Александр Дюма
В одном из многочисленных заливов Франции, что на побережье от Кале до Бреста, между Нормандией и Бретанью, мысами Гаг и Трегюйер, напротив старинных французских островов Джерси, Гернси и Ориньи, расположился на скале, подобно гнезду морской птицы, маленький городок Сен-Мало[1].
В прошлом, в туманные изначальные времена, когда Бретань называлась Арморикой, скалу, омытую Рансом, отделяли от моря леса и поля. Окрестности Сен-Мало и острова, упомянутые ранее, были едины; но катастрофа 709 г. до н. э. поглотила добрую часть мыса, выдававшегося прежде в море, подобно мысам Гаг и Трегюйер.
Набеги норманнских пиратов, которые принесли столько горя Карлу Великому на смертном одре, вынудили местных жителей искать убежища на скале Сен-Мало. С 1143 по 1152 год Жан де Шатильон, после того как прибрал к рукам остров, перенес туда епископат, и в придачу перевел монахов из Мармутьера.
Именно тогда началась новая жизнь города: дитя дикого Океана быстро развилось под предводительством бравых моряков и юрисдикцией епископа и городского совета.
Эта вольница, утвердив принципы коммуны и народного права, привлекла переселенцев, превратила Сен-Мало в убежище отчаянных и привела город к процветанию. Морской флот вырос на портовых льготах, торговля взлелеяна благодаря исключительным правам и привилегиям, которые возобновляли во все времена герцоги и короли, и, наконец, благосостояние и удача выпестованы на добыче и призах военного времени, а в мирное время — благодаря непрерывной торговле и прибыльным сделкам. Это была республика бретонцев, независимая и необычная. Она спасла жизнь юному графу Ричмонду из дома Ланкастеров, который позже был возведен на трон под именем Генриха VII. В 1475 году первый государь из дома Йорков нашел убежище от жестокого преследования Эдуарда IV в церкви Сен-Мало.
Ночью, в отлив, корабли охраняла свора из двадцати четырех догов, которых привезли из Англии. Обычай был заведен в 1146 году капитулом и общиной. Английская свора несла свою постоянную службу до 1770 года, пока один юный офицер, не считаясь с указаниями, которые дали четвероногим стражам, пошел к кораблям, в то время как комендантский час уже пробил, и был растерзан псами.
Совет принял решение отравить животных.
Что же до крепостных стен, жители Сен-Мало никогда не считали нужным охранять их.
Долгая история Сен-Мало оказалась щедрой на победы. Корабли с верфей города, рассекая волны, выходили брать на абордаж английские, португальские и испанские суда. Ни одна нация не знала столько морских побед, сколько числится за этим небольшим народом, возводящим крепость за час.
С 1234 года малоинцы бороздили океан. Матвей Парижский, увидев, как они во всю прыть несутся на английские корабли, назвал их морскими скороходами. Похвальбу этих храбрых скороходов услышал Людовик Святой. Он объединил их с пикардийцами и нормандцами, и они устремились на английские корабли флота адмирала Дюбурга. Английский адмирал был разбит наголову, и корабли отстояли свой порт.
Первого апреля 1270 года, погоняемый святым помешательством, от которого Мансура[2] должна была его вылечить, св. Людовик начал последний крестовый поход. Корабли Сен-Мало, верные слову, обогнули Испанию и в назначенный день подошли к месту встречи, назначенной в Айгес-Мортес.
Удача сопутствовала им до сражения при Слёйсе[3], где они защищались и проиграли англичанам и фламандцам.
Малоинцы помирились с врагами и приняли сторону Жана де Монфбра. Когда на герцога открыли охоту в родной стране и он сбежал в Англию, Сен-Мало переметнулся на сторону короля Карла V. Герцог Ланкастерский намеревался захватить город при помощи последнего изобретения — артиллерии, но горожане в ночной вылазке убили саперов в тоннелях и подожгли окраину лагеря. Фроиссар изрек, что эта поразительная атака покрыла бесчестьем Ланкастера и всю его армию.
Монфор покорил Сен-Мало, заново встав во главе герцогства. Осадой он перекрыл подвоз продовольствия, блокировал акведук, что вел воду в город, и отнял у города привилегии, дарованные его отцом.
Но малоинцы не оставили попытки вернуть вольности. Все, что было дано им королевской властью Карла V, они возвратили при Карле VI и собрали под его патронажем очередной флот, который вновь принялся опустошать берега Англии.
Двадцать пятого октября 1415 года пробил судьбоносный час битвы при Азенкуре — Франция была побеждена. Герцог Бретани вошел в Сен-Мало, обитатели которого в белых одеждах приветствовали его знаменами, украшенными горностаем.
Итак, победоносная Англия установила господство над Францией, и английский флаг развевался над Нотр-Дамой и всеми нормандскими крепостями. Только три цветка лилии, венчавшие вершину Мон-Сен-Мишель, протестовали против разгрома Мужественную крепость блокировал флот. Епископ Гийом де Монфор приказал атаковать англичан. Несмотря на то, что враг превосходил их числом и мощью, малоимские нефы брали на абордаж английские корабли. Битва была жаркой и отчаянной, корабли англичан были захвачены, экипажи вырезаны. На победные крики малоинцев сломленная Франция удивленно подняла голову и вздохнула. Она полагала, что эти края давно мертвы, но теперь гарнизон Мон-Сен-Мишель получил в помощь людей и продовольствие.
После известия о победе Карл VII в мгновение ока вышел из романтической летаргии и шестого августа 1425 года издал указ, которым малоинские корабли на три года освобождались от всех налогов, старых и новых, в землях французской короны.
Эти льготы подтвердил Франциск I Бретонский, который наказал главному откупщику взимать портовые пошлины и налоги с гавани и не брать и не требовать никакого другого налога, кроме тех, что были признаны герцогами для содержания полководца и приведения в порядок фортификаций города.
В 1466 году, дабы восстановить население Парижа, сильно поредевшее в войны с Лигой общественного блага[4], Людовик XI взял за образец льготы и преимущества города Сен-Мало и даровал их Парижу.
В 1492 году, почти в то же самое время, когда Христофор Колумб открыл Америку, малоинцы вместе с жителями города Дьепп и бискайцами разыскали земли Нижней Канады и несметные косяки трески у ее берегов. Баски[5] называют ее баккалаос, название же баккала дали вяленой треске в Италии, Испании и всей южной части Франции.
В 1505 году принцесса Анна, дочь Франциска II — которая в семь лет стала невестой принцу Уэльскому, задушенному дядей, герцогом Глостерским, и впоследствии супругой, одного за другим, двух королей Франции, Карла VIII и Людовика XII, — посетила Сен-Мало, совершая паломничество.
Она закончила строительство замка, несмотря на протесты городского совета, и, чтобы доказать, что сделала это из своеволия, велела выгравировать на одной из башен крепости, смотрящей на город, вызов: «Quic en groingne!» — «Да будет так, ибо сего желаю».
В тот же год, как жители Сен-Мало получили свободу управлять сами собой, родился Жак Картье, Христофор Колумб Канады. Он первым привез в Сен-Мало ее драгоценных рыб, которые составили Картье всю торговлю, обогатившую треть Европы. С тех пор малоинцы участвовали во всех экспедициях: они были спутниками Карла V в Африке, когда тот вернул Мулай Хасану королевский трон Туниса, и собрались в Великие Индии вслед за португальцами.
Как раз малоинец, архидиакон Эбрард, отважился донести и сообщить Генриху VIII весть об отлучении его от церкви, которое наложил Павел III.
В 1512 году вновь разгорелась война между Францией и Англией. Битвы велись с невиданным доселе неистовством. Малоинцы, во главе которых стоял г-н де Буиль, атаковали англичан, которые вознамерились было высадиться на острове Сезамбр, — часть перерезали, а другую захватили.
Во Францию прибыл Франциск I, за ним нагрянула война с Испанией. К кому обратился он, дабы усилить флот адмирала Аннебо? К морякам Сен-Мало, нанимая на службу их корабли.
Несколько капитанов отказались присоединиться к адмиралу, но только для того, чтобы пойти к границам известных морей и рассчитаться с Испанией за все. Именно тогда часть флота Карла V по пути из Америки захватили малоинские и бретонские корабли, бороздившие волны Мексиканского залива.
Генрих II, по примеру отца, поссорился с Эдуардом VI. Он написал малоинцам: «…а те, кто быстрее остальных экипируется, выйдет в море и бросится за англичанами и сделает с ними худшее, что возможно предположить, не будет отвечать за содеянное перед королем и освобождается от всех налогов и десятин».
Новая страна была открыта для торговли португальцем Кабралом — Бразилия! И корабли малоинцев тут же расставили вехи на этом пути через Атлантику.
Малоинцы продолжали ходить торговать на Землю-Нову[6]. В 1560 году они получили письмо Франциска II, который наследовал отцу. Новый король запрещал отправлять корабли на рыбную ловлю, так как опасался бегства кальвинистов. Чтобы возместить ущерб, корабли призывались на службу — охранять берега и остановить сокращение населения Анжу. Последователи Кальвина были встревожены смертным приговором принцу Конде и стекались к берегам Бретани, дабы переправиться в Англию.
В то время как малоинцы-католики крейсировали вдоль берегов Бретани, чтобы препятствовать бегству гугенотов в Англию, малоинцы-кальвинисты принимали участие в экспедиции под командованием капитана Рибо, отправленной адмиралом Колиньи во Флориду.
Сражение при Жарнаке, выигранное герцогом Анжуйским, даровало Франции временное перемирие. Карл IX воспользовался этим, чтобы отдохнуть и посетить Бретань. Гийом де Рюзе, епископ Сен-Мало, сопровождал его, и то был единственный раз, когда достойный прелат посетил епископальный город. Жители Сен-Мало предстали перед Карлом IX в праздничных одеждах, вооруженные аркебузами, с четырьмя сотнями детей. В понедельник, праздник Господень, король в сопровождении кортежа отправился в церковь, а затем, к полудню, чтобы развлечь Его Величество, было дано морское сражение. Король, весьма довольный подношениями, отблагодарил город обманом и разорениями.
На следующий год обитатели Сен-Мало затвердили, что Его Величество очень по-христиански делает большие долги. Они получили сумму королевских задолженностей и оплатили их. Так и всегда поступают в свете!
Варфоломеевская ночь прошла, но малоинцы не поддержали ее, и ни один кальвинист не встретил смерть в городе. Но когда в следующем году речь зашла о том, чтобы отбить Бель-Иль у англичан и французских гугенотов, они вооружились, снарядили корабли л прогнали Монтгомери ценой шестидесяти жизней.
Сен-Мало встал на сторону Католической Лиги с тем же пылом, с каким бросался во все, что предпринимал. Когда дошла весть о том, что Генрих III убит и королем Франции назвал себя Генрих IV, город встретил эту двойную новость угрюмым безмолвием. Управляющий замка, г-н де Фонтэн, единственный выразил желание стать подвластным королю-еретику. Малоинцы тут же вооружились, забаррикадировали город, поклявшись, что Сен-Мало и его обитатели не подчинятся никому, пока «Бог не даст Франции короля-католика».
Но когда Генрих IV отступил от веры и стало ясно, что, за отсутствием денег, он не может поддержать в Бретани герцога Меркера, Сен-Мало пообещал снабжать короля пушками, порохом, ядрами и деньгами, которые тот потребовал. В расходах на экспедицию двенадцать тысяч экю принадлежали малоинцам.
И это были те же люди, что хотели убить управляющего замком, де Фонтэн, так как управляющий сказал, что, если Генрих IV хочет войти в город, он найдет его во дворце и двери будут отворены.
Но, как мы уже говорили, после отступничества Генриха IV малоинцы, как и следует ревностным протестантам, принялись истреблять гарнизоны Католической Лиги, как прежде их снабжали.
Тогда Генрих IV написал, что они, «как самые законопослушные, обязательные и верные мореходы, которых только можно пожелать, свободны от сборов…», — и отправил в бои с английскими пиратами.
И не путайте корсаров с пиратами!
К началу XVII века Сен-Мало уже владычествовал на море.
В 1601 году два его корабля, «Полумесяц» и «Ворон», обогнули мыс Доброй Надежды, возвращаясь из Восточных Индий.
В 1603 году три других корабля отправились искать удачи и изучать земли Канады и прилегающих стран.
В 1607 году, когда графу де Шуаси, потомку герцога Монморанси, было поручено отправиться в кругосветное путешествие с флотом из пяти кораблей — «Архангел», «Шуаси», «Любовь», «Дух» и «Ангел», — он набрал команду в Сен-Мало, считая малоинцев лучшими моряками, каких только сыщешь на белом свете.
Наследуя убитому Генриху IV, на трон поднялся Людовик XIII, который спешно подтвердил городу все привилегии, что пожаловал отец, и отрядил два военных корабля на Землю-Нову, чтобы защищать команды баркасов во время рыбной ловли у ее берегов.
К верным жителям Сен-Мало обращался Ришелье, начиная осаду Ля Рошели. Ему требовались корабли, которые могли бы потягаться в быстроходности с флотом Бакингема. Ришелье располагал всего тридцатью четырьмя китобойными судами, Сен-Мало привел ему еще двадцать два. Восемь тысяч обитателей, город небольшой, — маленький порт предназначался скорее для собственных нужд, чем для всей Франции. Что же до понесенных расходов и пролитой крови, они поверили королю под расписку.
Ришелье умер. Мазарини ему наследовал.
В 1649 году правительство грузило на корабли Сен-Мало, идущие в Канаду, огромное количество проституток, дабы населить новую колонию. Каждая по прибытии находила супруга, и через две недели после приезда ни одна не оставалась незамужней. Каждая приносила в приданое быка и корову, борова и свинью, петуха и курицу, два бочонка солонины, несколько ружей и одиннадцать экю.
Достоинства людей из Сен-Мало были столь широко известны, что флагманские экипажи предпочитали набирать из местных моряков. Людовик XIV утвердил сей обычай законодательно.
Флот Сен-Мало состоял теперь из ста пятидесяти кораблей: шестьдесят — менее ста тонн и девяносто — от ста тонн до четырехсот.
Именно в это время начинали свой жизненный путь великие капитаны. С 1672 по 1700 год в анналы Сен-Мало надлежит вписать имена людей столь блистательных, сколь же незаслуженно забытых сегодня, как Дюфрен де Содрэ, ле Фер де ла Бельер, де Гуэн де Бошен, первый из малоинцев, обогнувший мыс Горн, Алан Поре, де Легу, господин де ла Фонтен, Луи-Поль Даникан, господин де ля Сит, Жозеф Даникан, Атаназ ле Жолиф, Пепин де Белльиль, Франсуа Фоссарт, Виллогламац, Фома-Минорит, Этьен Черная Нога, Жозеф Суровый, Жак Свинопас, Жосслен Гардин, Ноай де Зантон, Николя де Жиральден, Николя Арсон, Дюгэ-Труэи. Многие из этих звезд поблекли или сгорели до срока, но в веках осталась одна, сияющая, словно Юпитер, — Дюгэ-Труэн.
В 1704 году, во время войны за испанское наследство, столь губительной для Франции, Сен-Мало одержал восемьдесят одну победу, которые принесли два миллиона четыреста двадцать две тысячи шестьсот пятьдесят ливров и два денье. Жители славного города открыли торговлю с Мокко, основали банки в Сурате, Калькутте и Пондишери, завоевали Рио-де-Жанейро, овладели островом Маврикий, который получил название остров Франции; расширили город, окружили крепостной стеной, и со смертью Дюгэ-Труэна произвели на свет ему замену, Маэ де ла Бурдоннэ, который управлял островами Бурбон и островом Франции и исправил ошибки французов в Азии.
Во время роковых войн царствования Людовика XV, войн, которые завершились позорным торгом 1763 года[7], Сен-Мало терпел катастрофические убытки. Несмотря на надежды, вдохновленные новым царствованием Людовика XVI, корсарское братство слабело изо дня в день, и в революционной буре 1789–1792 годов было полностью изничтожено. К концу 93-го там оставалось только два или три пиратских суденышка.
Аркадий Стругацкий и Борис Стругацкий
Но прежде в 1790 году Сен-Серван, до тех пор бывший пригородом Сен-Мало, отделился, и часть жителей перебралась туда.
Спонтанный рефлекс
Наконец к июлю 1793 году, после отъезда проконсула Ле Карпантье, Сен-Мало вздохнул свободнее, горожане сумели снарядить пять маленьких корсаров. С 1796 по 1797 год их стало тридцать, хотя некоторые были вооружены лишь мушкетонами да ружьями. В следующем году горожане снарядили двадцать восемь новых корсаров. Это количество сохранялось неизменным вплоть до перемирия с Англией в 1801 году.
Урму стало скучно.
Но мир, как мы знаем, продлился лишь одно мгновение, и в 1803 году военные действия возобновились. Их жестокость свидетельствовала о неутихающей ненависти двух народов.
Собственно, скука, как реакция на однообразие и монотонность обстановки, или внутренняя неудовлетворенность самим собой, потеря интереса к жизни, свойственна только человеку и некоторым животным. Для того чтобы скучать, нужно, так сказать, иметь то, чем скучать, — тонко и совершенно организованную нервную систему. Нужно уметь мыслить или, по крайней мере, страдать. У Урма не было нервной системы в обычном смысле слова, и он не умел мыслить. Тем более он не умел страдать. Он только воспринимал, запоминал и действовал. И тем не менее ему стало скучно.
Героями того времени стали Ле Мэм, Ле Жолиф, Ле Трехуарт и Сюркуф.
Все дело было в том, что вокруг него, после ухода Хозяина, не осталось ничего нового, что можно было бы запомнить. Между тем накопление новых впечатлений было основным стимулом, направляющим деятельность Урма и побуждающим его к деятельности. Его обуревало ненасытное любопытство, ненасытная жажда воспринять и запомнить как можно больше. Если неизвестных фактов и явлений не было, их следовало найти.
О последнем-то мы и расскажем.
Но обстановка вокруг Урма была знакома ему до последней черточки, до последнего оттенка. Это обширное квадратное помещение с серыми шероховатыми стенами, низким потолком и железной дверью он помнил с первого момента своего существования. Здесь всегда пахло нагретым металлом и изоляционным маслом. Откуда-то сверху доносился невнятный низкий гул — люди не могли слышать его без специальных приборов, но Урм слышал отлично. Лампы дневного света под потолком были погашены, и тем не менее Урм отлично видел комнату в инфрасвете и в импульсах локаторов.
Итак, Урму стало скучно, и он решил отправиться на поиски новых впечатлений. После ухода Хозяина прошло полчаса. Опыт подсказывал Урму, что теперь Хозяин вернется не скоро. Это было очень важно, потому что однажды Урм предпринял небольшую прогулку по комнате без приказа, и Хозяин, заставший его за этим занятием, сделал так, что Урм не в состоянии был пошевелить даже рогом локатора. Теперь, по-видимому, этого можно было не опасаться.
L
ТАВЕРНА ГОСПОЖИ ЛЕРУ
Урм качнулся и тяжело шагнул вперед. Цементный пол загудел под его толстыми каучуковыми подошвами, и Урм на мгновение остановился, чтобы послушать, и даже нагнулся. Но в гамме звуков, излучаемых вибрирующим цементом, не было ни одного незнакомого, и Урм снова устремился к противоположной стене. Он подошел к ней вплотную и понюхал. Стена пахла мокрым бетоном и ржавым железом. Ничего нового. Тогда Урм повернулся, царапнув стену острым стальным локтем, пересек комнату по диагонали и остановился перед дверью. Открыть дверь было не так просто, и Урм не сразу сообразил, как это сделать. Потом, вытянув зубчатую клешню левой руки, ловко ухватился за рычажок замка и повернул его. Дверь отворилась со слабым протяжным скрипом. Это было занятно, и Урм провел несколько минут, открывая и закрывая дверь, то быстро, то медленно, прислушиваясь и запоминая. Затем он переступил через высокий порог и оказался перед лестницей. Лестница была узкая, с каменными ступеньками и довольно высокая. Урм мгновенно насчитал восемнадцать ступенек до первой площадки, где горел свет. Затем он неторопливо двинулся наверх. От площадки вела еще одна лестница, деревянная, с десятью ступеньками, справа открывался широкий коридор. Поколебавшись, Урм свернул направо. Он не знал почему. Коридор был не более любопытен, чем лестница. Но возможно, Урму не очень понравились деревянные ступени.
Восьмого июля 1804 года, около одиннадцати утра, когда флотилия низких облаков, выбравшихся из моря, да так и не достигших неба, почти царапала крыши домов, молодой человек лет двадцати пяти — двадцати шести, от которого так и веяло холодной безучастностью, вышел из деревни Сен-Серван. Он заглянул туда по дороге из Шатонеф и остановился лишь затем, чтобы наскоро перекусить, а теперь спускался, минуя гранитные скалы, к дороге на Буасуз, ныне уступившей место императорскому пути. Дождь лил как из ведра и стекал с кожаной шляпы на моряцкую куртку, но был не в силах заставить пешехода ускорить шаг. Молодой человек шагал легко, нес за спиной сумку и высекал концом палки с верхушек цветов миллионы дождевых алмазов. Море ревело позади и впереди него, но юноша не обращал внимания на море; молнии раскалывали небо над головой, но его не тревожили молнии; дорога вывела к верфям, но даже открывшаяся картина, невероятная в своей мрачной силе, не сумела отвлечь его от раздумий.
Из коридора тянуло теплом, он был ярко освещен инфрасветом. Инфрасвет излучался рубчатыми цилиндрами, подвешенными невысоко над полом. Урм никогда прежде не видел батарей парового отопления, и рубчатые цилиндры заинтересовали его. Он нагнулся и подцепил один из них обеими клешнями. Раздался короткий треск и скрежет металла, густое облако горячего пара поднялось к потолку. Под ноги Урма хлынула струя кипящей воды. Урм поднял цилиндр к голове, внимательно осмотрел его, обследовал рваные края трубки. Затем цилиндр был отброшен в сторону, и подошвы Урма захлюпали по лужам. Урм дошел до конца коридора. Там над низкой дверью вспыхнула красная надпись. «Осторожно! Без спецкостюма не входить!» — прочел Урм. Он знал слово «осторожно», но знал также и то, что слово это всегда относится к людям. К нему, Урму, это слово относиться не могло. Он вытянул руку и толкнул дверь.
Молодой человек достиг Сийона, выходившего на квартал Рокабей.
Да, здесь было много интересного и нового. Он стоял у входа в обширный зал, заполненный металлическими, каменными и пластмассовыми предметами. Посредине зала возвышалось на метр круглое бетонное сооружение, похожее на плоскую тумбу, накрытое железным или свинцовым щитом. Многочисленные кабели разбегались от него к стенам, вдоль которых тянулись мраморные щиты с блестящими приборами и рукоятками рубильников. Вокруг бетонной тумбы была изгородь из медной проволоки, с потолка свисали коленчатые блестящие палки. Палки оканчивались щипцами и клешнями, такими же, как на руках у Урма.
Сийон был узким молом меж морем и внутренней бухтой и соединял Сен-Мало и Сен-Серван. В обоих городах было слышно, как море каждой волной яростно билось о мол тридцати шагов в высоту и без малого восьми в ширину. Грозный прилив, пришедший сразиться с дамбой, обрушивал на нее валы высотой с дом, которые с ужасным шумом разбивались и падали во внутреннюю бухту. Редко кто дерзал пройти по узкой насыпной дороге, когда ветер и море терзали строптивую перемычку. Волны легко смывали с переезда в залив не только людей, но и экипажи с лошадьми. Было бы разумнее переждать, пока борьба стихий немного поутихнет, и перейти Сийон в более благоприятную пору. Путник, не раздумывая, вступил на насыпь. Дважды за то время, пока он пересекал дамбу, море, словно двуглавый монстр, разевало двойную пасть, чтобы пожрать его, и обрушивало гигантские волны. Но молодой человек, не ускоряя шага, добрался до противоположного конца Сийона и пошел вдоль стены замка, которая, не, уберегая от дождя, все же спасала от ветра и моря.
Урм, неслышно ступая по кафельному полу, приблизился к медной сетке и обошел ее вокруг. Затем постоял и обошел еще раз. Прохода в сетке не оказалось. Тогда Урм поднял ногу и без усилия прошел сквозь сетку. Рваные клочья медной паутины повисли у него на плечах. Но, не доходя двух шагов до бетонной тумбы, он остановился как вкопанный. Его круглая, как школьный глобус, голова настороженно поворачивалась вправо и влево, оттопырились и шевелились эбонитовые раковины акустических рецепторов, вздрагивали рога локаторов. Свинцовая крышка на тумбе излучала инфрасвет, заметный даже в этом нагретом помещении. Но кроме того, от нее исходило какое-то ультра-излучение. Урм хорошо видел в рентгеновских и гамма — лучах, и ему показалось, что крышка прозрачна и под ней открывается узкий бездонный колодец, наполненный светящейся пылью. В недрах памяти Урма всплыл приказ: немедленно уходить отсюда. Урм не знал, когда и кем был отдан этот приказ. Вероятно, Урм так и появился на свет, уже зная его, как он знал многое другое. Но Урм не подчинился приказу. Любопытство оказалось сильнее. Он нагнулся над тумбой, протянул клешни и с некоторым усилием поднял крышку.
Поток гамма-света ослепил его. На мраморных щитах тревожно замигали красные огни, завыла сирена. На мгновение сквозь прозрачные силуэты своих рук он увидел внутренность бетонной ямы, затем бросил крышку, провозгласив низким хриплым голосом:
Так, по колено в воде, наш путешественник подошел к подвесному мосту и спустился в город. Войдя в Сен-Мало, он огляделся и, решительно взяв влево, вскоре оказался на маленькой площади, где ныне пристроилось кафе Франклин. Отсюда он свернул на улицу, которая, как он думал, выведет его с площади Масляной на улицу Поперечную, да заплутал в сети улочек, самая просторная из которых была не шире пары шагов. В одной из дверных ниш неподалеку хоронился от дождя пожилой моряк.
— Опасность! Гефар! Дэйнжэр! Вэйсянь! Абунай!
— Эй, дружище! — окликнул его путник. — Не укажешь ли ты мне таверну госпожи Леру?
По залу прокатилось и замерло гулкое эхо. Урм повернул верхнюю часть тела на сто восемьдесят градусов и поспешно направился к выходу. Шок, вызванный потоком радиоактивных частиц в контрольных счетчиках, гнал его прочь от бетонной тумбы. Разумеется, ни самое жесткое излучение, ни мощные потоки частиц не могли бы причинить Урму ни малейшего вреда; даже пребывание в активной зоне реактора не грозило бы ему тяжелыми последствиями. Но, создавая Урма, хозяева, вложили в него стремление держаться как можно дальше от источников излучений большой интенсивности. Урм вышел в коридор, тщательно прикрыл за собой дверь и, перешагнув через ребристый цилиндр парового отопления, снова оказался на лестничной площадке. Там он сразу увидел Человека, торопливо спускавшегося по деревянной лестнице.
Человек этот был гораздо меньше ростом, чем Хозяин. На нем была просторная светлая одежда, волосы его были непривычно длинные, золотистого цвета. Таких людей Урм еще никогда не видел. Он потянул в себя воздух и ощутил знакомый запах белой сирени. Иногда точно так же, но гораздо слабее пахло от Хозяина.
— «У \"Победоносного\"», что ль? — откликнулся моряк.
На площадке царил полумрак, лестница позади девушки была ярко освещена, и девушка не сразу разглядела громоздкие очертания огромной фигуры Урма. Впрочем, услыхав его шаги, она остановилась и сердито окликнула:
— Ту самую!
— Кто там? Это ты, Ивашев?
— Ты бывал там, друг? — заинтересовался собеседник.
— Здравствуйте, как поживаете? — сипло сказал Урм.
— Нет, только слышал о ней.
Девушка взвизгнула. Из полутьмы на нее надвигалась блестящая голова с выпуклыми стеклянными глазами, непомерно широкие бронированные плечи, толстые коленчатые руки. Урм ступил на нижнюю ступеньку деревянной лестницы, и девушка завизжала снова.
— Дьявол меня забери! — изрек матрос.
— Разве я ошибся?
Еще ни разу не случалось, чтобы Человек не откликнулся на его приветствие. Но этот странный высокий звук, резкий, пронзительный и, несомненно, нечленораздельный, не подходил под стандарты ответов, известных Урму. Заинтересованный Урм решительно двинулся вслед за пятившейся девушкой. Деревянные ступеньки ныли и трещали под его ногами.
— Ха! Что говорить, гавань хороша, но прежде чем кинуть там якорь, набей-ка карман потуже.
— Назад! — крикнула девушка.
— Укажи мне таверну, и, если хочешь, приходи поужинать со мной. Мы разопьем бутылочку лучшего вина и отведаем нежнейшего ягнячьего окорока.
Урм остановился и наклонил голову, прислушиваясь.
— Я не прочь, — отозвался матрос, не отказывая в компании. — И кого спросить?
— Назад, ты, урод!
— Рене, — ответил путешественник.
— Отлично, так когда?
— С семи до восьми вечера. Но ты не ответил на мой вопрос.
Команда «назад» была известна Урму. По этой команде надо было повернуть верхнюю часть тела кругом и сделать несколько шагов в обратном направлении до команды «стоп». Но обычно приказы исходили от Хозяина, и кроме того, Урму хотелось исследовать. Он снова стал подниматься, пока не очутился перед входом в небольшую светлую комнату.
— Назад! Назад! Назад! — кричала девушка.
— На который?
— Я спрашивал у тебя дорогу к таверне госпожи Леру.
Урм больше не останавливался, хотя шел медленнее, чем мог бы. Его заинтересовала комната — два письменных стола, стулья, чертежная доска, шкаф с книгами и толстыми папками. И пока он выдвигал ящики, распускал завязки на папках и читал вслух надписи, четко выведенные черной тушью на краях чертежа, девушка выскользнула в соседнее помещение, укрылась за диваном и схватила телефонную трубку. Урм видел это, так как он имел оптический рецептор на затылке, но маленький длинноволосый человек больше не интересовал его. Ступая по разбросанным по полу бумагам, он направился дальше. За его спиной девушка кричала в телефон:
— Николай Петрович? Николай Петрович, это я — Галя! Николай Петрович, к нам ворвался Урм. Ваш Урм! Урм! Ульяна — Роберт — Мама… Вы слышали сирену? Да! Не знаю… Я встретила его, когда он выходил из зала большого реактора… Да, да, он был в реакторной… Что? По-видимому, нет. На центральном пункте уже знают…
— Улица Поперечная в двадцати шагах отсюда, — ответил матрос, — ты заметишь вывеску. Но помни: чтобы в «Победоносном» хорошо приняли, сперва надо хлопнуть на стол мешок с золотом да сказать: «Налейте мне выпить и дайте перекусить, деньжата у меня водятся, как видите».
— Благодарю за добрый совет, — ответил путешественник и направился к таверне.
Урм не стал слушать. Он вышел в фойе и там остановился как вкопанный, усиленно двигая черными рогами локаторов. На противоположной стене висело что-то большое, блестящее и холодное. Оно казалось серым непроницаемым квадратом в инфрасвете и сверкало и серебрилось в обыкновенных лучах, но не это смутило Урма. В странном квадрате стояло черное чудовище с шевелящимися рогами на голове, круглой, как школьный глобус, и Урм не мог понять, где оно. Визуальный дальномер мгновенно сообщил ему, что до незнакомого предмета двенадцать метров восемь сантиметров, но локатор опроверг это сообщение. «Никакого предмета нет. Есть гладкая, почти вертикальная поверхность на расстоянии… шесть метров четыре сантиметра». Урму до сих пор никогда не приходилось видеть ничего подобного, и никогда еще локатор и зрительные рецепторы не давали ему столь противоречивых показаний. В его организме с самого начала была заложена потребность делать ясным и понятным все, с чем приходится соприкасаться, и он решительно пошел вперед, мимоходом отмечая и запоминая выяснившуюся закономерность: «Расстояние по зрительному дальномеру равно расстоянию по локатору, умноженному на два»… Он вошел в зеркало. Стекло разлетелось звенящим дождем осколков, и Урм, упершись в стену, остановился. Очевидно, делать здесь было больше нечего. Урм поцарапал штукатурку, понюхал, повернулся и, не обращая внимания на белого, как бумага, дежурного милиционера, повисшего на сигнале тревоги, хрустя по битому стеклу, шагнул к выходной двери. Снег и метель обступили его.
Через двадцать шагов он уже стоял перед громадным домом, над дверью которого качалась вывеска с выписанным парусником и названием «У победоносного фрегата».
* * *
Когда Николай Петрович бросил трубку, Пискунов уже был в передней и торопливо натягивал шубу.
Путешественник помедлил в нерешительности перед входом: никогда прежде подобный шум не достигал его уха: смешенье криков, проклятий, божбы и богохульств, смысл которых сам по себе вынуждал призадуматься. Корсар Никет, соперник Сюркуфа, несколько дней назад вернулся с двумя захваченными судами, пожитки с которых накануне поделили меж собой моряки. Никто не успел спустить еще свою долю, но каждый уже усердно принялся за дело, так что можно было быть уверенным: вскоре моряки будут выжаты до капли. Ужасающий ливень загнал все команды под крышу. Все гуляки, разъезжавшие в экипажах, разукрашенных лентами, со скрипачами и флейтистами, все минутные свадьбы, в которых сегодняшняя жена уступает место завтрашней, сошлись в тех семи-восьми больших тавернах, что были в Сен-Мало. А кто не нашел себе аристократического пристанища, рассыпались по крохотным улочкам и кабачкам понеказистее, привычному обиталищу моряков.
— Ты куда?
Путешественнику, возможно, было бы лучше повременить входить, но никто не обратил на него внимания: все были слишком заняты, чтобы беспокоиться о других. Одни пили, другие курили, кто-то перекидывался в трик-трак или карты; два бильярда окружили двадцать пять или тридцать игроков, схватившихся в гигантской партии, и полсотни зрителей, взобравшихся на стулья, скамейки и печи. В хмельном азарте говорили все громче, не обращая внимания на тех, кто напрасно пытался перекричать остальных. Невообразимый гам перекрывал только звон золотых монет, которые загрубелые ладони припечатывали к мраморным столам.
— Туда, разумеется…
— Погоди, надо решить, что делать. Если эта махина начнет резвиться по всей электростанции…
Молодой человек оказался в самой сердцевине бедлама, окутанного подобием тумана, в котором смешались дыхание около сотни людей, запах вина и испарения от одежды, пропитанной дождем. Он неуверенно спросил госпожу Леру, но ему никто не ответил, никто не удосужился указать ту, чей скипетр управлял царством безумцев, пока наконец гость сам не заметил хозяйки. Она тоже увидела нового и незнакомого человека, недоуменно улыбнулась и двинулась ему навстречу.
— Хорошо, если только по электростанции, — прервал его Рябкин. — А лаборатории? А склады? А если он заглянет сюда, в городок?
Г-жа Леру оказалась пухлой маленькой женщиной лет тридцати с любезной улыбкой и изящными манерами. Но едва какой-нибудь самонадеянный нахал решал приударить за ней и тем самым умалить величину своего долга, как она мгновенно преображалась: кулаки упирались в бока, она на глазах вырастала, голос гремел как гром, а пощечины сыпались со стремительностью молний. Не стоит и говорить, что к путешественнику она подошла, приветливо улыбаясь.
Николай Петрович напряженно думал. Пискунов нетерпеливо переминался с ноги на ногу, держась за ручку двери.
— Сударыня, — обратился к ней молодой человек с такой обходительностью в выражениях и учтивостью в манерах, словно говорил с дамой из Сен-Жермена, — не получали ли вы третьего дня две дорожных сумки и деревянный ларь для гражданина Рене, матроса, и письмо, в котором вас просили оставить ему комнату?
— Надо бежать туда всем вместе, — робко предложил Костенко. — Найти его и… ну, и схватить!
— Да, да, конечно, гражданин, — ответила г-жа Леру. — Комната готова, и мне доставит удовольствие самой проводить вас туда.
Пискунов только поморщился, а Рябкин, рывшийся на вешалке в поисках своей дохи, сердито крикнул:
Кивок головы был ответом ей. Г-жа Леру провела гостя по винтовой лестнице наверх, в одиннадцатый номер, где Рене уже ждали две его дорожные сумки и сундук. У окна разумной хозяйкой был приготовлен стол с бумагой и чернилами: человек, которому принадлежат столь элегантные дорожные вещи, непременно захочет написать несколько писем.
— Хорошенькое дело — схватить! За что прикажете? За штаны? Полтонны весу, живая сила удара кулака — триста кило… Чушь какая! Ты, Костенко, человек новый у нас, так уж помалкивай…
— Вы будете ужинать внизу или накрыть стол в комнате? — спросила г-жа Леру.
Рене припомнил советы матроса, встреченного в нескольких шагах отсюда, с величайшим пренебрежением достал из кармана пригоршню луидоров и бросил их на стол.
— Вот что, — сказал Королев. — Сделаем так. Я сейчас позвоню в общежитие, подниму практикантов. Ты, Рябкин, беги в автопарк… Ах, черт, ведь все, наверное, в клубе… Все равно беги, найди хотя бы трех шоферов. Нужно вывести тракторы-бульдозеры… Так, Пискунов?
— Я хочу, чтобы еду подали сюда, — сказал он, — и еду отменную.
— Да, да, и поскорее. Только…
— Как пожелаете, сударь, как пожелаете, — отвечала г-жа Леру с самой прелестной улыбкой.
— Ты, Пискунов, ступай к институту. Разведай, где Урм, и немедленно звони в автопарк. Костенко, отправляйся с ним. Ясно? Дьявол, только бы он не выбрался за ворота!
— Итак, дорогая госпожа Леру, пусть затопят пожарче камин, потому что я промок до самых костей, и подадут к пяти часам добрый ужин и два прибора. Один бравый молодец спросит человека по имени Рене, вы проведете его в мою комнату. И самое главное — подайте нам хорошего вина.
Пять минут спустя жаркий огонь горел в комнате одиннадцатого номера.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, они выскочили на крыльцо. Рябкин, поскользнувшись, боднул головой в спину Костенко, и тот с размаху упал на четвереньки.
Едва Рене остался один, он скинул насквозь промокшую одежду и вынул из сумки точно такой же костюм, как тот, что был сброшен на дощатый пол. Новое одеяние было лучше скроено, но по-прежнему оставалось одеждой простого матроса.
— Черт! Вот черт!
Через несколько минут гроза ретировалась со скоростью, присущей летним бурям, мостовые просохли, а небо вновь обрело синеву, и природа, редкие слезы которой еще струились по краю крыш, вновь улыбнулась и приготовилась приласкать детей своих, будто и не было приступа гнева. Внезапно послышались громкие вопли, причину которых было непросто определить. Они казались то стонами, полными живого страдания, то смехом, полным буйного веселья. Рене открыл окно и стал свидетелем картины, которую не мог представить даже при всей необыкновенной живости воображения. Моряк, который получил долю добычи в две тысячи пиастров, растратил тысячу за восемь дней, и, не зная, как избавиться от остатка, не нашел ничего лучшего, как раскалить пиастры в печи и кидать их зевакам, собравшимся перед дверью. Зеваки бросились за монетами, но первые из тех, кто дотронулся до них, оставили на деньгах кожу с пальцев: отсюда крики боли. Другие догадались подождать, пока пиастры остынут, и рассовали их по карманам — вот и крики радости.
— Что, очки?
Рене среди этих зевак опознал утреннего знакомого — тот заявился за час до назначенного ужина. Молодой человек рассчитывал навестить Сюркуфа сегодня, но, опасаясь, что времени ему недостанет, перенес визит на завтра. Здесь было полно моряков, особенно простых матросов, и ему не помешали бы сведения о выдающемся капитане, к которому он пришел наниматься. Рене подал гостю знак подниматься, но как только тот собрался войти, толпа, скопившаяся внутри, устремилась наружу, и у Рене появилось время позвонить и велеть принести сигары, немного жевательного табака и графинчик водки.
— Нет, все в порядке…
Свирепый ветер гнал тучи сухого снега над землей, жалобно выл в проводах, густо гудел в железном кружеве высоковольтных столбов. Из окон коттеджа на сугробы падали мутные желтые прямоугольники света, все остальное было погружено в непроглядную тьму.
Все было незамедлительно доставлено и водружено на стол прямо перед появлением матроса.
— Ну, я пошел, — сказал Рябкин. — Осторожнее там, друзья, не подставляйте зря головы.
Рене шагнул навстречу, пожал руку ему и пригласил к столу.
Он снова споткнулся и с минуту барахтался в сугробе, ругательски ругая проклятую пургу, свинячьего Урма и вообще всех, причастных к происшествию. Затем его светлая доха мелькнула у калитки и скрылась в вихрях крутящегося снега.
Но бравый моряк сперва огляделся и нашел комнату роскошнее, чем требовалось бы простому матросу; бутыль с водкой, сигары и жевательный табак укрепили его в уверенности, что вновь прибывший также прожигает свою часть добычи.
Пискунов и Костенко остались одни.
Костенко зябко поежился.
— Ничего себе! — воскликнул он, уразумев, что угодил в хорошую компанию, — два костюма — какая роскошь! Я десять лет каперствую, и когда моя одежда промокнет, я всегда сушу ее на себе! Никогда не был так богат, чтобы обзавестись двумя.
— Не понимаю, — проговорил он. — При чем здесь тракторы?
— А что бы вы предложили? — осведомился Пискунов.
— Тебя смущает, дружище, — отвечал Рене, — что я только что из родного дома, этакий богатенький сыночек, и рейс, в который я хочу отправиться, — мой первый рейс. Вот что я скажу тебе: опасностей я не боюсь и твердо намерен, не щадя себя, пройти по выбранной дороге до конца. Мне сказали, два или три судна собираются выйти в море: «Лета», «Святой Аарон» и «Призрак». Капитаном на «Лете» — Нике, на «Святом Аароне» — Анженар, а «Призрак» под командованием Сюркуфа. Какой из этих кораблей ты бы выбрал?
— Нет, я просто не понимаю… Вы хотите разрушить Урма?
Пискунов коротко вздохнул.
— Черт возьми! Хорошая шутка! Я уже выбрал.
— Урм — это уникальная машина, творческий отчет Института экспериментальной кибернетики за последние несколько лет работы. Понимаете? Как же я могу желать его гибели?
— Так ты снова на борту?
Он подобрал полы дохи и полез через сугроб Смущенный и оробевший Костенко последовал за ним. Впереди лежало заснеженное поле, за ним — шоссе. Но ту сторону шоссе была электростанция.
— Аккурат вчера нанялся.
Чтобы сократить путь, Пискунов свернул с шоссе и двинулся по пустырю, на котором еще с осени был заложен котлован для нового здания. Костенко слышал, как Пискунов бормочет что-то, спотыкаясь о кучи обледенелого кирпича и прутья арматуры. Идти было трудно. За пеленой пурги еле видна была редкая цепочка огоньков института.
— На какой из трех кораблей?
— Погодите… — проговорил наконец Костенко. — Ей богу… Тяжело очень. Отдохнем немного.
— На «Призрак», конечно.
— Он самый быстроходный?
Пискунов присел рядом с ним на корточки. Что же все-таки произошло? Он знал Урма, как никто в институте. Через его руки прошел каждый винтик, каждый электрод, каждая линза этого великолепного механизма. Он полагал, что может рассчитать и предсказать каждое его движение в любых обстоятельствах. И вот пожалуйста. Урм «самовольно» вышел из своего подвала и гуляет по электростанции. Почему?
— Еще не известно, потому что он прежде не был в деле[8]. С Сюркуфом ему придется бегать быстро! У этого побежит и черепаха.
Поведение Урма определяется его «мозгом», необычайно сложным и тонким аппаратом из германиево-платиновой пены и феррита. Если у обычной цифровой машины десятки тысяч триггеров — элементарных органов, получающих, хранящих и отдающих сигналы, то в «мозгу» Урма задействовано уже около восемнадцати миллионов логических ячеек. На них запрограммированы реакции на множество положений, на различные варианты изменения обстоятельств, предусмотрено выполнение огромного числа разнообразных операций. Что могло повлиять на «мозг», на программу? Излучение атомного двигателя? Нет, двигатель окружен мощной защитой из циркония, гадолиния и бористой стали. Практически через эту защиту не может прорваться ни один нейтрон, ни один гамма-квант Тогда рецепторы? Нет, рецепторы еще сегодня вечером были в идеальном порядке. Значит, все дело в самом «мозге». Программа. Сложная новая программа. Пискунов сам руководил программированием и… Программирование… Так вот в чем дело!
— Так ты уверен в Сюркуфе?
Пискунов медленно поднялся.
— Еще бы! Не первый раз выхожу с ним в море. На «Доверии» мы дважды славно надули англичан. О! Хорошенько натянули нос бедолаге Джону Буллу!
— Спонтанный рефлекс! — сказал он. — Ну, конечно, это спонтанный рефлекс! Идиот!
— Может, расскажешь о ваших походах, дружище?
Костенко испуганно взглянул на него.
— Хм, осталось только выбрать, о каком.
— Говори же, я слушаю.
— Не понял…
— Погоди-ка, обновлю табак, — сказал матрос.
И он занялся делом обстоятельно, что выдавало старую привычку, налил стакан водки, выпил его залпом, кашлянул дважды и начал так:
— А я понял. Разумеется… Но кто бы мог подумать? Все шло так хорошо…
— Тогда мы были в окрестностях Цейлона. Поход начался худо: когда отплывали со Святой Анны, одна шлюпка перевернулась, и троих, что были в ней, сожрали акулы. В этих местах нельзя долго быть в воде из-за хищниц.
— Глядите! — крикнул вдруг Костенко.
Мы шли к востоку от Цейлона. Проложили путь с малайской стороны к Короманделю, поперек Бенгальского залива. Там счастливые встречи, одна вслед другой, посулили нам удачу. Меньше чем за месяц мы захватили шесть прекрасных кораблей, богато нагруженных и, что важно, все как один — в пятьсот тонн водоизмещения.
Он ахнул и вскочил на ноги. Серо-черное небо над институтом озарилось дрожащей голубой вспышкой, и на фоне этого зарева, удивительно четкие и в то же время какие-то нереальные, возникли из вихря пурги силуэты черных зданий. Редкая цепочка огней, отмечавшая ограду института, мигнула и погасла.
— Это трансформатор! — хрипло сказал Пискунов. — Подстанция как раз напротив реакторной башни! Там Урм… И охрана…
Мы разделились и отправили добычу с частью команды домой. Теперь наш экипаж составлял сто тридцать парней Берегового Братства. С «Доверием» и таким капитаном, как Сюркуф, мы надеялись, что это только начало.
— Бежим! — предложил Костенко.
Они побежали. Это было не так просто. Встречный ветер валил с ног, они проваливались в рытвины, занесенные сухим снегом, падали, поднимались и падали снова.
Время от времени мы встречали английских корсаров и бегали от них, позоря нашу милую Францию. Но «Доверие» так резво шло, что мы самонадеянно полагали: если придется спасаться, мы легко удерем от англичан. Уже около недели мы плыли, не встречая ни души, когда в одно доброе утро наблюдатель закричал: «Корабль!»
— Скорей, скорей! — торопил Пискунов.
— Где? — выкрикнул Сюркуф, который из каюты услышал шум и выскочил на палубу. — Большой?
Слезы — от ветра и от волнения — заливали его лицо, стыли на ресницах мутными льдинками, мешали смотреть. Он схватил Костенко за руку и тащил за собой, продолжая хрипло бормотать.
— Такой огромный, что «Доверие» не проглотит его за раз!
— Скорей! Скорей!
— Вот так красавец! Куда идет?
— Не могу знать, он стоит.
По-видимому, вспышку над институтом заметили в городке. На окраине тревожно завыла сирена, осветились окна коттеджей, в которых располагалась охрана, по полю пробежал слепящий луч прожектора. Он выхватывал из мглы снежные барханы, решетчатые стойки столбов высокого напряжения, скользнул по каменной стене, окружавшей институт, и, наконец, уперся в ворота. У ворот торопливо двигались маленькие черные фигурки.
Тут уже все подзорные трубы и взоры обратились в указанную сторону — и мы заметили наконец высокую пирамиду, которая резала белизной плотные облака, что спускаются ночью с высоких береговых гор и утром закрывают подступы к берегу.
— Кто это… там? — задыхаясь, спросил Костенко.
Корабль мог быть как военным, с высоким бортом, так и судном, идущим из Индий. Что ж, если корабль не мирный, тем хуже для них! У нас будет развлечение; если торговец — мы его захватим.
— Охрана. Милиция, наверное… — Пискунов остановился, протер глаза, голос его прерывался. — Ворота… заперли. Молодцы! Значит… Урм еще там.
За два лье было не разглядеть, насколько силен корабль, но мы сокращали расстояние, и вскоре должны были узнать, кто оказался перед нами…
По-видимому, тревога началась. Теперь уже не один, а три прожекторных луча шарили вдоль стены института. Было видно, как снежные смерчи танцуют в голубом свете. Сквозь шум и вой ветра доносились крики, кто-то сердито ругался. Наконец взревели моторы, послышался лязг гусениц. Гигантские тракторы-бульдозеры выходили из автопарка.
В этот момент пришли сказать, что стол накрыт и ждет гостей.
— Смотрите, Костенко, — проговорил Пискунов. — Смотрите внимательно. Мы присутствуем при самой необыкновенной облаве в истории человечества. Смотрите внимательно, Костенко!
Какое бы удовольствие ни испытывали двое новых товарищей, один — от рассказа, другой — обретя слушателя, слова произвели магический эффект, и оба встали, решив закончить историю после ужина.
Костенко искоса взглянул на Пискунова. Ему показалось, что по лицу инженера текут слезы. Впрочем, это могли быть слезы от ветра. Между тем лязг гусениц слышался уже не за спиной, а правее. Тракторы вышли на шоссе. Можно было уже различить дрожащие огоньки фар. Огоньков было пять.
— Пять против одного, — прошептал Пискунов. — У него нет никаких шансов. Спонтанная дуга здесь не поможет.
LI
И вдруг что-то изменилось вокруг. Костенко даже не сразу понял, что именно. По-прежнему выла пурга, по-прежнему метались над землей тучи сухого снега, по-прежнему грозно и уверенно ревели моторы тракторов. Но лучи прожекторов уже не скользили по полю. Они неподвижно уперлись в ворота. А ворота были открыты настежь, и возле них никого не было.
ФАЛЬШИВЫЕ АНГЛИЧАНЕ
— Что за дьявол? — сказал Костенко.
— Неужели он…
Чтобы не мешать постояльцу, г-жа Леру, задобренная пригоршней золотых, тяжесть которых она уже ощущала в своих руках, накрыла ужин в соседней комнате. Стол весь уставили блюдами, у каждого сверкающего серебром прибора — по три бокала разной формы, две откупоренные бутылки шабли придавали убранству стола чрезвычайную привлекательность. Пожилой матрос остановился в дверях и с улыбкой оглядел приятнейшее из зрелищ, которые ему доводилось видеть в жизни.
Пискунов не закончил, и они, не сговариваясь, побежали к институту. До ворот оставалось не больше двухсот метров, когда Пискунов, бежавший впереди, налетел на человека с винтовкой. Человек заорал в ужасе и шарахнулся было в сторону, но Пискунов ухватил его за плечи и остановил.
— В чем дело?
— Ха! — сказал он. — Если ты надеешься на борту угощаться так каждый день, то ты ошибся, мой юный друг. Хоть стол у Сюркуфа и хорош, нас чаще потчуют бобами, чем жарким из цыпленка.
Человек ошалело вертел головой в милицейской шапке, выругался и, наконец, пришел в себя.
— Вырвался, — сказал он. — Вырвался. Опрокинул ворота и ушел. Чуть Макеева не потоптал. Я в городок за подмогой…
— Дружище, когда дело дойдет до бобов — будем есть бобы, но покуда перед нами устрицы — отведаем устриц. Да вот еще — ты знаешь мое имя, а я не знаю твоего, это неудобно. Как тебя зовут?
— Куда он пошел?
— Сен-Жан, к твоим услугам. На борту меня зовут Верзила Марс, потому что я — марсовый и там мое место в бою.
Милиционер неуверенно махнул рукой влево.
— Отлично, Сен-Жан. Бокал шабли? На этом мы не остановимся, даю слово!
— Туда, кажется… На шоссе…
Сен-Жан поднял бокал и выпил залпом за знакомство.
— Значит, сейчас на тракторы нарвется. Пойдем.
— Дьявол! — молвил он, осушив бокал. — Я принял его за сидр. Налей-ка мне второй бокал, дружище, чтобы я извинился перед первым за то, что обошелся с ним не так!
То, что произошло в следующий момент, запомнилось им на всю жизнь. Из крутящейся снежной мглы на них внезапно надвинулось нечто огромное, бесформенное, прямо в глаза им мигнули красные и зеленые огни, и резкий, лишенный интонаций голос произнес:
Рене без промедления исполнил просьбу: в его намерения входило разговорить Сен-Жана и поменьше болтать самому — это оказалось совсем не сложно. После вин Шабли последовали вина Бордо, после вин Бордо — вина Бургундии, затем пришла очередь Шампани. Со своей стороны, Сен-Жан поддавался уловке легко, что свидетельствовало о чистоте его помыслов. Наконец подали десерт.
— Здравствуйте, как поживаете?
— Я полагаю, — произнес Рене, — пришло время услышать окончание истории и узнать, как Сюркуф не был захвачен англичанами и удрал, сохранив «Доверие».
— Урм, стой! — закричал отчаянно Пискунов.
— Когда мы развернулись, чтоб лечь в дрейф, оба корабля были не более чем в двух лье друг от друга. Я с подзорной трубой в руках нес вахту на марсе. Я сразу доложил капитану, что у корабля, который мы видим, на палубе скрыта батарея, и он превосходно оснащен, а паруса подобраны по-английски. Оставалось узнать, каковы его сила и назначение. Пока мы разговаривали с капитаном, положение «Доверия» осложнилось, потому что бриз, сперва слабый, посвежел, и мы делали уже четыре узла. Пока сомнения, да раздумья, да старания поскорее распознать недруга, мы убрали малые паруса и, взяв круче к ветру, подошли ближе. Корабль поспешил повторить наш маневр: если бы он не был больше нашего, можно было бы подумать, что это наша тень. Расстояние в это время было еще велико, и ни мы, ни они не могли оценить друг друга. «Доверие», пройдя недолго с той же скоростью, сменило галс — и таинственный корабль точь-в-точь повторил наш маневр. И мы снова стоим в том же положении, да при всех сомнениях, потому что горы тюков и груды бочек скрывают его батарею.
Костенко увидел, как побежал милиционер, как поднял руки и потряс кулаками Пискунов, затем исполинская фигура, окутанная паром, зловещее чучело, двинулась мимо него, высоко поднимая толстые, как бревна, ноги, и растаяла в пурге.
— Знаешь, дружище, — заметил Сен-Жан, — на крестины Сюркуфа забыли пригласить одну маленькую фею. И это была фея Терпения! Впрочем, экипаж так же негодовал, как и его капитан. Горе неизвестному судну, если сила окажется на нашей стороне и оно попадет к нам в руки!!
«Доверие» подошло ближе, чтобы использовать все преимущества отменного строения, а надо сказать, этот маневр, один из самых опасных в начале боя, — мы возвращались на подветренную сторону и отсекали возможность отхода в случае необходимости.
* * *
Наконец мы начали выигрывать ветер у незнакомца, так как шли быстрее, чем он, и крики радости отметили это.
Старательно прикрыв за собой дверь, как он делал всегда, если дверь не была сломана, Урм шагнул и остановился. Все вокруг было полно звуков, движения, излучений. Ночь светилась феерическим пестрым калейдоскопом радиоволн. Впереди в тринадцати с половиной метрах было приземистое здание с широкими окнами, забранными в железные решетки. Стены его излучали яркий инфрасвет. Из здания доносилось низкое мощное гудение. В воздухе кружились миллионы снежинок. Оседая на граненых боках Урма, разогретых жаром атомного двигателя, они мгновенно таяли и испарялись.
Урм повертел головой и решил, что наиболее интересным и близким объектом исследования может быть только приземистое здание напротив. Вход он нашел сразу, заметив тропинку на подветренной стороне. Здание было обсажено низкими елками, и он немного задержался, сломав и осмотрев одну из них. Затем он открыл дверь и вошел.
Сюркуф поднялся и сел рядом со мной.
Два человека, сидевшие у стола в тесной узкой комнатушке, вскочили при его появлении и с ужасом уставились на него. Он закрыл за собой дверь (и даже задвинул засов) и остановился перед ними.
— Черт возьми! — сказал он. — Сейчас узнаем, честную ли игру ведет этот корабль, и если честную, то он решит к нам пришвартоваться. Я — бывалый морской волк, и меня так просто не проведешь. Я знаю все уловки этих негодяев с торговых кораблей. Сколько их ни видел, все такие красавцы с виду и всеми управляют опытные капитаны, а на самом деле только пугают тех, кто охотится за ними!
— Как поживаете? — сказал он.
— Товарищ Пискунов? — растерянно спросил один из людей.
Сюркуф настолько был уверен в этом, что без колебаний приказал сближаться, маневрируя так, чтобы подойти к противнику с ветра. И это были не шутки, потому что если он ошибался, мы могли схлопотать залп по борту ниже ватерлинии или нарваться на абордаж.
— Товарищ Пискунов вышел. Что ему передать? — равнодушно осведомился Урм.
Сюркуф, схватившись за трос, соскользнул на палубу и подошел к помощнику и лейтенанту:
Люди его не интересовали. Внимание его привлекло небольшое мохнатое существо, прижавшееся к стене в углу. «Теплое, живое, сильно пахнет, не Человек», — определил Урм и сказал:
— Дьявольщина! — сказал он, топнув ногой. — Господа, я допустил ужасную ошибку. Нужно было сперва разведать силу и маневренность англичанина и только потом охотиться за ним.
И Сюркуф, хлопнув себя по лбу, выплюнул сигару и, будто вновь обретя спокойствие, заключил:
— Здравствуйте, как поживаете?
— Мне пойдет впрок этот урок.
— Р-р-р… — ответило с мужеством отчаяния существо оскалив белые острые зубы, и еще плотнее вжалось в угол.
Он поднял подзорную трубу, минут пять всматривался в корабль и, сложив eiî, призвал экипая::
Урм был поглощен собакой и совершенно безучастно отнесся к тому, что милиционеры ловко забаррикадировались столом и шкафом и стали торопливо расстегивать кобуры.
— Эй, вы все, на палубе, стройся!
Мы поспешили собраться вокруг него.
Жалобно визжа и поджав хвост, собачонка шмыгнула — мимо Урма. Но Урм был гораздо проворней собаки. Он был проворней любого, самого проворного животного на свете. Туловище его молниеносно и бесшумно сделало полоборота, и длинная, вытянувшаяся, словно подзорная труба, рука схватила собачонку поперек туловища. В то же мгновение раздался выстрел: нервы одного из милиционеров не выдержали. Пуля звонко щелкнула о панцирь, прикрывающий спину Урма, и рикошетом влипла в стену. Посыпалась штукатурка.
— Черт возьми! — сказал он. — Все мои сомнения развеялись в этот час. Вы — мужчины, а не дети, к чему же мне таиться от вас? Приглядитесь хорошенько к англичанину: у него выступ на корпусе, брасы на цивадьерах с простыми талями и девятка выше дрейфовых рифов на малом марселе. Да это же самый что ни на есть фрегат!