– Поосторожнее, братец! Ветер защелкнет на твоих конечностях наручники не хуже копа.

Стоящая рядом дама, которая тоже ждала, пока переменится цвет, бросила на Винни косой взгляд и поняла, что говорит он не с ней, просто говорит, и все. Он знал: она решила, что он «из этих». Для всех остальных он всегда был «из этих», но, с точки зрения Винни-Уксуса, он делал именно то, что было необходимо и правильно.

– Они все направляются в Нью-Йорк, – пояснил Винни. На даму он не смотрел, но на этот раз обращался именно к ней. Она этого не знала, потому что он отвернулся и говорил в точности таким же голосом, как в прошлый раз.

Потом светофор изменился на «идите», и Винни почувствовал себя совсем хорошо. Ощущение «все в мире в порядке» наполняло его, когда он закончил переходить главную улицу – единственную широкую улицу в Старом городе Квибры. Закончил переходить в тот самый момент, когда горящий иероглиф фигурки человека на светофоре начал свой счастливо-безмятежный путь в золотисто-белом электрическом сиянии, что означало «Да!». Винни всегда ощущал беспокойство, когда картинка менялась на горящий силуэт красной руки, которая возвещала: «Нет! Не переходи!», а ему еще оставалась четверть пути по мостовой.

Он прекрасно знал, что рука на светофоре нужна для того, чтобы люди не начинали движение через улицу, потому что иначе они попадут в поток машин, когда свет переключится. Он что, тормоз, что ли, чтобы не понимать таких вещей? Ему сорок шесть лет, и он прочитал всю «Американскую энциклопедию», за исключением разделов по физике, конечно, никакой он не тормоз! Но вот красная рука всегда его беспокоила. Разве нельзя установить там какую-нибудь машину, чтобы выпрыгивала и останавливала людей позади него, чтобы ему не приходилось смотреть на красный знак, приказывающий «Нет!».

– Красная рука не для тебя, – громко произнес Винни. Ему пришлось повторить это себе несколько раз, пока знак не остался позади. Винни боялся, что знак соскочит со своего места и ударит его по лицу, оставив красный отпечаток ладони. Как в детстве била мать. Но этого, разумеется, никогда не случалось. Врач всегда ему говорил:

– На самом деле ты же не веришь, что он может это сделать. В этих страхах ты просто выпускаешь какое-то скрытое напряжение. Это один из способов избавиться от напряжения.

Но Винни все равно беспокоился.

Он прошел мимо красной руки, затем мимо заброшенного здания, где когда-то был большой мясной магазин, там по-прежнему висела вывеска «ЗРЕЛОЕ МЯСО ЛЕНИВЫХ КОРОВ КВИБРЫ». Насчет этой вывески всегда ходило множество шуток. Мать называла их неприличными. На вывеске красовался нелепый рисунок ленивой коровы. Мать объясняла, что некоторое время назад считалось, что немолодая говядина вкуснее, но у Винни из-за этого возникали мысли о погибших на дороге животных, а если об этом начать думать, то остановиться уже трудно. Винни терпеть не мог думать о сбитых на дороге.

Он взглянул на часы. 5:32. Последовательность цифр вызвала у него раздражение. Подразумевалось, что должно быть 5432, но четверка куда-то выпала. В шесть часов он будет смотреть «Звездных роботов». Винни понимал: каждый день смотреть мультфильмы – это ребячество, но ведь тут речь идет о японском мультфильме, а он такой прекрасный, и трудно представить, что кто-то может устоять и отказаться смотреть его! Другие мультфильмы ему не нравились. Ни «Бобби – морская губка», ни «Скубиду». Это для детей. «Перекрестный огонь» Винни смотрел, людей в шоу не разглядывал, но все равно смотрел и понимал каждое слово. Там всегда говорилось о чем-нибудь, что было в газетах. Никто не скажет, что он тупой. Просто в «Звездных роботах» все герои – гипер друиды, даже плохие парни, а если их убивают, они исчезают в потоке искр. Не лежат и не гниют, в них не ковыряются грифы-падальщики, как на Квибра-Вэлли-роуд. Улицы там вымощены какой-то блестящей синтетикой. В «Звездных роботах» нет ничего грязного или несимметричного. Даже плохие парни, и те красивые, нет у них никаких бородавок, никаких морщин. Когда Зарон и Лания трансформируются в роботов, они разворачиваются с абсолютной симметрией, как цветы. Шутят друг над другом, но никогда не обзываются грубыми словами. Они всегда лояльны. И никогда друг друга не касаются, разве что помогут друг другу встать, если магнитный взрыв собьет их с ног. Винни и сам не любит касаться других людей, но если надо, он может.

Межзвездная станция звездных роботов – прекрасное место, даже, несмотря на то, что там есть свои негодяи. «Как можно не желать попасть туда?» – размышлял Винни, ступая на пешеходный мостик через ручей Квибра-Крик. Внизу, под маленьким деревянным мостиком, кусты свешивали в воду гибкие ветви, по воде плавали туда-сюда утки. «Покажите мне утку, – произнес он, глядя с моста вниз, – и я научу вас любить маленьких грязных жучков». И, разумеется, это было именно так и никак иначе.

Винни думал о «Звездных роботах», о том, что ему нужен уксус, чтобы почистить язык: он надеялся, что дома еще осталось немного маринованных огурцов, ведь у него уже больше часа не было во рту уксуса. Он поднимался вверх по тропинке, которая вилась между домами и участками, заросшими мелким кустарником, к дому, где они жили вместе с матерью. На гребне утеса, который возвышался над Квиброй, Винни вдруг заметил белку. Ее челюсть внезапно опустилась, из гортани вылетело нечто вращающееся.

С виду белка была как белка, красновато-золотистый мех. Не цвета красной руки. Нет! Нет! Ничего похожего. Обычный рыжий беличий цвет. Белка скакала вверх по стволу эвкалипта обычным своим манером: то пробежит несколько шажков, то вдруг замрет, снова побежит, опять замрет. Там, где ствол делился на ветки, белка остановилась, наклонила головку и вперила взгляд в плотную массу листьев, которая могла оказаться птичьим гнездом. Потом ее челюсти открылись шире, чем им следовало, из глотки вылетела серебристая штучка и ударила во что-то, как жало змеи. Винни заметил, что белка ударила не в яйцо: она схватила что-то блестящее, может, корпус старых часов, но без ремешка. Значит, там воронье гнездо. Винни знал, что вороны крадут блестящие вещи и прячут их в своих гнездах. И вот она, белка, с часиками в зубах. Но тут вдруг часы завертелись у нее во рту, да так быстро, что стали казаться неразличимым сверкающим пятном, и вертелись чуть ли не полных десять секунд, а потом исчезли внутри белки. Челюсти белки захлопнулись, от них разлетелся пучок голубых искр.

Внезапно белка словно бы заметила Винни. Крохотные черные бусинки глаз развернулись в его сторону. Глаза выдвинулись на один-два дюйма из своих впадинок на серебристых стебельках и раскачивались туда-сюда. Белка вдруг свернулась в шарик, как мокрица, покатилась по стволу вниз и катилась, не падая, как будто прилипла к дереву. Слетев вниз, она быстро покатилась дальше по склону между стволами деревьев, только сухие листья шуршали под ее весом.

Винни бросился следом. Рот у него открылся, и он поспешил его захлопнуть, испугавшись, что оттуда тоже полетят искры, но никаких искр не было.

Вдруг Винни услышал хлопающий звук, поднял глаза и увидел голубую сойку. Она смотрела на него без единого звука. Просто смотрела, не сводя глаз. Абсолютно молча. Голубые сойки так себя не ведут. Никогда они не молчат так долго. Щебечут, почти не умолкая. Винни попробовал объяснить всем, что это неправильно. Молчаливая голубая сойка наклонила голову, и тут Винни заметил, что у нее нет ног. Вместо ног у нее были металлические крючки. Голова ее медленно вращалась на шее, делая полные обороты, как будто отвинчиваясь, наконец из отверстия на шее показался маленький серебристый червячок. Червяк из голубой сойки нацелил свой металлический кончик прямо на Винни. Кончик задрожал быстро-быстро, как новогодняя бумажная игрушка, которая разворачивается и трясется, производя неприличные звуки.

Потом голубая сойка тоже свернулась в шарик, как мокрица, засунув голову между крючкообразных металлических ног, скатилась с дерева и унеслась прочь. Не улетела, а именно укатилась.

Домой надо было подниматься в гору, но он взбежал туда бегом. Добравшись до дома, он включил песню группы «Бич бойз» «У меня в комнате» – он всегда так делал, – а затем вынул свой дневник и, все еще тяжело дыша, записал, как видел белку и синюю сойку, но рассказывать никому не стал, даже матери. Ему не хотелось, чтобы они решили, будто он из таких, кому чудятся всякие странности. Винни и так нелегко приходилось с людьми.



3 декабря, ночь

Кол сидел с матерью и отцом, смотрел телевизор и размышлял, почему ему так паршиво. Адэр называла это «семейный вечер у телевизора». В последнее время такое случалось совсем нечасто – чтобы все были довольны и счастливы. Обычно он, Кол, прекрасно себя чувствовал. Сегодня Адэр не было, так что не вся семья налицо, но проблема, ясен перец, не в этом.

Он думал, почему Адэр продолжает настаивать, что с родителями не все в порядке. Он заорал на нее, когда она об этом заговорила, а может, заорал как раз потому, что его и самого это беспокоило.

С матерью точно что-то не то. Она что, злится на отца? Не смеется над шоу, то и дело смотрит на отца. То на экран, то на отца, потом снова на телевизор, снова на отца. А он смотрит себе передачу, смеется. В точности там, где раздается смех по телевизору. Время от времени оборачивается к ним и тепло улыбается. По крайней мере улыбка кажется теплой.

Так из-за чего Адэр беспокоится? Кол не был до конца уверен, но все же почти знал.

В кои-то веки, решил он, можно просто подойти и спросить ее. Но у собственных родителей такую фигню не спросишь. Почему ты себя так странно ведешь, мама? Во всяком случае, не у них в семье.

Началась реклама. Кол достал свой палмтоп – довольно дорогой, но ему он достался дешево – и проверил почту. Отстучал ответ своему другу Кабиру в граффити палмтопа: На моли сегодня не приду, семейная мутота.

Снова с тупой неизбежностью началось шоу, и Кол спрятал палмтоп. Хоть бы Лэси была здесь, но она переехала в мотель. Колу трудно было думать про нее как про тетю Лэси. Она больше походила на старшую сестру. И вообще она другая. Кажется, она готова справиться с любым делом, даже самым паршивым. И никогда не злится. Иногда поведение матери вроде бы приводило Лэси в недоумение, но она никогда не заводилась.

Шоу на экране шло своим, вполне предсказуемым путем.

– Ну и фигня, – пробормотал Кол.

– Может, ты хочешь переключить канал, сынок? – спросил отец – и вроде бы абсолютно серьезно, никакого сарказма. Взял и переключил на другой канал. Ток-шоу, толпа женщин обсуждала проблемы грудных имплантатов. – Ну, как тебе, сынок? – спросил отец.

Сынок… Надо же.

– Гм…

Отец и сам бы мог догадаться, что он не станет смотреть этот отстой. Он и, правда, переключил на спортивное шоу, где по рингу мотались борцы.

– А это как?

– Ну, не знаю…

Отец продолжал нажимать на кнопки – слишком быстро, чтобы сориентироваться. Наконец Кол встал, чуть ли не дергаясь от раздражения, и сказал:

– Вообще-то я собираюсь прогуляться. – И направился к прихожей, задержался на миг в арочном проеме, вроде бы чувствуя – надо что-нибудь сказать, но так и не придумал что. Но тут отозвался отец:

– Конечно, сынок. – Выключил телевизор и добавил: – О чем речь! – Встал и вышел в гараж. Чем-то там загремел. Мать продолжала сидеть в кресле, глядя на выключенный телевизор. Потом посмотрела в направлении гаража, потом снова на пустой экран. Снова на гараж. Потом опять на телевизор. Кол не мог на это смотреть. Повернулся, чтобы уйти, но тут она вдруг позвала:

– Кол?

Голос звучал глухо, почти сдавленно. Он обернулся, подумав, что ей что-то попало в горло.

– Что, мам?

– Кол? – Она посмотрела на него, потом опять на гараж. И вновь на него. И на гараж. Подняла свою левую руку и стала на нее смотреть. Рука дергалась.

Кол ощутил озноб.

– Ты о\'кей, мам? Позвать отца?

– Отца? Нет, нет. – Она неловко встала, сделала шаг к Колу, повертела головой, словно пытаясь избавиться от судороги, открыла рот и сказала…

Ничего не сказала. Просто стояла и тяжело дышала, рот оставался открытым. Из него вырывался слабый – Кол едва его различал – придушенный звук.

Что-то с мамой не так. И серьезно.

– О\'кей, мам. Я понял, сейчас позову отца. – Нет.

Кол бросился к ней. Она сделала шаг назад. Как будто испугалась. И снова выдавила полузадушенный хрип. Кол не мог ни на что решиться. – Что-то попало тебе в горло?

– Да. Нет. Вроде того. Может быть. Кол, все это время… С ним можно бороться. Его можно…

И тут в проеме кухни появился отец. Он в упор смотрел на мать. Губы его шевелились.

И вдруг мать стала выглядеть как всегда в последнее время – прекрасно. Она улыбнулась и сказала:

– Господи, что-то попало мне в горло.

В этот момент Колу показалось – уверен он не был, так как заметил он это лишь краешком глаза, – что отец беззвучно, одними губами, проговорил именно те слова, которые произнесла мама: Что-то попало мне в горло.

Нет. Это невозможно.

Мать улыбнулась:

– Ну, иди, иди на прогулку, Кол. Конечно, иди. Давай скорее. Увидимся позже, сынок.

Кол переводил взгляд с одного родителя на другого, потом удивленно помотал головой. Они – ни один, ни другой – почти никогда не называли его «сынок». Разумеется, они не вели себя так, как будто он им не сын. Просто не называли его так. Это слово напоминало какое-то телешоу – «ТВ-ленд», что ли?

Вдруг у него возникло безотчетное ощущение, что надо убираться отсюда, и немедленно, как можно быстрее, а почему – он и сам не понимал.

– Да, вот что я хотел спросить, мам. Можно мне на пару часов взять грузовик?

– Конечно-конечно, – ответила она и, резко развернувшись, пошла к отцу. Оба тут же удалились в гараж.

Конечно-конечно? Обычно она давала ключи только после долгих споров, особенно когда отец тоже присутствовал.

Ну и ладно. По крайней мере, ему удалось получить грузовичок.

Кол взял ключи с крючка на стене, вышел, сел в машину, завел мотор и… остался сидеть.

Куда же ему поехать?



Мейсон, переминаясь с ноги на ногу, стоял в проеме кухонной двери и наблюдал, как дядя Айк чистит в гостиной ружье. Мейсон не любил находиться рядом с дядей Айком, когда тот чистит ружье. У Айка, крупного детины в ярко-розовой просторной рубашке, шортах и шлепанцах, были рыжие редеющие волосы, масса веснушек и огромные ручищи. Он частенько сидел так у кофейного столика, попивал виски и чистил свой 30,06 – такой у ружья калибр, – а у Мейсона от этого зрелища уже была паранойя, потому что он знал: как-то раз дядя Айк выстрелил в тетю Бонни, правда, лишь однажды. Поэтому тетя Бонни и уехала насовсем к своей кузине Терезе. По крайней мере она сказала, что не вернется до тех пор, пока дядя Айк снова не начнет принимать антидепрессанты или амфетамины.

Когда дядя Айк не принимает амфетамины, он пребывает либо в тупом безразличии ко всему, либо в туманном дружелюбии, либо в маниакальном гневе. И вот он сидит тут и чистит ружье. В кино перед тем, как кого-то застрелить, главный герой как раз чистит ружье.

– Когда ты собираешься прибрать в доме, ты, маленький негодяй? – спросил дядя Айк, тыкая в ствол ружья длинной тонкой щеткой.

Мейсон осмотрелся. На полу валялась грязная одежда, кое-где скрытая разбросанными номерами «Нэшнл инкуайрер». Пивные банки и коробки от пиццы дядя Айк сбросил со столика, чтобы освободить место своему набору для чистки ружья.

В кухне дело обстояло еще хуже. Вонь стояла ужасная, но она ощущалась в основном сразу при входе, а когда немножко там побудешь, то уже ничего особенного не чувствуешь, если, конечно, не подходить близко к громадной куче мусора, вываливающейся через края контейнера.

– Надо бы позвать поденщицу, – сказал Мейсон, – чтобы выгребла все это дерьмо.

– Поденщица здесь ты, – буркнул дядя Айк. – Должен зарабатывать на жизнь, убирая дом. Не работаешь, денег не приносишь. На еду ты продаешь дурь, но мне никаких денег не даешь.

– Ты сам говорил, что не будешь брать деньги от наркотиков.

– Мать твою! Я не об этом! Я должен пять дней в неделю рвать себе жопу в этом гребаном боулинге, расставляя эти гребаные кегли, слушать, как эти скоты вопят, что линия опять не работает, а ты по сто раз смотришь по телевизору этих гребаных «Друзей» и «Зайнфельда».

– Bay! Достал! Короче, пойду устроюсь в гараж «Крутые тачки».

– Даже эти долбаные кидалы не возьмут тебя на работу. А теперь, гаденыш, убирай в доме.

– Задолбал, дядя. Пойду спать в фургон.

И он вышел, быстро, но не забыв как следует хлопнуть дверью. План у него был такой: выкурить пару косячков, потом сходить к телефону-автомату – его сотовый отключили – и позвонить своему кузену Колу, узнать, не найдется ли у них в доме чего-нибудь поесть. С Коломи Адэр у них совсем дальнее родство, насколько Мейсон помнил, они вроде как троюродные, да еще и не родственники, а свойственники, но зато они обращаются с Мейсоном по-человечески, не то что этот гребаный дядя Айк. Долбаная задница.

Мейсон подошел к фургону, слушая, как дядя Айк что-то орет ему вслед через дверь, что-то типа «назад можешь не возвращаться», и остановился у водительской дверцы: по улице, виляя из стороны в сторону, мчался бело-коричневый «форд-экспедишн».

– Bay! – зачарованно протянул Мейсон. – Парень, типа, совсем обдолбанный.

Но тут он понял, что шофер действует намеренно, преследует кого-то на улице. Охваченный паникой белый пушистый толстый кот так перепугался, что не мог сообразить убраться с дороги. Ага! Кот заметил деревянные ворота, рванулся вверх и перелетел на безопасную сторону. «Форд» притормозил. Водителем оказался молодой паренье пыльными волосами и в грязной униформе непонятного рода войск. Он явно высматривал кота, но тут вдруг, видимо, ощутил присутствие Мейсона, обернулся к нему и… улыбнулся. Все лицо его необъяснимо изменилось.

Водитель опустил стекло и выглянул из салона.

– Привет, друг, – весело произнес он.

В этот момент Мейсон его узнал. Это был один из двух Морпехов в оцеплении, на которых они наткнулись там, где свалилось то дерьмо с самолета, в общем, в воду упала какая-то военная штука.

– Чего этот кот тебе сделал, мудак? И не вздумай давить здесь котов. Это кот наших соседей.

– Да я и не собирался сбивать его. Просто погонял Немножко.

– А… – Мейсон уже потерял к этому делу интерес, но все никак не мог отвести взгляд от немигающих глаз водителя. – Ну, ясен перец. А, типа… Того… А где твой друг? – добавил Мейсон, просто чтобы что-то сказать. – Ну, тот парень, который был с тобой тогда в бухте? Ну, тоже из дуболо… то есть тоже морпех?

– Точно. Ты был там. Теперь я тебя вспомнил, – улыбаясь еще шире, сказал морпех. – Мой друг? Я бы и сам хотел знать. У него не все хорошо. Он просто развалился. Знаешь, одни хорошо устраиваются, а другие – нет. Вот у тебя, думаю, все было бы хорошо. Ты бы вписался.

Да, влип, – думал Мейсон. – У этого сукина сына крыша поехала. И в самоволке он небось. Хреново.

Он стал рыться в карманах, пытаясь разыскать ключи, потом увидел, что оставил их в фургончике. А дверь фургона запер.

– Ах ты блин! Долбаные ключи! Бросил их в долбаном фургоне!

Тут он услышал, как дверь «форда» открылась, оглянулся и увидел, что морпех идет в его сторону. На форме у него не хватало нескольких пуговиц, рубашка пестрела старыми жирными пятнами. Мотор парень не выключил, оставил на скорости, и машина медленно, очень медленно сама собой катилась по улице, выруливая к обочине.

– Эй, моряк! Ты оставил машину на скорости!

Продолжая улыбаться и ничуть не обеспокоившись, матрос кивнул, встал между Мейсоном и фургоном и приложил ладонь к замку на дверце. Раздался щелчок, и маленький черный цилиндрик замка выскочил вверх. Сам по себе.

– Ну вот, – произнес матрос.

– Bay! – воскликнул Мейсон. – Как ты это делаешь?

– Значит, ты хотел, – продолжал матрос, – выкурить косячок или как?

У Мейсона оставалась всего щепотка.

– А что, у тебя есть? – спросил он. – Я на мели.

– О чем речь. Конечно, есть. То-то, приятель. Давай-ка залезем в фургон.

После этого Мейсон уже ничего не спрашивал, действовал вроде как автоматически. Через двадцать секунд они уже были в кузове фургона, про «форд» даже не вспомнили. Мейсон вытащил из-под водительского сиденья маленькую медную трубку, обернулся и увидел, что моряк как будто подползает к нему, не предлагает травку, не достает трубку, а ползет… И широко открывает рот. Ужасно широко! Так открыть рот просто нельзя!

Мейсон тоненько взвизгнул. Звук показался странным ему самому. Попробовал выпрямиться и перелезть на место водителя, чтобы выскочить в переднюю дверцу. И отчасти уже перелез, но тут нечто схватило его за щиколотки и с силой затянуло назад в кузов.

9.

3 декабря, вечер



Берт захватил от Круллера пластиковый стаканчик с кофе и вошел в класс. Разглядывая своих новых студентов из бывшей группы Винсеккера, он увидел то, что примерно и ожидал. Три-четыре пожилые дамы, занятые самоусовершенствованием, четыре-пять вдохновенных писателей обоего пола и различных возрастов, парочка забавных любителей поэзии, которые, вероятно, в состоянии цитировать Уитмена – эти, по крайней мере, будут не совсем темными, – и кучка старшеклассников, которым, скорее всего, надо подтянуться в тех разделах, которые они пропустили.

И, разумеется, он заметил даму с сияющими глазами и каштановыми волосами, примерно одного с ним возраста. Перед ней на столе лежала открытая тетрадь. В списке указывалось, что ее зовут Лэси и что она в группе новенькая.

Берт написал на доске свое имя: мистер Б. Клейборн. Некоторые преподаватели выбирают другой путь: «Зовите меня просто Сэм», но Берт, хотя ему всего-то сорок один год, слегка старомоден.

– Добро пожаловать в новый тур приключений в стране американской литературы. Как вы, без сомнения, уже слышали, остаток года я буду вести курс вместо мистера Винсеккера. У меня своя методика, и я собираюсь действовать в соответствии с собственными вкусами. Название курса содержит в себе слово «приключение», но мы не будем читать ни чудовищного мистера Джеймса Фенимора Купера, ни набившего оскомину Марка Твена, как бы ни был мистер Клеменс приятен и интересен. Вместо этого мы сконцентрируем внимание на трансценденталисах второй половины…

Мужчина средних лет поднял руку. Коренастый, полноватый, с самоуверенным выражением лица, он положил рядом с блокнотом книгу по Гражданской войне.

– Мы будем обсуждать литературу по Гражданской войне?

– Мистер… э-э-э…

– Гундерстон. Ральф. У вас учился мой сын в…

– Я помню. В прошлом году, кажется, в выпускном классе. Пожалуй, я улавливаю сходство.

Замечание вызвало в классе смешок, а со стороны Ральфа Гундерстона – раздраженный взгляд.

– Мистер Гундерстон, если позволите – Ральф, кратко отвечая на ваш вопрос, скажу: очень кратко. То есть литературу Гражданской войны мы будем изучать именно так. Мы попробуем понять, что американские писатели думают о жизни. Сегодня займемся радикальными мыслителями: Торо, Уитменом, Эмерсоном, такими же радикальными, как Карл Маркс.

Все это время Лэси смотрела со спокойным вниманием, задала парочку умных вопросов, и Берт то и дело находил повод еще разок на нее взглянуть.

После занятий, когда студенты столпились у выхода, а Берт укладывал свой кейс, Лэси к нему подошла – слегка смущенная, но вовсе не робеющая – и спросила, не может ли он порекомендовать какую-нибудь книгу по биографии Торо. Вроде бы она журналистка и это ей нужно для работы.

Повинуясь внезапному импульсу, он предложил одолжить ей книгу. Она взяла биографию, которая была у него с собой. Передавая ее, Берт сам себе удивлялся. Он не любил отдавать свои книги.

Она что-то говорила о том, что живет здесь недавно, то есть в Квибре.

– Я тоже живу в Квибре, – отозвался Берт. – И, слава Богу, она не в моде, потому что сейчас это единственное место в районе Залива, где учитель может себе позволить купить дом. Во всяком случае, единственное место, не похожее на урбанистический ад.

Последним человеком, кому Берт одалживал книгу, был одновременно и последней женщиной, к которой у него возникал серьезный интерес. Хуанита Коллинз. Сначала она перестала возвращать ему книги, а потом и отвечать на телефонные звонки. Вскоре он услышал, что она вышла замуж за какого-то влиятельного адвоката. Его это очень задело. Он представлял себе, как она сравнивает жизнь супруги преподавателя общественного колледжа с жизнью жены состоятельного юриста.

Лэси кивнула, с интересом глядя на собеседника:

– Ну ладно. Мне пора, надо успеть на автобус. Никак не соберусь купить машину. Уезжая, я продала свою малышку, чтобы быть налегке.

– Говорите, вы журналистка? И на какие темы пишете?

– У меня была колонка репортера. Безответственные политические заявления, воздействие на общественное мнение и тому подобное.

– Ясно. Я бы с удовольствием прочитал пару-тройку безответственных политический заявлений, – усмехнулся Берт и снова сам себе удивился, удивился своей почти неконтролируемой наглости. – Говорите, вы идете на автобус? На улице вроде бы холодает. Могу подвезти вас до Квибры. Ну, то есть… Обычно я бы не стал… Если бы вы были молоды… То есть я имею в виду, было бы неправильно… предложить это… ну, первокурснице, но я не имел в виду, что вы старая, то есть… – Берт совсем запутался, он чувствовал, что у него горит лицо. Тряхнув головой он воскликнул: – О Господи!

Она лишь тихонько рассмеялась.

– Буду вам очень благодарна. Здесь, в районе Залива, и правда холодно. Я привыкла к Лос-Анджелесу.



Слушая на плеере Армана Ван Хельдена – самый крутой хип-хоп и рейв-рэп в мире, и у диджея какое-то немецкое имя, – Донни остановил свой «буревестник» 91-го годау светофора между торговым центром и променадом, взглянул на часы – вроде как рано. Но домой идти не хотелось. Что толку, что отец дает ему машину, если нельзя покататься на ней после школы? С домашним заданием он управился на компьютере в школьной библиотеке, времени сколько угодно, потому что двое учителей совсем не пришли, и Донни слышал, что учителя по электронике тоже не будет, как будто у них был, типа, учительский вирус. Сотовый, который ему подарили, у него с собой, предки не звонили, значит, все нормалек. Но все равно, решил Донни, матери надо позвонить. Конечно, у единственного ребенка есть преимущества, но не только…

Когда он высаживал Клео, притворившись, что собирается сразу домой, и она стала смеяться над ним, что всегда он косит под «мистера Ответственность», в ответ он сказал только одно: «Спроси Криса Рока». Клео не поняла, что он имел в виду. А на самом деле он начинал подозревать, что, может, он относится к меньшинству не только расовому…

Может, Клео тоже так думала? Она так странно смотрела, когда он сказал, что не готов к сексу.

Не то чтобы она сама была особенно возбуждена или так уж от него без ума. Просто решила, что хватит ей оставаться девственницей. Донни считал, что должен ей в этом поспособствовать, но такая мысль почему-то вызвала легкое отвращение.

Донни вздохнул. На самом деле он всегда знал. С самого момента, когда увидел тот фильм, где Весли Снайпс показывали (sic) почти голой. Похоже, Сизелла тоже будет разочарована.

Донни осмотрел себя в зеркало заднего вида. Да или нет? Он тряхнул стоящими дыбом прядями, просто чтобы посмотреть, как они раскачиваются. Потом оглянулся, надеясь, что никто этого не заметил. Единственный возможный свидетель – этот жалкий тип с грязными волосами и футболке со «Звездными роботами», Винни-как-его-там, брел по тротуару, резко отворачивая голову, когда мимо проносились автомобили. И как всегда что-то очень неспешно сам себе бормотал. Глядя на него, Донни решил, что надо бы сделать несколько снимков на новой цифровой камере для веб-сайта и только потом ехать домой.

Так, пару снимков, и хватит. Донни дружелюбно помахал Винни – ему было слегка неловко оттого, что тот напугался – и въехал на парковочную площадку. Своим снимкам на сайте Донни всегда давал названия, считал это частью искусства.

Сейчас он решил, что назовет эту фотографию «Винни прячется на виду».

Ага! Вот и еще кадр. Четверо белых парней, лет по девятнадцать, может, чуть больше, столпились у поднятого капота «транс-эм» под ярким фонарем парковки. Наверное, собрались куда-нибудь, а машина задурила. У всех четверых мешковатые брюки и бейсболки козырьком назад. Все четверо склонились, рассматривая мотор, – отличный кадр! Донни подрулил поближе, открыл окно и сделал снимок. Щелк! Четверо парней в практически одинаковой одежде сосредоточенно заглядывают под капот. Он назовет этот кадр «Знак судьбы».

Тут один из четверки поднял голову, стрельнул глазом на Донни и прорычал:

– Мать твою, не лезь не в свое дело, черномазый! – и показал палец. Донни успел заснять и палец, и злобное выражение на лице белого парня. Он назовет эту фотографию «Мать твою, не лезь не в свое дело, черномазый!». Хотя тот парень потом улыбнулся и махнул рукой: мол, шучу, шучу. В этот момент Донни его узнал – Лэнс-как-его-там, он окончил школу в прошлом году. На год позже, чем положено, так что ему было почти двадцать. Видом он напоминал гангстера: мощные бицепсы, под перевернутой бейсболкой с эмблемой Окленда – выбритая до блеска голова.

Донни медленно объехал «транс-эм» сзади, стал параллельно с ней, выглянул из окна и, имитируя полицейского, пролаял:

– В чем дело, ребята? Ну-ка быстренько сдали анализ мочи на алкоголь, черт вас раздери!

Лэнс хохотнул и подошел к машине.

– Я сейчас сдам тебе анализ мочи прямо на дверцу, хмырь болотный. – И он несильно стукнул кулаком о кулак Донни. – Здорово, Донни. Как дела? Твоя птичка прямо сияет. Все щелкаешь? И меня сунешь на веб-сайт?

– Может, и суну. Пусть посмотрят на эту штуку – «Мать твою, не лезь не в свое дело, черномазый!». Тут все и увидят, какой ты у нас первоклассный мудак, Лэнс.

Лэнс опять рассмеялся.

– Спрашиваешь… – Но тут на его лице возникла непонятная тень, глаза стали смотреть не в лицо Донни, а куда-то ему за спину, на семейство, выходящее из универмага. Он вынул из заднего кармана сверток каких-то бумажек и вручил одну Донни.

Листовка.
РАЗЫСКИВАЕТСЯ РОЙ
Рой Белтраут исчез более 24 часов назад. Если вы располагаете какой-либо информацией о его местонахождении, эта информация будет считаться конфиденциальной. Пожалуйста, позвоните.
И номер телефона.


Под текстом находилась нечеткая черно-белая фотография Роя в баскетбольной форме. Пару раз Донни играл с ним в баскетбол – не всерьез. Приличный парень, рыжеволосый, немного застенчивый. И длинный. Это уж точно. Донни решил не говорить, что слово «конфиденциально» пишется без второго «н».

– Ну и дела. Я играл с этим парнем в баскетбол. Он что, сбежал?

Лэнс мрачно смотрел на портрет Роя в руках у Донни.

– Не думаю, что сбежал. Позвони мне попозже. Там мой номер телефона. Я тебе все расскажу. Не хочу говорить, пока рядом эти кретины. – Он заговорил тише: – Кое-кто из них слишком много болтает в интернете. Могут назвать мое имя.

– При чем здесь интернет?

– Говорю тебе, потом расскажу. По телефону, наверное, можно. – Он отвернулся, как будто о чем-то подумал, и снова обернулся к Донни. – Я вот что тебе скажу: родители Роя и задницу не поднимут из-за того, что он пропал. Я сам этим занимаюсь. Этот парень – мой лучший друг. – И добавил с тоской в голосе: – Он звал меня вместе пойти к копам, а я не пошел. – Теперь Лэнс говорил вообще еле слышно.

Донни в недоумении повертел головой:

– К копам? Зачем? Они-то при чем?

– Говорю тебе, позвони. Тут дело нечисто. Дерьмом воняет. Я вот думаю: вдруг ты поможешь организовать митинг и все такое? Ребята вроде тебя это умеют. Типа, как ты заставил их построить скейт-парк для лечебницы или устроил протест из-за того, что в школе нет дня черной истории.

– Так в чем дело?

Лэнс решительно помотал головой.

– Не здесь. Вот позвони мне, мы договоримся, где встретиться. Я даже этому гребаному телефону не верю. Донни с сомнением оглядел Лэнса – должно быть, парень на амфетамине сидит.

– О\'кей. Посмотрим. Как-нибудь я тебе звякну. Донни объехал торговый центр с тыльной стороны, где располагалась зона разгрузки, надеясь поймать момент, когда свалится какой-нибудь ящик, чтобы сделать еще пару кадров. С тыла торговый центр напоминал крепость. У самого края шоссе, там, где начинался подъем, стоял невысокий засохший клен.

Вдруг Донни заметил какое-то движение. На дереве раскачивалось нечто абсолютно неправильной, неуместной формы. Донни развернул машину, чтобы фары светили в том направлении, заглушил мотор и вышел из машины. Что бы это ни было, он заснимет его на пленку. Наверное, это какой-нибудь вид ленивца. Болтается там, как обезьяна. Донни поднял фотоаппарат и замер.

Там, в ветвях, была собака. Небольшой терьер раскачивался в ветвях, как обезьяна.

Вместо передних лап у него было нечто вроде металлических щупальцев, на спине болтались металлические гребешки, фасеточные глаза поблескивали стеклянным блеском.

– Мать твою! – выругался Донни и конвульсивно щелкнул камерой.

Существо отреагировало – шерстяной комок, сверкнув хромированным блеском, бросился в кусты на холме.

Донни сделал несколько шагов по едва заметной тропинке, но по склону скатывался тощий ручей, Донни поскользнулся на раскисшей глине и потерял добычу из виду.

Дрожа от волнения, он вернулся к машине, сел за руль и задумался. О\'кей, наверно, это чья-то сбежавшая обезьянка, у нее на ошейнике могла быть цепочка, а я все перепутал.

И он стал рассматривать экранчик с тыльной стороны цифрового фотоаппарата.

Там все было расплывчато, мешали ветки. Может, кто-то забросил на дерево мягкую игрушку. Все так неубедительно…

Донни помотал головой. Оно не могло быть тем, чем казалось. И тут ему захотелось домой. Увидеть маму с папой. Вспомнив о них, он испытал странное чувство. В последнее время они очень отдалились, часто уходят из дома, не то что раньше.

Он снова объехал вокруг торгового центра и зарулил на парковку. Может, он уговорит Лэнса вернуться, а вдвоем они отыщут эту штуку и…

Ни Лэнса, ни его приятелей уже не было. Была только кривая на один глаз толстая дама, которая, тяжело дыша, волокла сумку к своей машине.

Донни выехал на улицу и по дороге решил, что, пожалуй, не станет рассказывать своим о той штуке на дереве. Может, расскажет Адэр или Сизелле. Но даже они ему не поверят. А родители, скорее всего, решат, что он сидит на наркотиках. Он никогда не принимал наркотики. Ну, почти никогда.

Вдруг Донни заметил, что несется к дому слишком быстро, превысив скорость настолько, что одна из соседок, та старуха, которая всегда выходит на Вэлли-Вью-стрит в одном купальном халате, закричала ему вслед:

– А ну-ка потише!

Он не притормозил даже перед «лежачими полицейскими» на Райт-стрит. Машина подпрыгивала и гремела, может, он даже задел глушитель.

Донни испытал облегчение, когда увидел, что обе машины родителей припаркованы перед большим домом, выкрашенным кремовой краской. Мамин золотистый «сатурн» и серебристый «ягуар» отца. Его мать была наполовину белая, наполовину азиатка, а отец, как он сам говорил, «чернее многих, черный, как черт», и очень высокий. Он был хирургом. В юности – футбольная звезда университетской команды, он сумел заработать немалые деньги, специализируясь на спортивной медицине. Не раз он приводил в форму ребят из «Акул Сан-Хосе».

Донни тоже припарковал машину и бросился в дом.

– Привет, предки! – радостно заорал он. Ему просто хотелось увидеть их. Донни и сам не понимал почему. – Хай, ваша единственная и любимая налоговая льгота вернулась домой!

Ответа не было. Только древние часы с маятником – их купила мать – громко отсчитывали секунды. Весь дом был меблирован антикварной мебелью, до которой Донни опасался дотрагиваться.

Он посмотрел на часы. Иногда они в это время уже ложились спать. Он поднялся наверх и остановился у дверей родительской спальни и прислушался. Никакого скрипа. Значит, дело не в этом. Тогда он постучал.

– Вы спите?

По-прежнему никакого ответа. Он решил: следует считать, что они спят, спуститься вниз и включить интернет, или посмотреть телевизор, или еще что-нибудь.

Но он просто не мог так поступить. Сам не зная почему, он чувствовал, что должен увидеть их, увидеть, как они оба спят. Должен знать, что все нормально.

Как будто родители – мои дети, – с иронией подумал он.

Донни тихонько приоткрыл дверь, в глубине души желая их разбудить. Вот они, лежат рядышком.

Мама и папа лежали на спине, полностью одетые. Просто лежали, абсолютно молча. Глаза у них были широко открыты.

На секунду у него возникла сумасшедшая мысль, что они мертвы. Из-за того, что они лежали без малейшего движения и даже как будто не дышали. Потом они оба повернули головы, точно в один и тот же момент, совершенно одинаковым движением, и посмотрели прямо на него.

– Привет, сынок, – сказал отец.

– М-м-м… – промычал Донни. У него так пересохло во рту, что было трудно произнести хоть слово. Он облизнул губы. – Как у вас тут? О\'кей?

– Конечно, – отозвалась мать.

– Конечно, – повторил отец. – Мы просто отдыхаем. Кое-что обсуждаем.

– Сынок, – обратилась к нему мать, – в школе скоро будут брать на анализ кровь… – Тут она замолчала и повернула голову, словно бы прислушиваясь к какой-то внезапно вторгшейся мысли. – Нет, – пробормотала вдруг она. – Еще нет.

– Да ладно, – буркнул Донни, прикрыл дверь и отправился в свою комнату, размышляя на ходу: Что-то здесь не так, как кажется. Что со мной происходит?



Бесконечные задержки, пока они пытались выйти из школы. Сначала Берта и Лэси загнала в угол своей болтовней словоохотливая администраторша, которая составляет расписание занятий, потом на стоянке прицепился охранник – ему чем-то не понравился пропуск Берта… Но Лэси тем временем уже называла его по имени – Берт.

Когда Берт наконец посадил Лэси в свой старый «терсель» и выехал с парковочной площадки, пошел мелкий дождик. В душе Берт молился, чтобы старый рыдван снова не забарахлил по дороге: он с трудом справлялся с этой древностью, даже когда она ехала вполне пристойно.

Время от времени Берт мотал головой, не в силах осмыслить собственные действия. До сегодняшнего дня ему дела не было до того, что другие думают о его машине. Неужели долгое воздержание привело к тому, что малейший искус делает его поступки иррациональными? Но он только полгода назад лежал в постели с женщиной, хотя их роман с Эмили длился совсем недолго. После Хуаниты у него ни с кем долго ничего не было. Он сам себя убедил, что постепенно перейдет к необременительному холостяцкому образу жизни и с экзистенциалистским смирением примет одинокую смерть.

Дождь, хоть и мелкий, заставил вспомнить о «дворниках». Когда Берт их включил, они чуть не исцарапали стекло. Давно бы пора их заменить.

– Наверно, утомительно проводить занятия так поздно? – заметила Лэси.

– Я, пожалуй, привык. Так меньше проблем.

– Я тоже так думаю, – мрачно отозвалась она. – Если бы не эти занятия, я бы, наверное, сейчас проигрывала все свои сбережения. – Берт удивленно на нее покосился, она рассмеялась. Оказывается, шутила. – Вся жизнь – игра, – это я почерпнула из того отрывка из Уитмена, который вы читали.

Они поговорили об Уитмене и Одене – похоже, ей нравился Оден – до самой дороги в долину Квибры. Здесь узкая дорога ныряла в окутанные зеленой тайной заросли разнообразных деревьев, причем каждый вид сбивался в отдельную группу. На поворотах этой извилистой темной полосы асфальта то и дело попадались деревянные кресты с искусственными цветами и воздушными шариками. Когда они проезжали очередной крест, Лэси оглянулась посмотреть.

– Это из-за людей, которые здесь погибли? Господи, на этом небольшом участке их было три или четыре.

– Да, здесь всегда были проблемы с превышением скорости. Дорога узкая и извилистая. Тут сбили несколько детей, и родители установили эти кресты. Потом в полиции Квибры появился новый начальник, парень по имени Крузон. Он расставил целую цепочку контрольных пунктов, чтобы ловить пьяных водителей. Заставил прокурора провести несколько судебных процессов, так что теперь ситуация несколько улучшилась, но ведь тех детей все равно не вернешь.

Он взглянул на нее, пытаясь понять, как она приняла намек о его пессимистическом отношении к жизни. Он вполне способен воспринимать светлую сторону явлений, но ведь темная тоже никуда не денется? И он не желает закрывать на это глаза. Очень глупо закрывать глаза на очевидное.

Но Лэси согласно кивала.

– Так и есть. Люди теряют своих детей, и им не найти ни успокоения, ни утешения.

«Дворники» со скрипом возили по стеклу, дождь временами становился сильнее, громче колотя по крыше автомобиля. Они оба чувствовали покой. Берт думал о том, как встретил ее. Неразумно было подвозить свою студентку, пусть даже такую взрослую, как Лэси. Но…

Что-то шлепнулось со свисающей ветви дерева, блеснуло, простучало по крыше и скатилось на ветровое стекло. Пожалуй, целая пригоршня чего-то. Маленькие металлические кусочки неправильной формы… Или оправленного в металл стекла? Берту показалось, что под воздействием ветра и движения «дворников» кусочки зашевелились, словно бы переориентировались и объединились, собрались в форму какого-то мелкого животного, ящерицы или…

– Осторожно! – выкрикнула Лэси. Тогда он тоже увидел. На них летел грузовик, слепили фары, завывал клаксон.

Берт, изо всех сил стараясь держать себя в руках и не крутить панически руль, резко вывернул, едва вписавшись в поворот. Маленький автомобиль вихлял, подпрыгивал и неудержимо продвигался к кювету. На самом краю крутого откоса ручья Квибра-Крик он, наконец, встал, да так резко, что оба они чуть не вылетели в лобовое стекло.

Автомобиль дернулся, и мотор заглох.

10.

3 декабря, ночь



Винни Мунсон сидел дома с мамашей Мунсон. Винни – на небольшом диване, мамаша, костлявая женщина с жидкими волосами, устроилась в мягком кресле под пледом. Двое в маленькой, тесной, захламленной комнатке небольшого бунгало. Он смотрел программу Эм-ти-ви с отключенным звуком, она, как всегда, комментировала по ходу дела.

Иногда Винни смотрел на экран прямо. Но когда чувствовал, что картинка раздражает зрение, приходилось следить за ней уголком глаза, быстро бросая косые взгляды. Видел он в основном почти обнаженных девушек, которые танцевали вокруг группы черных звезд с золотыми цепями на мощных, упругих мышцах груди. Девушки выпархивали из лимузинов позади мужика, который, исполняя рэп, раскачивал в такт головой то туда, то сюда, и его черные очки то и дело ловили световые блики. Мамаша объясняла, почему это все никуда не годится, Винни слушал и смотрел.

– Ты только посмотри, ведут себя как шлюхи, – говорила она. – Это неприлично. Показывать задницу только потому, что хочешь попасть к нему в клип! Все из-за денег. В шоу Дина Мартина девушки тоже танцевали в коротеньких юбочках, но они не были похожи на шлюх. А это все просто грязь.

Глаза мамаши блестели. Они вдвоем прекрасно проводили время. Выключи он эту непристойную программу, она была бы разочарована.

Видеоклип кончился. Теперь началась сумасшедшая анимационная заставка, где буквы «MTV» взрываются и пляшут, как какие-то монстры. Винни пришлось отвести глаза. Такое ему не нравилось. Очень похоже на живые мозги, которые мучают его по ночам.

– Не хотел бы я оказаться в этом ящике, – объявил Винни.

– Конечно, не хотел бы, – отозвалась мамаша. Она всегда находила для него доброе слово, хотя далеко не всегда понимала его, наверное – только в половине случаев. Но половина – это все равно в десять раз больше, чем все остальные. Ей нравилось критиковать то, что они вместе смотрели по телевизору, но это она не со зла. Когда по воскресеньям они ходят вместе в «Международный дом блинов», ее там все знают, следят, чтобы подогрели для нее кленовый сироп, и там есть одна девушка, так она всегда приносит Винни лишнюю порцию блинов и бекона. Когда она подходит, Винни не может смотреть на нее прямо, но зато видит ее отражение в витрине или смотрит уголком глаза. Она такая же тоненькая и маленькая, как его мать, только молодая. Мамаша любит поговорить, что Винни приворожил эту девушку, иногда он даже смеется над этими словами своим грубым лающим смехом. Не так-то легко заставить его рассмеяться.

Дальше по программе шел «Реальный мир», и мамаша разрешила Винни включить звук – ей нравилось делать комментарии о том, как плохо ведут себя подростки, и она жалела проигравших. Недавно там показывали одну девочку, ее звали Лорена, так она расплакалась из-за того, что другие ее обыграли. Мама тогда сказала:

– Бедная малютка. Зачем она только сюда пришла? Она – хорошая девочка, а с ней так обращаются. Стыд, да и только. Не хочешь какао, Винни?

Она сделала ему какао и принесла попкорн, они вместе поели, наблюдая, как в «Реальном мире» завывает молодежь. Винни любит какао. И попкорн любит. И мамашу свою любит. И он хотел бы почаще позволять ей себя обнять, ей ведь хотелось, но для этого требуется особая подготовка. Все равно она знает, что он ее любит. К четырнадцатому февраля он всегда делает для нее валентинку своими руками.

Так они и сидели вдвоем в крошечной гостиной и смотрели «Реальный мир». Настолько, насколько Винни мог смотреть на экран прямо. Ему не нужно было думать ни о механических голубых сойках, ни о белках, превращающихся в мокриц. Не нужно думать о голосах во время приступов. Он дома, с матерью, им хорошо вдвоем, и все.

Просто блеск.



– Черт возьми, – пробормотал Берт, когда мотор окончательно смолк. – Простите меня, Лэси. Чертовщина, да и только. Сам не могу поверить. Вы целы?

– Да. – Лэси потерла шею. – Все о\'кей. Думаю, на мне нет ни одного синяка. А вы как?

– Я просто ужасно расстроен, вот и все. Что-то упало на капот, я туда посмотрел. Нельзя было заезжать на разделительную линию. И это как раз после моей обличительной речи против водителей, которые неосторожно ездят в этих местах.

Лэси хихикнула и кивнула:

– Мир любит напомнить о себе.

– Когда мы ведем себя как напыщенные ослы? Так и есть Господи, у меня до сих пор сердце колотится.

Лэси вытянула шею и осмотрела капот, потом край ветрового стекла.

– Теперь я ничего не вижу, – проговорила она.

– Но оно там было. Наверное, с воздушных шариков там, на крестах, сдуло мишуру. Я испугался, что эта штука помешает мне смотреть. Господи, так и случилось, она помешала – тем, что отвлекла.

– Я знаю, я тоже ее видела! Сейчас-то ее, конечно, здесь нет. Не знаю, что это было. На мишуру не похоже. Маленькие блестящие кусочки, вроде как части головоломки. Мне кажется, это что-то оторвалось с высоковольтной вышки. Может, кусок провода… или еще что-нибудь.

Берт попробовал завести машину, но не вышло. Прислушиваясь к ее скрежету и завыванию, он понял, что неисправен давно уже барахливший стартер.

– Вероятно, ничего серьезного, но… Когда я в последний раз пытался починить машину самостоятельно, сломал еще хуже. У вас нет сотового с собой?

– Есть. Вот тут, в сумочке.

Но телефон не работал – урчал, потрескивал, но не соединял.

– Вы только посмотрите! Единственный раз, когда он действительно нужен! Ну что, может, пройдем пешком и разыщем одну из тех желтых будок? – Берт посмотрел на дорогу. – Ну, откуда можно вызвать помощь при аварии.

– Неплохой план.

Они вылезли из машины в дождь, который к этому моменту превратился в полупрозрачный туман. Берт прищурился, пытаясь разглядеть на дороге телефонную будку. Ее не было.

Лэси тихонько присвистнула, и Берт встал с ней рядом, на самый край обрыва к ручью Квибра-Крик. – Смотрите, Берт!

Они оба вперили глаза в темноту ниже уровня дороги, в ту темноту, куда он едва не загнал машину. Они съехали с полотна у поворота, где плотная стена деревьев расступалась, открывая лужайку и спуск к ручью в узком ущелье Квибра-Крик глубиной не менее ста футов.

– Боже мой!

Здесь, видимо, было самое глубокое место каньона. Этот чертов автомобиль успел бы перевернуться раза два-три, пока летел вниз.

Берт посмотрел на Лэси, не испугал ли ее своим вскриком. Но она усмехалась.

– Я тоже так думаю. Тут уж точно проснешься, если задремал.

Большинство женщин обязательно бы рассердились или, во всяком случае, занервничали, оказавшись по его милости на волосок от смерти. Но Лэси просто радовалась, что выжила, что прошла через такой риск.

– Странно, что здесь нет железного ограждения, – заметила она, наклоняясь, чтобы посмотреть в пропасть. – Ага, ограда была, но только она теперь валяется там, внизу.

Берт посмотрел в направлении ее взгляда и сумел разглядеть перекрученную металлическую полосу ограждения, смятую корпусом старого «форда», который уткнулся в кучу булыжников футах в сорока ниже дороги.

– Точно. Я его помню. Этот «форд» там уже несколько месяцев. А бензин наверняка вытекает в ручей. На самом деле его давно следовало бы вытащить и снова установить решетку. Но, Боже мой, мы и сами могли сейчас оказаться рядом!

Лэси повернулась к дороге и посмотрела в сторону Квибры.

– Ну что, пошли? – спросила она самым обыденным тоном. И они застегнули куртки и двинулись пешком в город. Дождь совсем прекратился, тучи вокруг луны расступились и образовали просвет. С деревьев капало. Когда тучи не закрывали луну, она светила достаточно ярко, но когда на нее набегала тень, вокруг Лэси и Берта сгущалась тьма.

Берт обернулся взглянуть на машину и вздохнул.

– Простите меня. Этот чертов грузовик! Мне не следовало отвлекаться.

Лэси мягко на него посмотрела, в улыбке отразился лунный свет.

– Не стоит говорить об этом. Сегодня не так холодно, может получиться очень приятная прогулка. Меня тоже поразила эта штука на ветровом стекле. Пожалуй, и я вела бы себя точно так же.

Берт проворчал про себя:

– Этот такой-растакой грузовик…

– И не говорите! Как тут не выругаться! Это же свидетель.