Феликс, наконец, осознает происходящее. Он медленно поднимается на ноги. Смотрит на свою чашку. Лицо его искажается.
ФЕЛИКС: Так это что — вы меня отравили? Павел Павлович?
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Ну-ну, Феликс Александрович! Что за мысли?
КЛЕТЧАТЫЙ (благодушно разглагольствует): Напрасно беспокоитесь, Феликс Александрович. Это он, конечно, целился не в вас. Если бы он целился в вас, вы бы уже у нас тут похолодели… А вот в кого он целился — это вопрос! Конечно, у нас здесь теперь один лишний, но вот кого он считает лишним?..
ФЕЛИКС: Зверье… Ну и зверье… Прямо вурдалаки какие-то… Клетчатый:
А как же? А что прикажете делать? У меня, правда, опыта соответствующего пока нет. Не знаю, как это у них раньше проделывалось. Я ведь при источнике всего полтораста лет состою.
Феликс смотрит на него с ужасом, как на редкостное и страшное животное.
КЛЕТЧАТЫЙ: Сам-то я восемьсот второго года рождения. Самый здесь молодой, хе-хе… Но здесь, знаете ли, дело не в годах. Здесь главное — характер. Я не люблю, знаете ли, чтобы со мной шутили… Быстрота и натиск прежде всего, я так полагаю. Извольте, к примеру, сравнить ваше нынешнее положение с тем, как я себя вел при аналогичном, так сказать, выборе. Я тогда в этих краях по жандармской части служил и занимался преимущественно контрабандистами. И удалось мне выследить одну загадочную пятерку. Пещерка у них, вижу, в Крапивкином Яру, осторожное поведение… Ну думаю, тут можно попользоваться. Выбрал одного из них, который показался мне пожиже, и взял. Лично. А взявши — обработал. Ну-с, вот он мне все и выложил… Заметьте, Феликс Александрович: то, что вам нынче на блюдечке преподнесли по ходу обстоятельств, мне досталось в поте лица… Всю ночь, помню, как каторжный… Однако в отличие от вас я быстро разобрался, что к чему. Там, где место пятерым, — шестому не место.
ФЕЛИКС: Так вот почему этот идиот на меня кинулся… Со стамеской своей…
КЛЕТЧАТЫЙ: Не знаю, не знаю, Феликс Александрович… У него опыт! С одна тысяча двести восемьдесят второго годика! Такое время при источнике удержаться — это надобно уметь!
ФЕЛИКС: Костя? С тысяча двести?…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (бодро): Так! Давайте заканчивать. Феликс Александрович, вы — сюда. Итак… с вашего позволения, я буду сразу переводить на русский… м-м-м… «В соответствии с основным… э-э-э… установлением… а именно, с параграфом его четырнадцатым… э-э… Трактующим о важностях…» Проклятие! Как бы это… Князь, подскажите, как это будет лучше, — «Ахе-ллан»?
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Да пропустите вы всю эту белиберду, магистр! Кому это нужно? Давайте суть и своими словами!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Хорошо, я самую суть. Случай чрезвычайный, присутствуют все пятеро, каждый имеет один голос. Очередность высказываний произвольная либо по жребию, если кто-нибудь потребует. Прошу.
КУРДЮКОВ (свистящим шепотом): Я протестую!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: В чем дело?
КУРДЮКОВ: Он же не выбрал! Он должен сначала выбрать!
НАТАША (глядясь в зеркальце): Ты полагаешь, котик, что он выберет смерть?
Все, кроме Курдюкова и Феликса, улыбаются.
КУРДЮКОВ: Я ничего не полагаю! Я полагаю, что должен быть порядок! Мы его должны спросить, а он должен ответить!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Ну хорошо. Принято. Феликс Александрович, официально осведомляемся у вас, что вам угодно выбрать: смерть или бессмертие?
Белый, как простыня, Феликс откидывается на спинку стула и хрустит пальцами.
ФЕЛИКС: Объясните, хоть что все это значит!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (с досадой): Вы прекрасно понимаете! Если вы выбираете смерть, то вы умрете, и тогда голосовать нам, естественно не будет надобности. Если же вы выберете бессмертие, тогда вы становитесь соискателем, и дальнейшая ситуация подлежит обсуждению.
Пауза.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ (с некоторым раздражением): Неужели нельзя обойтись без этих драматических пауз?
НАТАША (тоже с раздражением): Действительно, Феликс! Тянешь кота за хвост…
ФЕЛИКС: Я вообще не хочу выбирать.
КУРДЮКОВ (хлопнув себя по коленям): Ну вот и прекрасно! И голосовать нечего!
НАТАША: Феликс, ты доиграешься! Здесь тебе не редколлегия!
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Феликс Александрович, что это? Шутка? Извольте объяснить…
КУРДЮКОВ: А чего объяснять? Чего тут объяснять? Он же этот… Гуманист! Тут и объяснять нечего! Бессмертия он не хочет, не нужно ему бессмертие, а отпустить его нельзя… Так чего тут объяснять?
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вы, Феликс Александрович, неудачное время выбрали для того, чтобы оригинальничать…
ФЕЛИКС: Я в эту игру играть не намерен.
НАТАША (нежно): Это же не игра, дурачок! Убьют тебя — и все. Потому что это не игра. Это кусочек твоей жизни. Может быть последний.
КУРДЮКОВ: А что она вмешивается? Что она лезет? Где это видано, чтобы уговаривали?
НАТАША (указывает пальцем на Феликса): Я — за него.
КУРДЮКОВ: Не по правилам!
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Магистр, а может быть, Феликс Александрович плохо себе представляет конкретную процедуру? Может, нам следует ввести его в подробности?
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Может быть. Попробуем. Итак, Феликс Александрович, когда вы выбрали бессмертие, вы тотчас становитесь соискателем. В этом случае мы утверждаем вашу кандидатуру простым большинством голосов, и тогда вам с господином Курдюковым, как самым старшим, останется решить вопрос между собой. Это может быть поединок, это может быть жребий — как вы договоритесь. Мы же со своей стороны сосредотачиваем усилия на том, что ваше… э… соревнование… не вызвало нежелательных осложнений. Обеспечение алиби… Избавление от мертвого тела… Необходимые лжесвидетельства… И так далее. Процедура вам ясна?
ФЕЛИКС (решительно): Делайте, что хотите. В шестой лишний я с вами играть не буду.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (потрясенный): Вы отказываетесь от шанса на бессмертие?
Феликс молчит.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (с восхищением): Господа! Да он же любопытная фигура! Вот уж никогда бы не подумал! Писателишка, бумагомарака!.. Вы знаете, господа, я тоже за него. Я — консерватор, господа, я не поклонник новшеств, но такой поворот событий! Или я ничего не понимаю, или теперь уже новые времена наступили, наконец… Хомо новус?
КУРДЮКОВ (скулит): Да какой он там хомо новус! Что вам, глаза позалепило? Продаст же он вас! Продаст! Для виду согласится, а завтра продаст! Да посмотрите вы на него! Ну зачем ему бессмертие? Он же гуманист, у него принципы! Феликс, ну скажи ты им, ну зачем тебе бессмертие, если у тебя руки будут в крови? Ведь тебе зарезать меня придется, Феликс! Как ты своей Лизке в глаза посмотришь?
НАТАША: А что это он вмешивается? Что он лезет? Где это видано, чтоб отговаривали?
КУРДЮКОВ (не слушая): Феликс! Ты меня слушай, ведь тебя знаю, тебе же это не понравиться. Ведь бессмертие — это не жизнь, это совсем иное существование! Ведь я же знаю, что ты больше всего ценишь. Тебе дружбу подавай, любовь… А ведь ничего этого не будет! Откуда? Всю жизнь скрываться — от дочери, от внуков… Они же постареют, а ты — нет! От властей скрываться. Феликс! Лет десять на одном месте — больше нельзя. И так веками, век за веком! (Зловеще). А потом ты станешь такой, как мы. Ты станешь такой, как я!
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Неплохо изложено. Я бы еще добавил из Шмальгаузена: «Природа отняла у нас бессмертие, давши взамен любовь». Но ведь и наоборот, господа! И наоборот!
КУРДЮКОВ (не слушая): Это же нужен особый талант, Феликс, — получать удовольствие от бессмертия!
ФЕЛИКС: Что ты меня уговариваешь? Ты своих динозавров уговаривай, чтобы они от меня отстали! Мне твое бессмертие и даром не нужно!
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Не увлекаетесь ли вы, Феликс Александрович? Как-никак, бессмертие есть заветнейшая мечта рода человеческого! Величайшие из величайших по пояс в крови не постеснялись бы пойти за бессмертием!.. Не гордыня ли вас обуревает, Феликс Александрович?
ФЕЛИКС: Вы мне предлагаете не бессмертие. Вы мне предлагаете совершить убийство.
КУРДЮКОВ (страстно): Убийство, Феликс! Убийство!
ФЕЛИКС: Величайшие из величайших — ладно. Знаю я, кого вы имеете в виду. Чингиз-хан, Тамерлан… Вы мне их в пример не ставьте, я этих маньяков с детства ненавижу.
КУРДЮКОВ (подхалимски): Живодеры, садисты…
ФЕЛИКС: Молчи! Ты мне никогда особенно не нравился, чего там… А сейчас вообще омерзителен… Такой ты подонок оказался, Костя, просто подлец… Но убить! Нет.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: А вы что же, друг мой, хотите получить бессмертие даром? Забавно! Много ли вы в своей жизни получили даром? Очередь в кооператив — и то в грязи извалялись, а? А тут все-таки — бессмертие!
Феликс оглядывает всех по очереди.
ФЕЛИКС: Господи! Подумать только — Пушкин умер, а эти бессмертны! Коперник умер. Галилей умер…
КУРДЮКОВ (остервенело): Вот он! Вот он! Моралист вонючий — в натуральную величину! Неужели вы и теперь не понимаете, с кем имеете дело?
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (поучительно): Что жизнь, что бессмертие… Жизнь дается нам бесплатно, а за бессмертие надо платить! Мне кажется, господа, вопрос решен. Феликс Александрович погорячится-погорячится да и поймет, что жизнь дается человеку один раз, и коль скоро возникла возможность растянуть ее на неопределенный срок, то такой возможностью надлежит воспользоваться независимо от того, какая у тебя фамилия — Галилей, Велизарий, Снегирев, Петров, Иванов… Феликсу Александровичу не нравится цена, которую приходится за это платить. Тоже не страшно! Внутренне соберется… Вы, кажется, вообразили себе, Феликс Александрович, что вам предстоит перепилить сопернику горло тупым ножом или, понимаете ли… Как он вас, стамеской… Или шилом…
КУРДЮКОВ: Только на шпагах.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Ну зачем обязательно на шпагах? Две пилюльки, совершенно одинаковые на вид, на цвет, на запах… (Лезет в кармашек, достает плоскую круглую коробочку, раскрывает и показывает.) Вы берете одну, соперник берет оставшуюся… Все решается в полминуты, не более… И никаких мучений, никаких судорог! Рецепт древний, многократно испытанный… И заметьте! Мук совести никаких: фатум!
КУРДЮКОВ (кричит): Только на шпагах!
НАТАША (задумчиво): Вообще-то на шпагах зрелищнее…
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Во-первых, где взять шпаги. Во-вторых, где они будут драться. В этой комнате? В-третьих, куда деть труп, покрытый колотыми и рубленными ранами? Разумеется, это гораздо более зрелищно. Особенно если принять во внимание, что Феликс Александрович сроду шпагу в руке не держал, а Басаврюк дрался на шпагах лет четыреста подряд… Такие бои особенно привлекательны для той стороны, у которой превосходство…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вы забегаете, князь! Давайте подбивать итоги. Вы, князь, за соискателя. Вы, сударыня, тоже. Басаврюка я не спрашиваю. Ротмистр?
КЛЕТЧАТЫЙ (бросает окурок на пол и задумчиво растирает его подошвой): Всячески прошу прощения, герр магистр, но я против. И вы меня извините, мадам, целую ручки, и вы, ваше сиятельство. Упаси бог, никого обидеть не хочу и никого не хочу задеть. Однако мнение в этом вопросе имею свое. Господина Басаврюка я знаю с самого моего начала, и никаких внезапностей от него ждать не приходится. Он наш… А вот господин писатель, не в обиду ему будет сказано… Не верю я вам, господин писатель, не верю и никогда не поверю. И не потому я не верю, что вы плохой какой-нибудь или себе на уме, — упаси бог! Просто не понимаю я вас. Не понимаю я, что вам нравится, а что не нравится, чего хотите, а чего не хотите… Чужой вы, Феликс Александрович. Будете вы в нашей маленькой компании как заноза в живом теле, и лучше для всех нас, если вас не будет. Совсем. Извините великодушно, если кого задел. Намерения такого не было.
КУРДЮКОВ (прочувствованно): Спасибо, ротмистр! Никогда этого не забуду!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Господа! Голоса разделились поровну. Решающий голос оказался за мной…
Он со значением смотрит на Феликса, и на лице его вдруг появляется выражение изумления и озабоченности.
Феликс больше не похож на человека, загнанного в ловушку. Он сидит вольно, несколько развалясь, закинув руки за спинку своего кресла. Лицо его спокойно и отрешенно, он явно не слышит и не слушает, он даже улыбается углом рта.
Наступившая тишина возвращает его к действительности. Он как бы спохватывается и принимается шарить рукой по бумагам на столе, находит сигареты, сует одну в рот, а зажигалки нет, и он смотрит на Клетчатого.
ФЕЛИКС: Ротмистр, отдайте зажигалку! Давайте, давайте, я видел! Что за манеры? (Ротмистр возвращает зажигалку.) И перестаньте мусорить на пол! Вот пепельница, пользуйтесь!
Все смотрят на него настороженно.
ФЕЛИКС: Господа динозавры, я тут несколько отвлекся и, кажется, что-то пропустил… Но знаете, что я обнаружил? У нас тут с вами, славу богу, не трагедия, а комедия! Комедия, господа! Забавно, правда?
Все молчат.
КУРДЮКОВ (неуверенно): Комедия ему…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Я хотел бы поговорить с соискателем наедине.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: И я тоже…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Куда у вас здесь можно пройти, Феликс Александрович?
ФЕЛИКС: Что за тайны? А впрочем, пойдемте в спальню.
В спальне Феликс садится на тахту, Иван Давыдович устраивается на стуле.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Итак, насколько я понял по вашему поведению, вы сделали выбор.
ФЕЛИКС: Какой выбор? Смерть или бессмертие? Слушайте, бессмертие, может быть, и неплохая штука, не знаю… Но в такой компании… В такой компании только покойников обмывать!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Ах, Феликс Александрович, как вы меня беспокоите! Но смерть еще хуже! Да, конечно, по-своему вы правы. Когда обыкновенный серенький человек волею судьбы обретает бессмертие, он с неизбежностью превращается через два три-века в черт те что. Сторона характера, превалировавшая в начале его жизни, становится со временем единственной. Так появляется наша Наталья Петровна — маркитанточка из рейтарского обоза. Ныне в ней, кроме маркитантки, уже ничего не осталось, и надо быть, простите, Феликс Александрович, таким вот непритязательным самцом, как вы, чтобы увидеть в ней женщину…
ФЕЛИКС: Ну знаете!.. Ваш Павел Павлович не лучше!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Нисколько не лучше! Я знаю, с чего он начинал, он очень древний человек, но сейчас это просто гигантский вкусовой пупырышек…
ФЕЛИКС: Недурно сказано!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Благодарю вас… У меня вообще впечатление, Феликс Александрович, что из всей нашей компании я вызываю у вас наименьшее отвращение. Угадал?
Феликс неопределенно пожимает плечами.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Благодарю еще раз. Именно поэтому я и решил потолковать с вами без свидетелей. Чтобы не маячили рядом совсем уж омерзительные рожи. Не стану притворяться: я холодный, равнодушный и жестокий человек. Иначе и быть не может. Мне пять сотен лет! За такое время волей-неволей освобождаешься от самых разнообразных химер: любовь, дружба, честь. Мы все такие. Но в отличие от моих коллег по бессмертию я имею идею. Для меня существует в этом мире нечто такое, что нельзя ни сожрать, ни засунуть под зад, чтобы стало еще мягче. За свою жизнь я сделал сто семь открытий и изобретений! Я выделил фосфор на пятьдесят лет раньше Брандта, я открыл хроматографию на двадцать лет раньше цвета, я разработал периодическую систему примерно в те же годы, что и Дмитрий Иванович… По понятным причинам я вынужден сохранять все это в тайне, иначе мое имя гремело бы в истории — гремело бы слишком, и это опасно. Всю жизнь я занимался тем, что нынче назвали бы синтезированием эликсира. Я хочу, чтобы его было вдосталь. Нет-нет, не из гуманных соображений! Меня не интересуют судьбы человечества. У меня свои резоны. Простейший из них: мне надо сидеть в подполье и шарахаться от каждого жандарма. Мне надоело опережать время в своих открытиях. Мне надоело быть номером ноль! Я хочу быть номером один. Но мне не на кого опереться. Есть только четыре человека в мире, которым я мог бы довериться. Но они абсолютно бесполезны для меня. А мне нужен помощник! Мне нужен интеллигентный собеседник, способный ценить красоту мысли, а не только красоту бабы или пирожка с капустой. Таким помощником можете стать вы. По сути, Курдюков оказал мне услугу: он поставил вас передо мной. Я же вижу — вы человек идеи. Так подумайте: попадется ли вам идея, еще более достойная, чем моя!
ФЕЛИКС: Я ничего не понимаю в химии.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: В химии понимаю я! Мне не нужен человек, который понимает в химии. Мне нужен человек, который понимает в идеях! Я устал быть один! Мне нужен собеседник, мне нужен оппонент. Соглашайтесь, Феликс Александрович! До сих пор бессмертных творил фатум. С вашей помощью их начну творить я. Соглашайтесь!
ФЕЛИКС (задумчиво): Н-да-а-а…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вас смущает плата? Это пустяки. Нигде не сказано, что вы обязаны убирать его собственными руками. Я помогу вам. Я обойдусь даже совсем без вас.
ФЕЛИКС: И всунете меня в сапоги убитого?
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Вздор, вздор, Феликс Александрович! Детский лепет, а вы же взрослый человек… Константин Курдюков прожил семьсот лет! И все это время он только и делал, что жрал, пил, грабил, портил малолетних и убивал. Он прожил шестьсот пятьдесят лишних лет! А вы разводите антимонии вокруг его сапог! Кстати, и не его это сапоги — он сам влез в них, когда они были еще теплые… Послушайте, я был о вас лучшего мнения! Вам предлагают грандиознейшую цель, а вы думаете о чем?
ФЕЛИКС: Ни вы, ни я не имеем права решать, кому жить, а кому умереть.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Ах, как с вами трудно! Гораздо труднее, чем я ожидал! Чего вы добиваетесь тогда? Ведь пойдете под нож!
ФЕЛИКС: Да не пойду я под нож!
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Пойдете под нож, как баран! А это ничтожество, эта тварь дрожащая, коей шестьсот лет как пора уже сгнить дотла, еще лет шестьсот будет порхать без малейшей пользы для чего бы то ни было! А я-то вообразил, что у вас действительно есть принципы. Ведь вы же писатель! Вам же представляется возможность, какой не было ни у кого! Переварить в душе своей многовековой личный опыт, одарить человечество многовековой мудростью… Вы подумайте, сколько книг у вас впереди, Феликс Александрович! И каких книг — невиданных, небывалых! Да… а я-то думал, что вы действительно готовы сделать что-то для человечества… Эх вы, мотыльки, эфемеры!
Иван Давыдович поднимается и выходит, и сейчас же в спальне объявляется Клетчатый.
КЛЕТЧАТЫЙ: Прошу прощения… Телефончик…
Он быстро и ловко отключает телефонный аппарат и несет к двери.
Оставшись один, Феликс бормочет:
— Ничего… Тут главное — нервы. Ни черта они мне не сделают…
У двери в спальню Курдюков уламывает Клетчатого.
КУРДЮКОВ: Убежит, я вам говорю! Обязательно удерет! Вы же его не знаете!
КЛЕТЧАТЫЙ: Куда удерет? Седьмой этаж, сударь…
КУРДЮКОВ: Придумает что-нибудь! Дайте я сам посмотрю.
КЛЕТЧАТЫЙ: Нечего вам там смотреть, все уже осмотрено…
КУРДЮКОВ (страстно, показывая растопыренные ладони): Чем? Чем я его шлепну? А если даже и шлепну — что здесь плохого?
КЛЕТЧАТЫЙ: Плохого здесь, может быть, ничего и нет, но с другой стороны, приказ есть приказ… (Он быстро и профессионально обшаривает Курдюкова). Ладно уж, идите, господин Басаврюк…
Курдюков на цыпочках входит в спальню и плотно закрывает за собой дверь.
Феликс встречает его угрюмым взглядом, но Курдюкова это нисколько не смущает. Он подскакивает к тахте и наклоняется к самому уху Феликса.
КУРДЮКОВ: Значит делаем так. Я беру на себя ротмистра. От тебя требуется только одно: держи магистра за руки, да покрепче. Остальное — мое дело.
Феликс отодвигает его растопыренной ладонью.
КУРДЮКОВ: Ну что уставился? Надо нам из это дерьма выбираться или не надо? Чего хорошего, если тебя или меня шлепнут? Ты, может думаешь, что о тебе кто-нибудь позаботиться? Чего тебе тут магистр наплел? Наобещал небось с три короба! Больше заботиться некому! Дурак, нам только бы вырваться отсюда, а потом дернем кто-куда… Неужели у тебя места не найдется, куда можно нырнуть и отсидеться?
ФЕЛИКС: Значит, я хватаю магистра?
КУРДЮКОВ: Ну?
ФЕЛИКС: А ты, знаешь, хватаешь ротмистра?
КУРДЮКОВ: Ну! Остальные — они ничего не стоят!
ФЕЛИКС: Пошел вон!
КУРДЮКОВ: Дурак! Не веришь мне? Ну ты мне только пообещай: когда я ротмистра схвачу, попридержи Иван Давыдовича!
ФЕЛИКС: Вон пошел, я тебе говорю!
КУРДЮКОВ (рычит как собака): О себе подумай, Снегирев! Еще раз тебе говорю! О себе подумай!
Едва он скрывается в спальню является Наташа и тоже плотно закрывает за собой дверь. Она подходит к тахте, садится рядом с Феликсом и озирается.
НАТАША: Господи, как давно я здесь не была! А где же секретер? У тебя же тут секретер стоял…
ФЕЛИКС: Дочери отдал. Почему это тебя волнует?
НАТАША: А что это ты такой колючий? Я ведь тебе ничего плохого не сделала. Ты ведь сам в эту историю въехал… Фу ты, какое злое лицо! Вчера ты на меня не так смотрел… Страшно?
ФЕЛИКС: А чего мне бояться?
НАТАША: Ну как сказать… Пока Курдюков жив…
ФЕЛИКС: Да не посмеете вы.
НАТАША: Сегодня не посмеем, а завтра…
ФЕЛИКС: И завтра не посмеете. Неужели никто из вас до сих пор не сообразил, что вам же хуже будет?
НАТАША: Слушай. Ты не понимаешь. Они совсем без ума от страха. Они сейчас от страха на все готовы, вот что тебе надо понять. Я вижу, ты что-то там задумал. Не зарывайся? никому не верь, ни единому слову. И спиной ни к кому не поворачивайся — охнуть не успеешь! Я видела, как это делается…
ФЕЛИКС: Что это ты вдруг меня опять полюбила?
НАТАША: Сама не знаю. Я тебя сегодня словно впервые увидела. Я же думала: ну, мужичишка, на два вечерка сгодится… А ты вон какой у меня оказался! (Она придвигается к нему, прижимается, гладит по лицу). Мужчина… Ну обними меня! Ну что ты сидишь, как чужой? Ну это же я… Вспомни, как ты говорил: фея, ведьма прекрасная… Ну! Я ведь проститься хочу. Я не знаю, что будет через час…
Феликс с усилием освобождается от ее рук и встает.
ФЕЛИКС: Да что ты меня хоронишь? Перестань! Вот нашла время и место!
НАТАША: Ну почему? Почему? Это же я, вспомни меня… Трупик мой любимый, желанный!
ФЕЛИКС: Слушай, тебе же пятьсот лет! Побойся бога, старая женщина! Да мне теперь и подумать страшно!
Она останавливается, будто он ударил ее кнутом.
НАТАША: Болван. Труп вонючий. Евнух.
ФЕЛИКС (спохватившись): Господи, ну извини… Что это я, в самом деле… Но и так же тоже нельзя.
НАТАША: Дрянь. Идиот. Ты что — вообразил, что магистр за тебя заступится? Да ему одно только и нужно — баки тебе забить, чтобы ты завтра по милициям не побежал, чтобы время у нас оставалось решить, как мы тебя будем кончать! Что он тебе наобещал? Какие золотые башни? Дурак ты стоеросовый, кастрат неживой! Тьфу!
В спальню заглядывает Павел Павлович. В руке у него бутерброд, он с аппетитом прожевывает лакомый кусочек.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Деточка, десять минут истекли! Я полагаю, вы уже закончили?
НАТАША (злобно): И не начали даже!
И она стремительно выходит вон мимо посторонившегося Павла Павловича.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Ай-яй-яй-яй-яй! Вы ее, кажется, обидели. Напрасно, напрасно. (Садится, откусывает бутерброд.) Весьма опрометчиво. Могли бы заметить: у нас ко всем этим тонкостям, к нюансам относятся очень болезненно! Обратили внимание, как Басаврюк попытался подставить маркизу вместо себя? Дескать, это она все наши секреты вам по женской слабости рассказала? Ход простейший, но очень, очень эффективный! Могло бы и пройти… Вполне могло бы! А что в основе? Маленькое недоразумение, случившееся лет этак семьдесят назад. Или сто, точно не помню. Отказала ему маркиза. Никому никогда не отказывала, а ему отказала… Чувствуете? Вы не поверите, а вот сто лет прошло, и еще сто пройдет, а забыто не будет! А в общем-то, мы все друг друга не слишком-то долюбливаем. Это магистр наш, Иван Давыдович, высоко о себе мнит, а на самом деле — обыкновенный графоман от науки. Я же специально справки наводил у него в институте… Он там вечный предместкома. Вот вам и друг Менделеева! Диву даюсь, что в нем этот ротмистр нашел!
Феликс садится на другой край тахты и исподлобья наблюдает за Павлом Павловичем. А тот неторопливо извлекает из своего футляра очередную серебристую трубочку, капает из нее на последний кусочек бутерброда и, закативши глаза, отправляет кусочек в рот. Она наслаждается, причмокивает, подсасывает, покачивает головой как бы в экстазе. Проглотивши, наконец, он продолжает:
— Вот чего вы, смертные, понять не в состоянии — вкуса. Вкуса у вас нет! Иногда я стою в зале ресторана, наблюдаю за вами и думаю: «Боже мой! Да люди ли это? Мыслящие ли это существа? «Ведь вы же не едите, Феликс Александрович! Вы же просто в рот куски кладете! Это же у вас какой-то механический процесс, словно грубый грязный кочегар огромной лопатой швыряет в топку базарный уголь. Ужасающее зрелище, уверяю вас. Вот, между прочим, один аспект нашего бессмертия, который вас, конечно, на ум не приходит. Наше бессмертие — это бессмертие олимпийцев, упивающихся нектаром, это бессмертие пирующих воинов Валгаллы! Этот эликсир — что-то поразительное! Вы можете есть все, что угодно, кроме распоследней тухлятины. Вы можете пить любые напитки, кроме отравленных ядов. Никаких катаров, никаких гастритов, никаких заворотов кишок и прочих запоров… И при всем при том ваша обонятельная и вкусовая система всегда в идеальном состоянии. Какие безграничные возможности для наслаждения! Какое необозримое поле для эксперимента! А вы ведь любите вкусненько поесть, Феликс Александрович! Не умеете — да. Но любите! Так что нам с вами будет хорошо. Я вас кое-чему научу, век благодарны будете… И не один век!
ФЕЛИКС: Да вы просто поэт! Бессмертный бог гастрономии!
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Оставьте этот яд. Он неуместен. По сути дела, я хотел помочь вам преодолеть вашу юношескую щепетильность. Я понимаю, у вас нет и быть не может привычки распоряжаться чужой жизнью, это не в обычаях общества… А может, вы просто боитесь рисковать? Так ведь риска никакого нет. Пусть он сколько угодно кричит о шпагах — никаких шпаг ему не будет. Будут либо две пилюльки, либо два шприца. Магистр обожает шприцы! А тогда все упирается в чистую технику, в ловкость рук. Этим буду заниматься я, и успех я вам гарантирую…
ФЕЛИКС: Слушайте, а зачем это вам? Какая вам от меня польза? Чокаться вам не с кем, что ли? Нектаром…
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Польза-то как раз должна быть вам очевидна. Во-первых, мы уберем мозгляка. Это поганый тип, он у меня повара сманил. Жерарчика моего… Карточные долги я ему простил, пусть, но Жерара! Не могу я этого забыть, не хочу, и не просите… А потом… Равновесия у нас в компании нет, вот что главное. Я старше всех, а хожу на вторых ролях. Почему? А потому, что деревянный болван ротмистр держит почему-то нашего алхимика за вождя. Да какой он вождь? Он пеленки еще мочил, когда я был хранителем трех ключей… А теперь у него два ключа, а у меня — один!
ФЕЛИКС: Понимаю вас. Однако же я не ротмистр.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Э, батенька! Что значит — не ротмистр? Физически крепкий человек, да еще с хорошо подвешенным языком, да еще писатель, то есть человек с воображением… Да мы бы с вами горы своротили вдвоем! Я бы вас с маркизой помирил. Что вам делить с маркизой? И стало бы нас уже трое…
ФЕЛИКС: Благодарю за честь, но вынужден отказаться.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Почему, позвольте узнать?
ФЕЛИКС: Тошнит.
Пауза.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Позвольте мне резюмировать ситуацию. С одной стороны
— практическое бессмертие, озаренное наслаждениями, о которых я упомянул лишь самым схематическим образом. А с другой — скорая смерть, в течение ближайшей недели, я полагаю. И вам угодно выбрать…
ФЕЛИКС: Я резюмирую ситуацию совсем не так…
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Батенька, да в словах ли дело? Бессмертия вы хотите или нет?
ФЕЛИКС: На ваших условиях? Конечно нет.
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ (воздевая руки): На наших условиях, видите ли! Да что же вы за человек, Феликс Александрович? Я чудовищно стар. Вы представить себе не можете, как я стар. Я сам иногда вдруг обнаруживаю, что целый век выпал из памяти… Скажем, времена до Брестской унии помню, и что было после Ужгородской — тоже помню, а что было между ними — как метлой вымело… Так вы можете представить, сколько я этих соискателей на своем веку повидал! Кого только среди них не было… Византийский логофет, монгольский сотник, богомол — еретик, ювелир из Кракова… И как же все они жаждали припасть к источнику! Головы приносили и швыряли передо мной: «Я! Я вместо него!» Конечно, нравы теперь не те, головы не принято отсекать, но ведь и не требуется! Просто согласие от вас требуется, Феликс Александрович! Так нет! И ведь знаю, казалось бы, я вас — не идеал, совсем не идеал! И выпить, и по женской части, и материальных потребностей, как говорится, не чужд… И вдруг такое! Нет потрясли вы меня, Феликс Александрович. В самое сердце поразили. Может быть, мученический венец принять хотите?
Он смотрит на часы и поднимается. Произносит задумчиво:
— Ну что ж, каждому свое. Пойдемте, Феликс Александрович, времени у нас больше не осталось.
В кабинете тем временем Наташа шарит по полкам с книгами, берет одну книгу за другой, прочитывает наугад несколько строчек и равнодушно роняет на пол. Из угла в угол по разбросанный книгам, окуркам, осколкам посуды снует Курдюков. Клетчатый, стоя лбом у стены, внимательно следит за ним. Иван Давыдович листает журнальную подшивку.
За окном светает.
Входят Павел Павлович и Феликс.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Наконец-то! (Отбрасывает подшивку). Итак, Феликс Александрович, ваше решение?
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: одну минуточку, магистр. Я хочу сделать маленькое уточнение. Я тут поразмыслил и пришел к выводу, что ротмистр прав. Отныне я за нашего дорогого Басаврюка. Как говорится, старый друг лучше новых двух.
КУРДЮКОВ: Благодетель!
НАТАША: Я тоже. К дьяволу чистоплюев.
КУРДЮКОВ: Благодетельница! (Торжествующе показывает Феликсу язык.) ИВАН ДАВЫДОВИЧ (после паузы): Вот как? Н-ну что ж… А я, напротив, самым категорическим образом поддерживаю кандидатуру Феликса Александровича. И я берусь доказать любому, что он несомненно полезен для нашего общества.
Он бросает короткий взгляд на Клетчатого, и тот, сделав отчетливый шаг вперед, становится рядом с ним.
КЛЕТЧАТЫЙ: Я тоже за господина писателя. Раз другие меняют, то и я меняю.
КУРДЮКОВ: За что, я же свой… А он сам не хочет…
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Во-первых, он сам не хочет. А во-вторых, магистр, вы все-таки оказались в меньшинстве…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Но я и не предлагаю принимать какие-нибудь необратимые решения прямо сейчас! Уже светло, сделать сегодня мы все равно ничего не сможем, мы не готовы, надо все хорошенько продумать… Господа! Мы расходимся. О времени и месте следующей встречи я каждого извещу во благовремении…
КУРДЮКОВ (хрипит): Он же в милицию… Сию же минуту!..
Иван Давыдович обращает пристальный взор на Феликса.
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Милостивый государь! Вам были сделаны весьма лестные предложения, не забывайте об этом. Обдумайте их в спокойной обстановке. И помните, пожалуйста, что длинный язык может лишь принести вам и вашим близким непоправимые беды!
ФЕЛИКС: Иван Давыдович! Да перестаньте вы мне угрожать. Неужели не понятно, что я скорее откушу себе язык, чем хоть кому-нибудь раскрою такую тайну? Неужели вы не способны понять, какое это счастье для всего человечества, что у источника бессмертия собралась именно ваша компания, компания бездарей, ленивых, бездарных, тупых ослов…
ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Милостивый государь!
ФЕЛИКС: Какое это безмерное счастье! Помыслить ведь страшно, что будет, если тайна раскроется и к источнику прорвется хоть один настоящий, неукротимый, энергичный, сильный, негодяй! Что может быть страшнее! Бессмертный пожиратель бутербродов — да это же огромная удача для планеты! Бессмертный энергичный властолюбец — вот это уже беда, вот это уже страшно, это катастрофа… Поэтому спите спокойно, динозавры вы мои дорогие! Под пытками не выдам я вашей тайны…
Они уходят, они бегут. Первой выскакивает Наталья Петровна, на ходу запихивая в сумочку свои косметические цацки. Величественно удаляется, постукивая зонтиком-тростью, Павел Павлович, сохраняя ироническое выражение на лице. Трусливо озираясь, удирает Курдюков, теряя и подхватывая больничные тапочки. Клетчатый не совсем улавливает пафоса происшедшего, он просто дожидается Ивана Давыдовича. Иван же Давыдович слушает дольше всех, но в конце концов и он не выдерживает и уходит.
ФЕЛИКС (им вслед): Под самыми страшными пытками не выдам!
Феликс стоит у окна и рассматривает всю компанию с высоты седьмого этажа. Курдюкова запихивают в «жигули». Клетчатый за ним, Наташа садится за руль, Иван Давыдович — с нею рядом. Павел Павлович приветствует отъезжающую машину, приподняв шляпу, а затем неспешно, постукивая тростью — зонтиком, уходит из поля зрения.
И тогда Феликс оборачивается и оглядывает кабинет. Вся мебель сдвинута и перекошена. На полу раздавленные окурки, измятые книги, черные пятна кофе, разбитый телефонный аппарат, осколки фарфора. На столе, на листах рукописи валяются огрызки и объедки, тарелки с остатками еды, грязная сковорода.
Дом уже проснулся. Гудит лифт, хлопаю двери, раздаются шаги, голоса.
И тут дверь кабинета растворяется, и на пороге появляется дочь Феликса Лиза с двумя карапузами-близнецами.
— Почему у тебя дверь… — начинает она и ахает. — Что такое? Что у тебя тут было?
ФЕЛИКС: Пиршество бессмертных.
ЛИЗА: Какой ужас… И телефон разбили! То-то я не могла дозвониться… В садике сегодня карантин, и я привела к тебе…
ФЕЛИКС: Давай их сюда, этих разбойников. Идите сюда скорее, ко мне. Сейчас мы с вами все тут приберем. Правильно, Фома?
ФОМА: Правильно.
ФЕЛИКС: Правильно, Антон?
АНТОН: Неправильно. Бегать хочу.