глаза. Я давно не встречал такого уверенного и то же время такого доброго взгляда.

– Да, это я.

– Лейтенант Рейли. Морской десант.

– Замок?

– Полностью в наших руках.

– \"Шангри-Ла\"?

– Также.

– Узники?

– Двое моих людей отправились освободить их.

– Сколько часовых вы там держите? – спросил я Стикса.