– Я тоже пойду.

Смешной мальчишка положил руку на рукоять изогнутого кинжала, который он всегда носил за красным кушаком, и доктор едва не расхохотался.

– Ну, если ты настаиваешь... Но ты должен уйти, когда я буду лечить его.

– Почему?

– Потому, – сказал доктор, зная, что подобное обоснование будет хорошо воспринято мальчиком, хотя, скажи он такое английскому милорду, тот бы схватился за пистолет. – Медицина – это магия, и присутствие третьей души в комнате может нарушить целебные чары, и они принесут зло.

Мальчик угрюмо размышлял, потом пробормотал:

– Я согласен.

– Ну, тогда пошли.

Они вошли в дом, прошли переднюю и оказались в комнате без двери. Хотя каменные стены сохраняли прохладу, юноша, лежащий на узкой кровати, был весь мокрый от пота, и его курчавые черные волосы прилипли ко лбу. Как и докладывал Николо, его хозяин беспокойно метался, и хотя его глаза были закрыты, он хмурился и что-то невнятно бормотал.

– Сейчас ты должен нас оставить, – сказал доктор мальчику.

Николо пошел к двери, но остановился, недоверчиво разглядывая диковинную коллекцию предметов – ланцет и чашу, цветные жидкости в маленьких стеклянных колбах, металлический контур с деревянной дощечкой посередине – на столике у постели.

– Еще одно, прежде чем я уйду, – сказал он. – Многие из тех людей, которых вы лечили от этой лихорадки, умерли. В понедельник англичанин Джордж Ватсон проскользнул сквозь ваши пальцы. Падроне, – он указал на человека на кровати, – говорит, что от вашего лечения больше вреда, чем пользы. И поэтому я должен вам сказать – если он тоже станет одной из многих ваших неудач, вы последуете за ним в смерть в тот же день. Вам понятно?

Доктор не знал, смеяться ему или сердиться.

– Оставь нас, Николо.

– Будь осторожен, доктор Романелли, – сказал Николо, повернулся и вышел из комнаты.

Доктор погрузил чашку в миску с водой, которая стояла на столе, и взял несколько щепоток растертых в пыль растений из мешочка на поясе, высыпал в чашку и размешал пальцем. Затем он просунул руку под плечи юноши, поднял его в полусидячее положение и поднес чашку к его губам.

– Пейте, милорд, – мягко сказал он, наклоняя чашку. Больной рефлекторно выпил содержимое и нахмурился, когда доктор Романелли убрал пустую чашку, потом закашлялся и затряс головой, отфыркиваясь, – видимо, питье ему не понравилось.

– Да, оно горькое, не так ли, милорд? Я выпил чашку такого зелья восемь лет назад и все еще помню этот вкус.

Доктор встал, быстро подошел к столу – он торопился, так как теперь время сочтено, – высек искры для маленького трута на блюде, раздул пламя, поднес особую свечу и держал в пламени до тех пор, пока фитиль не оделся короной свечения, потом он установил свечу в подсвечник и стал сосредоточенно на нее смотреть.

Пламя не устремлялось, сужаясь, вверх, как у обычной свечи, а светилось равномерно во всех направлениях, как если бы это была сфера, подобная маленькому желтому солнцу, и иероглифы на свече нервно подергивались, как скаковые лошади перед забегом.

Теперь пора, если только его ка в Лондоне правильно сделает свою часть.

– Ромени? – сказал он в пламя свечи.

А Чехословакия социалистическая где?

– Я готов. Чан с веществом подогрет до нужной температуры, – ответил едва слышный голос.

Где любимец СССР Цеденбал и братская Монголия?

– Хорошо. Надеюсь, что так. Для него все подготовлено?

За какие взятки Горбачёв позорно и жестоко предал Эриха Хоннекера, разве Политбюро не догадывалось о чёрной сделке с Мировым Правительство коммунистического генсека? Ведь до сих пор заместитель Председателя ЦК КПРФ Зюганова, товарищ Купцов, роется в “накладных” миллиардных сумм наших партвзносов, а толком показать их народу робеет. Воспитанный...

– Да. Просьба об аудиенции была принята и утверждена на этой неделе.



– Хорошо. Поддерживай связь на этом канале.

Катастрофа народа

Романелли взял металлический контур, который был прикреплен к куску тяжелого дерева, маленькие металлические палочки и ударил. Зазвучала долгая чистая нота – и через мгновение из пламени пришел ответ.



Ответная нота была выше, поэтому он переместил деревянную бусину на дюйм выше и опять тихонько коснулся металлической палочкой контура. Теперь звуки были похожи, и шар пламени, казалось, исчез, хотя он засветился опять, когда звук растаял в воздухе.

Русские глазастые домики нищих деревень русских, осиротелых от войн раскулачиваний и коллективизации, сегодня вам ещё неспокойнее, ещё беднее и ещё безнадёжнее, чем было вчера: даже старух в тесных горница ваших не видать — упокоились на погостах, седые бабушки и прабабушки наши, а внуки и правнуки их развеяны революционными строителями равенства и братства народов и ограблены прорабами горбачёвских реформ.

– Я верю, у нас получится, – сказал он напряженно. – Еще раз.

Даже то, что перед разрушением СССР взошло, подросло и посулило нам завтрашнею радость — сломано, взорвано, распродано и разворовано. Глянь вокруг Москвы! Удались на сто километров — хлынет наперерез дороги твое немота, полное осквернение человеческой личности и судьбы. Да, по всей России ныне — пустота хуторов, заброшенность полей и огородов, одичание мышей, ежей, кошек и собак... В романе “Биллы и дебилы” я поведал о том

Две ноты – одна в Лондоне, другая в Греции, прозвучали опять, теперь почти в унисон; пламя стало тусклым, отливая взбаламученной мутной серостью, и пока контур все еще звенел, Романелли осторожно коснулся шарика и передвинул на толщину волоса дальше. Теперь ноты звучали в унисон, и там, где раньше было пламя, теперь была дыра в воздухе, в которую он мог видеть маленький участок земляного пола. Когда двойной звон стих, странный сверкающий шар пламени вновь появился.

– Так держать! – взволнованно сказал Романелли. – Я могу отчетливо видеть. Ударь опять, когда я скажу тебе, и я его перешлю.

Люди скапливаются возле полустанков и гаражей, рынков и пивных прилавков, звеня копеечными рублёвками, а те, кому удалось удержаться у станка, у мартеновской печи, на лесопилке, на тракторной борозде или на шахте, — счастливцы: пусть иногда и годами не выдают нормально им плату за труд, пусть, зато есть уверенность — когда-нибудь выдадут.

Он взял ланцет и блюдо и повернулся к лежащему на кровати – тот был без сознания. Романелли поднял обмякшую руку, сделал надрез на пальце и поймал быстрые капли крови на блюдо. Когда он получил пару ложек крови, он выпустил руку и обернулся к свече.

Деревня Мельчевка. Рядом — канал им. Москвы. Тихо. Солнце высокое. Небо чистое. Трава на берегу зелёная, буйная, как в тропиках, и ни единого человека, ни единого ока, голоса, улыбки, тихо, тихо. Мёртвый yroj И рядом — громадное здание: корпус, фабрика, сортировавшая торфы для удобрения полей, для отапливания изб. Но корпус — как разбомблённый иракский нефтезавод, как развороченная ненавистью ко Христу и русскому православному народу Церковь, Храм, задержаться возле — страшно и безвозвратно: никогда уже не забыть ужаса!..

– Сейчас! – сказал он и ударил по контуру палочкой. И еще раз был получен ответ, и когда пламя свечи опять стало дырой, он опустил палочку, обмакнул свои пальцы в блюдо с кровью и, взмахнув руками, отправил брызги крови через дыру.

Магазин — килограмм сахара 23 рубля. На четыре рубля дороже столичного. У дверей — старуха, седее зимы январской, мать русская, брошенная детьми, внуками, правнуками и государством, мать, вековая вдова России, дрожащими ладонями чёрными клубнику предложить собралась: - Купи, уважь, милый, работаю на неё, а купить её некому, купи!

— Бабушка моя серебристая, да я вон в той деревушке у такой же, как Вы, серебристой бабушки банку трёхлитровую взял!

– Прибыл? – спросил он, и его пальцы приготовились к следующей попытке.

— Ну, милый, ишшо возьми, за свет платить нечем, грозят выселить, купи!

– Да, – ответил голос с другой стороны, пока нота не отзвучала и не вспыхнуло яркое пламя, – четыре капли, прямо в чан.

Да, кто же сюда приедет играть свадьбы и детей рожать, кто? И откуда нагрянут сюда женихи и невесты? Но куда девали девчонок и парней?.. Академик Арбатов, может быть, или академик Заславская, может, быть, сам иудоздравствующий Горбачёв или Ельцин с Гайдаром “неперспективные” русские хутора и деревни поднимут? Но только ли перестроечная кровавая банда уничтожает их? На Урале, в Башкирии, в моём Зилаирском районе с 1917 года по 1987 год поуничтожено десятки и десятки хуторов и деревень, а горбачвско-яковлевско-ельцинские новаторы лихо продолжили учёную линию Заславских и Арбатовых, кириенок и чубайсов: доконали крестьян!

– Превосходно. Я позволю ему умереть, как только услышу, что у вас все получилось.

Госпожа Юлия Аренкова обвиняет меня в фашизме, а перед этим — в национализме, шовинизме, расизме и антисоветчине. Обвиняет, прочитав мою статью “Вакханалия содомистов”, опубликованную в газете “Патриот”. Ну и что? В прошлом году я с женою ногами, босыми ногами, босыми, щупали, шевелили, шуршали над могильными бугорочками — обнаружить их, бугорочки пытались, но исчезли они, бугорочки могилок дедов и бабушек наших, нет их: там — заросли и онемелая дикота, почти как на канале им. Москвы!..

Романелли наклонился и задул свечу.

Надо, действительно, воспитаться ослеплённым антисоветчиком, чтобы не попытаться разобраться в трагедии родного и благородного русского народа, захлебываясь чесночной верностью марксизму и ленинизму: глупость и предательство без лжи и самомнения — мгновенно уязвимы. Вот и Юлия Аренкова прикрывает сионистскую ложь именами Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина, упрекая меня безграмотностью и неуважением к коммунизму.

Он сел и стал задумчиво смотреть на спящего. Найти этого молодого человека – действительно удача. Он именно то, что нужно для их целей: пэр Британского королевства и – возможно, из-за своей хромоты – застенчивый и замкнутый, почти не имеющий друзей. И во время учебы в Харроу он очень кстати опубликовал сатиру, которая вызвала раздражение некоторых влиятельных лиц, в том числе и его благодетеля лорда Карлайла. Теперь все охотно поверят, что он и в самом деле мог пойти на такое преступление, которое его заставят совершить Романелли вместе со своим британским ка.

А за какие заслуги я обязан пребывать на коленях перед Марксом и Энгельсом? Спасибо им, что призывая истреблять славян, особенно нас, людей русских, позже они подобрели и заметили прозорливо толк революционный в нас и в России. Как бы мы без них просуществовали, а? Чисто жидовская настырность — поучать чужой народ и рекомендовать человечеству личные конструкции и схемы для процветания на планете.

– Доктор Ромени и я – мы выдвинем тебя из неизвестности, – сказал Романелли тихо. – Мы сделаем твое имя знаменитым, лорд Байрон.

Карл Маркс сидит в бетонном корыте в Москве перед Большим театром, сидит давно, за какие таланты — гадаю: неужели у Карла голос нежнее, чем у Лемешева, или басовитее, чем у Шаляпина?

* * *

Юлия Аренкова не назвала ни одного русского поэта, а я ведь многих в статье цитировал. Даже Есенина брезгливо не заметила, лишь строки Иосифа Бродского о сперме её задели за живое: коммунистка пламенная!.. Пусть прогуливается вокруг бетонной чешуистой бородищи Карла и наизусть, присомкнув ресницы, шепчет лирические заповеди из “Капитала”, а я и Фридриха Энгельса не перепутаю не только с Александром Блоком, но даже и с Маргаритой Алигер:

Клоун Хорребин и доктор Ромени пристально смотрели на ванну размером с гроб с тускло клубящимся магическим раствором, в котором темнели, затвердевая, капли крови где-то на среднем уровне и где сейчас начала разрастаться система прекрасных красных тканей, связываясь друг с другом.



– Через двенадцать часов это уже будет узнаваемый человек, – тихо сказал Ромени, он стоял так спокойно, что даже совсем не подпрыгивал на пружинных подошвах, – а через двадцать четыре часа он уже сможет говорить с нами.

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Хорребин переступил на ходулях.

Болтали цинично и пьяно,

– Подлинный британский лорд, – сказал он задумчиво. – Крысиный Замок уже удостаивали посещением выдающиеся личности, но молодой лорд Байрон здесь будет первый, – даже под слоем грима Ромени заметил усмешку, – пэр королевства.

А утром их рвало...

 Потом запершись,

Доктор Ромени улыбнулся:

– Я ввел вас в высшие сферы.

Несколько мгновений длилось молчание.

Работали тупо и рьяно.

– Ты уверен, что мы и впрямь должны осуществить этот бессонный проект, то есть не спать вообще завтра ночью? – жалобно захныкал клоун. – Я всегда сплю по десять часов в гамаке, или у меня будут ужасные боли в спине, а с тех пор как мой проклятый папаша, – он указал на высушенную голову Теобальдо в нише окна над ними, молча наблюдавшую за всем происходящим, – сбросил меня на землю, боли стали вдвое сильнее.

– Мы будем дежурить посменно, четыре часа сна каждые восемь часов, – напомнил ему Ромени, – вполне достаточно, чтобы ты не сдох. Вот его жаль, – добавил, кивая на ванну с раствором, – он будет все время бодрствовать и будет все время кричать.



Хорребин вздохнул:

– Послезавтра все это кончится, и мы наконец сможем отдохнуть.

Но у Александра Блока пьют водку поэты, а кровь нашего народа и кров золотокупольных церквей и храмов православных пили, расстреливая на паперти священников и кротких паломников, соратники Ильича

– Возможно, ближе к вечеру. Мы будем упорно работать над ним по очереди всю завтрашнюю ночь и весь день после. К вечеру у него не останется собственной воли, потом мы позволим ему денька два побыть на виду, потом дадим ему инструкции и этот миниатюрный пистолет и отпустим его. Затем мои цыгане и ваши нищие выйдут на работу, и примерно через час мой человек в Государственном Казначействе объявит, что пятая часть всех золотых соверенов в стране – фальшивые, мои капитаны совершат набег на Английский Банк. И затем, когда наш мальчик Байрон проделает свой трюк, страна фактически будет поставлена на колени. Если Наполеон не будет в Лондоне к Рождеству, я буду очень удивлен. – И он удовлетворенно улыбнулся.

Троцкий, выкинутый Сталиным из СССР,

Хорребин потоптался на своих ходулях.

– Ты... действительно уверен, что это будет улучшение? Я не против устроить хорошенькую встряску, но разумно ли уничтожать до конца эту страну?

Зиновьев, упокоенный Иосифом Виссарионовичем,

– Французами легче управлять, – сказал Ромени. – Я знаю, я имел с ними дело в Каире.

– А-а... – Хорребин затопал к дверям, но остановился и заглянул в ванну, где красные нити уже образовали некое подобие скелета. – О Боже, это отвратительно, – заметил он, укоризненно покачал головой в клоунском колпаке и удалился из комнаты.

Ярославский, одёрнутый товарищем Сталиным Губельман,

Доктор Ромени тоже уставился на то, что происходило в этом колдовском тигле.

– О-о, – сказал он спокойно, – есть вещи куда хуже, Хорребин. Скажешь мне через месяц – так это или нет, удалось ли тебе найти вещи и похуже.

Свердлов, странно завершивший миссию оракула,

* * *

Утром во вторник, двадцать пятого сентября, Дойль стоял у прилавка табачного магазина Вэзарда, пытаясь выбрать приемлемый табак, и пока он так стоял в задумчивости, он понял, что невольно прислушивается к разговору рядом.

Каменев, упокоенный Иосифом Виссарионовичем,

– Да, конечно, он настоящий лорд, – сказал лавочник средних лет. – Он напился как свинья, ведь так?

Его собеседник засмеялся, потом вдумчиво сказал:

Загорский, якобы подорвавшийся на бомбе,

– Я не знаю. Скорее он выглядел больным... или чокнутым, да, пожалуй что так.

– Он элегантно одет.

Менжинский, досрочно опочивший,

– Да, но он скорее похож на актера в костюме лорда в мюзик-холле. – Он покачал головой. – Если бы не все эти золотые соверены, которые он разбрасывает... но, пожалуй, он это делает, чтобы вызвать интерес к этому чертову спектаклю... Так ты говоришь, что слышал об этом лорде... как его зовут? Бриан?

Ягода, упокоенный Иосифом Виссарионовичем,

– Байрон. Он написал небольшую книжку, где высмеял всех современных поэтов, даже Литтла, к которому я сам неравнодушен. Этот Байрон – один из университетских умников.

Дзержинский и прочие, еврейские и русские, палачи!

– Да сопляки они все, надутые маленькие ублюдки.

– Вот-вот, я и говорю, все они такие! Ты видел его усы?

Разве перечислить их, когда в каждой губернии России, в любом её краю изверги десятками и сотнями ставили к стенке даже поэтов: фашизм в 1917 году, еврейский фашизм, не знал усталости — казнил двадцать четыре часа в сутки русских обескураженных и безвинных людей.

Дойль, весьма озадаченный всем этим, решил уточнить:

– Прошу прощения, но, если я правильно понял, вы говорите, что видели лорда Байрона? И это было недавно?

Спроста ли гениальный вождь и учитель трудящихся мира и всего прогрессивного человечества Ленин хапнул правительство — в собственные руки, армию — Троцкому, Бронштейну, ЧК — Дзержинскому, ВЦИК — Якову, Яше Свердлову, неукротимому клопу на сердце русском?

– О, да! Видели. Мы и половина делового района. Он в таверне «Насест и курица» на Ломбард-стрит, совершенно пьяный – или сумасшедший, – подумав, предположил он. – Этот лорд сидит там и ставит всем выпивку.

– Может, у меня найдется время пойти и воспользоваться гостеприимством, – сказал Дойль, улыбнувшись. – У кого есть часы?

В моём понимании того времени палачи разместились эдак:

Один из говоривших выудил из жилетного кармана золотую «луковицу» и глянул:

– Половина одиннадцатого.

Троцкий — один,

Дойль поблагодарил за любезность и поспешил из магазина. Еще полтора часа до того, как я встречусь с Беннером, подумал он. Времени достаточно, чтобы проверить этого самозваного Байрона и попробовать догадаться, кому понадобилось проделывать такие дешевые трюки. Впрочем, Байрон не такой уж плохой прототип для третьесортного имитатора – ведь реальный Байрон все еще почти неизвестен в 1810 году – он опубликует «Паломничество Чайльд-Гарольда» только через два года, и это сделает его знаменитым. Потому-то никто из посторонних и не знает, что как раз сейчас Байрон путешествует по Греции и Турции. Но совершенно непонятно, чего ради разбрасывать золотые соверены, чтобы сыграть роль Байрона?

Он шел к югу по направлению к Ломбард-стрит и вскоре без труда обнаружил «Насест и курицу» – перед таверной собралась такая толпа людей, что они перегородили улицу. Дойль подбежал к толпе и попытался заглянуть поверх голов.

Свердлов — один,

– Эй, парень, не напирай так, – проворчал человек рядом с ним, – ты получишь свое в порядке общей очереди, как и всякий другой.

Дзержинский — один,

Дойль извинился, бочком протиснулся к окну и заглянул внутрь.

В таверне было полно народу, и если Дойль что и увидел, так только толпу пьющих да торопливо снующих официантов, доливающих по новой в опустевшие кружки, но в какой-то момент через случайно образовавшийся просвет в толпе он заметил темноволосого курчавого молодого человека, который, прихрамывая, подошел к бару и, приветливо улыбаясь, бросил горсть монет на полированную стойку. Последовали одобрительные возгласы, столь громкие, что Дойль без труда слышал их сквозь стекло, и молодой человек скрылся из вида за лесом машущих рук.

А Ленина — два!..

Дойль протолкнулся через толпу на улицу и прислонился к фонарному столбу.

Первый — трибунный, краснофлаговый, пролетарский, матросский, солдатский, крестьянский, наш, наш:

Хотя на поверхности его мозг был спокоен, он мог ощутить какое-то холодное давление, распространявшееся где-то глубоко внутри, и он знал, что, когда это нечто, как подводная лодка, всплывет на поверхность из подсознания, оно будет распознано как паника, – поэтому он постарался проговорить это сейчас. Байрон в Турции или где-то в Греции, говорил Дойль самому себе, надеясь, что это звучит убедительно. И конечно, это всего лишь случайное совпадение, что этот парень так чертовски похож на все его портреты. Одно из двух – или этот самозванец по чистой случайности тоже хромой, или он так тщательно изучил модель, что добавил эту деталь... хотя почти никто в 1810-м и не знал, что следует обратить на это внимание. Ладно, пусть так... Но как объяснить усы? Байрон отрастил усы, пока был за границей, – их можно увидеть на портрете Филипса, – но даже если подражатель мог каким-то образом это знать, он все равно вряд ли бы использовал эту деталь. Ведь если здесь кто и видел Байрона, то видел его, разумеется, без всяких усов. И если усы – это только оплошность, то, чего имитатор не знал точно в облике Байрона, каким его видели в последний раз в Англии, – тогда почему такая точная деталь с хромотой? Паника, или что бы там ни было, все нарастала... Что, если это все-таки Байрон? И он вовсе не в Греции, как утверждает история? Да что же здесь такое творится, черт побери! Эшблес должен быть здесь – а его нет, Байрон должен быть в другом месте – а он здесь! А что, если Дерроу забросил нас в какой-то альтернативный 1810 год, из которого история будет развиваться по-другому?



У него закружилась голова, и он был рад поддержке фонарного столба, но он знал, что должен войти сейчас в таверну и выяснить, кто этот юноша на самом деле – настоящий Байрон или нет. Он с усилием оттолкнулся от фонарного столба и сделал пару шагов, и тут он вдруг осознал, что растущий в нем страх слишком глубинный и слишком сильный, чтобы его могло вызвать нечто столь абстрактное, как вопрос о том, в каком временном потоке он находится. Что-то происходило с ним самим, что-то такое, чего мозг не мог осознать, но это неопределимое что-то взбаламучивало его подсознание, как взрыв на дне глубокого колодца.

Толпа и здание перед ним внезапно потеряли всю глубину, почти все краски и четкость, так что казалось, он смотрит на импрессионистское полотно, где есть только оттенки желтого и коричневого. И вдруг будто кто-то разом выключил звук и свет, и, ничем не поддерживаемый, Дойль провалился в темноту; наверное, так проваливаются в люк виселицы – это было то самое мгновение, когда думаешь, что умираешь.

И не о громкой славе пятилетий,

* * *

Иногда подпрыгивая, но чаще передвигаясь ползком на одной ноге и руках, как таракан, потому что у его левой ноги появилось новое скрипучее соединение, Дойль торопливо удирал, борясь с тошнотой и задыхаясь, по мокрому от дождя асфальту, даже не видя, как наезжающие машины тыкаются носом в асфальт, когда их тормоза отжаты до упора, а шины визжат.

И не о счастье, и не о труде,

Он видел скрюченное тело на гравиевой обочине, и хотя он мучительно полз к ней, чтобы посмотреть, жива ли она, он уже знал, что – нет, потому что он уже прошел через все это. Единожды – в реальной жизни и несколько раз – в снах. И хотя его мозг был раскален от волнения и страха, он уже знал, что найдет.

Но на этот раз случилось иначе – вместо того что он помнил, вместо месива из крови и костей и ярких осколков шлема, разбросанных по асфальту, голова у той, что лежала на обочине, была цела и держалась на плечах. Он подполз ближе и заглянул в лицо, и это не было лицо Бекки – это было лицо нищего мальчишки Джеки.

Как самому любимому на свете,

Он очень удивился, а потом увидел – почему-то совсем не удивившись, – что он не на обочине, а в узкой комнате с грязными шторами, хлопающими в пустом окне. Окно все время меняло очертания – иногда оно было круглым, оно то увеличивалось, то сжималось подобно некоему архитектурному сфинктеру, от размера глазка на двери до размера розетки в Шартрском соборе, а иногда оно так искривлялось, что вполне могло быть названо прямоугольным. Пол тоже капризничал – он то выгибался вверх, едва не задевая потолок, то вдруг прогибался, как расшалившийся трамплин. Очень забавная комната.

Ему скажу я о своей беде.

Он чувствовал онемение во рту, и хотя дантист, на котором было аж две хирургические маски (так что его блестящие глаза – это было все, что Дойль мог видеть), просил его не прикасаться ко рту, Дойль тайком, с огромным усилием поднес к губам руку в меховых перчатках и ужаснулся, увидев, что золотистый мех потускнел от крови. Какой-то дантист, подумал Дойль и с трудом вытащил себя из этого видения обратно в маленькую комнату... Но что это? Он все еще в меховых перчатках, и кровь все так же сильно сочится изо рта. Когда он согнулся, борясь со следующим желудочным спазмом, кровь брызнула на тарелку, и нож, и вилку, которые кто-то оставил на полу.

Его рассердило, что кто-то, кто бы это ни был, оставил на полу свою еду, но потом он вспомнил, что это остатки его собственного обеда. Может, это и вызвало онемение и кровотечение? Может, там были осколки стекла? Он поднял вилку и подцепил кусочек оставшейся на тарелке еды, опасливо высматривая, нет ли там чего-нибудь блестящего. Через некоторое время он пришел к выводу, что никакого стекла там нет.



Но в таком случае, что это было? Это пахло, как кэрри, но похоже было на нечто вроде холодного тушеного мяса из листьев и чего-то, что выглядело, как киви, но мельче, тверже и более пушистое... Его мозг зацепился за это слово... пушистое, пушистой бывает шерсть, да, да – шерсть! Что-то с этим связано очень важное, только вот что? Некоторое время он не мог отвлечься ни на что другое, но вот наступил момент холодной ясности, и он распознал необычный фрукт. Он видел такие раньше – на Гавайях, в Садах Нууану, на высоком дереве с научным названием, которое он еще помнил: Strychnos Nux Vomica – богатейший источник природного стрихнина.

Я, Валентин Сорокин, двадцатилетний, шёл к нему в Челябинске на площадь разговаривать и советоваться — как жить по справедливости нам и по закону Отечества, великого и непобедимого СССР!..

Он ел стрихнин.

Вода пахла ужасно – дохлой рыбой и гнилыми водорослями, но на набережной было оживленно, там гуляли веселые люди в купальных костюмах, и Дойль обрадовался, что нет очереди в ларек «Ио-Хо-Снэк». Он доковылял к узкому окошку и постучал четвертаком по деревянной стойке, чтобы привлечь внимание. Человек за стойкой обернулся, и Дойль с удивлением узнал Уильяма Кокрана Дерроу в фартуке и белом бумажном колпаке. Вот он наконец и разорился, с грустью подумал Дойль, и теперь держит паршивый ларек с замороженными бананами.

– Дайте мне... – начал Дойль.

Но почему, за какие преступления, Храм Христа взорвали под купальный бассейн? И почему напротив зияющего мыльного болота воздвигли памятник Фридриху Энгельсу? И почему Ильич решил за миллионы и миллионы православных честных трудяг заменить сияющий лик Богородицы и Иисуса Христа не очень чёсанной бородою Маркса и сантехниковой спецовкой Энгельса: ведь Энгельс на постаменте — жэковский слесарь.

– Сегодня мы можем только предложить коктейль с активированным углем, – прервал Дерроу. Он вскинул голову. – Я говорю это тебе, Дойль.

– Ах, да. Тогда я возьму один.

– Тебе придется сделать его самому. У меня есть лодка – через десять минут мы пойдем ко дну.

Ленин — высокопослушный руль в прочных и беспощадных руках Мирового Капитала, стремящегося к неограниченной власти над народами, государствами и пространствами, но за лозунгами о свободе и счастье, а наяву револьверами и пулемётами, визжа: “Становись к стенке!”.. Ещё и ещё спрашиваю — кому же мешали поэты:

Дерроу высунулся в окошко, схватил Дойля за шиворот и протащил его внутрь, пока плечи не застряли.

Внутри не было света и кружились тучи золы, и Дойль стал давиться от кашля. Ему удалось протиснуться через окошко, он упал на пол и увидел, что врезался головой в маленький комнатный камин. О Боже, подумал он, я галлюцинировал там и продолжаю здесь. Стрихнин вызывает бред? Или я умудрился заглотить сразу два яда?

Велемир Хлебников,

А все-таки Дерроу прав, думал он. То, что мне надо – это уголь, изрядная доза и немедленно. Помнится, я читал о парне, который принял в десять раз больше смертельной дозы стрихнина, а потом съел растолченного угля и вообще не почувствовал никаких признаков нездоровья. Как его звали? Тоуэри, вот как. Итак, где бы мне достать эту штуку? Ага, надо позвать слугу. Пусть принесет пятнадцать сотен пачек сигарет с фильтром из активированного угля. Этого, наверно, хватит.

Василий Каменский,

Подожди минутку, подумал он. А ведь я сейчас смотрю как раз на то, что мне и нужно. Ну, все эти сгоревшие куски дерева в камине у меня под носом. Может быть, он и не активированный, но у него наверняка имеется биллион микроскопических пор, лучшее, чем можно тебя абсорбировать, мой дорогой стрихнин.

Через мгновение он нашел чашу и маленькую круглоголовую статуэтку какого-то псоголового египетского бога, или чего-то в этом роде, и использовал их как ступку и пестик, чтобы растолочь черные хрустящие куски сожженного дерева. Пока он этим занимался, он заметил, что кисти рук и предплечья покрыты блестящей шелковистой шерстью, и решил счесть это галлюцинацией.

Александр Блок,

Другое объяснение явления спокойно ожидало рассмотрения в дальнем углу сознания.

Все это время кровь продолжала сочиться изо рта, и красные капли падали на холмик черного порошка, но на это не стоило обращать внимание, сейчас есть более важные проблемы. Какого черта, вдруг удивился он, растирая крупицы черного вещества лохматыми пальцами, – я что, и впрямь намерен это сожрать?

Сергей Есенин?

Он начал с заглатывания всех кусочков угля, которые были примерно размером с таблетку. Потом, используя воду из таза в углу, он начал скатывать маленькие шарики из черного порошка и понаделал их несколько дюжин.

Смешанное с малым количеством воды, вещество очень напоминало пластилин, и через некоторое время он прекратил есть черные комочки и начал их скатывать вместе и лепить маленького человечка. Собственное умение его несколько удивило, и он принял решение достать глину для лепки при первой же возможности и начать жизнь заново – как скульптор. Ведь только несколько мгновений назад он скатывал столбики конечностей, чтобы прикрепить их к туловищу, а теперь вдруг заметил, что выпуклости бедра и бицепса и угловатость колена и локтя выполнены с безошибочным мастерством. Несколькими нажатиями ногтя он наметил лицо, и каким-то образом это лицо оказалось похоже на микеланджеловского Адама на потолке Сикстинской капеллы. Он должен сохранить эту маленькую статуэтку – когда-нибудь она будет почтительно выставлена в Лувре или еще где-нибудь, а на табличке будет надпись: «Первая работа Дойля».

Кем и по какой политпричине они убраны тайно и жестоко? и наивная ли Юлия Аренкова, если она не понимает, что оярлыченные “фашистскими званиями” поэты— ни у одного из них до сих пор не нашлось не только строк: а даже слова, близкого фашисту — святые в своём призвании и служении русскому искусству?

Но как он мог подумать, что лицо похоже на Адама? Это было лицо старого, ужасно старого человека. И конечности были скрючены, и вообще это какая-то усохшая пародия на человека, совсем как сухие червяки, которых находят на тротуаре в солнечный день после дождя. Ужасающе! Он чуть было не разломал это, когда открыл эти глаза и приделал этому созданию широкую улыбку.

Второй Ленин у меня — революционная тройка, расстрелявшая

– А, Дойль! – прокаркало оно свистящим шепотом. – Нам с тобой есть много что обсудить!

Дойль закричал и стал карабкаться по полу, отползая подальше от ликующего уродца. Ползти было трудно, потому что пол опять начал выделывать фортели – подниматься и опускаться. Он услышал странные звуки, словно где-то вдалеке очень медленно бьют в барабан, и на стенах, тоже очень медленно, начали образовываться гигантские капли кислоты, и кирпичная поверхность стен растянулась и струйками потекла вниз, и он слишком поздно понял, что дом внутри – это живой организм и уже почти переварил его.

Гумилёва, классического поэта, петроградца,

* * *

Он очнулся на полу, совершенно измотанный и подавленный, и равнодушно уставился на капли крови перед глазами. Язык ныл, как расколотый зуб, но он знал, что с этим можно и подождать. Он знал, что его отравили и он бредил, и очевидно, теперь он должен радоваться, что все это уже позади.

Зарубина, классического прозаика, сибиряка,

Лицо сильно чесалось, и он поднес руку к лицу, чтобы почесаться, – и замер. С галлюцинациями покончено, но руки почему-то все еще покрыты золотистым мехом. И тут объяснение происходящего всплыло из таинственных глубин мозга, где все время таилось, и он знал, что это правда. Это несколько усилило его депрессию, потому что означало, что надо собраться с силами и встать, и начать что-то делать. Только чтобы формально подтвердить то, что он и так уже знал, он ощупал лицо. Да, как он и подозревал, лицо его тоже было покрыто пушистым мехом. Только этого и не хватало, подумал он кисло.

Очевидно, он сейчас в последнем из тел, брошенных Джо – Песьей Мордой, а сам Джо Бог знает где в собственном теле Дойля.

Васильева, классического поэта, сибиряка,

А интересно, в чьем теле я сейчас? Как это в чьем, Стирфорта Беннера, конечно. Беннер упоминал, что он завтракал со стариной Джо неделю назад, и Джо, должно быть, скормил ему какую-то смесь из алхимических трав, то, что развинчивает шарниры человечьей души, и в субботу совершил переход.

Итак, подытожил Дойль, это был Джо – Песья Морда в захваченном теле Беннера – тот, кого я встретил в субботу у «Джонатана». Неудивительно, что он... был сам на себя не похож. И конечно, именно поэтому он так беспокоился, чтобы заставить меня что-нибудь съесть или выпить. А как иначе он смог бы впихнуть в меня дозу этого своего средства для перехода души? И когда я ничего не захотел, он услал меня искать несомненно вымышленного человека и таким образом получил возможность взять чашку чая, кинуть туда свои мерзкие листья и вынудить меня выпить это пойло.

Карпова, талантливейшего прозаика, сибиряка,

Несмотря на измотанность и апатию, Дойль содрогнулся, когда до него дошло, что рыжая обезьяна, которую застрелили на его глазах в тот день, – это и был сам Беннер, бедный сукин сын, мимоходом втиснутый в покинутое тело Джо – Песьей Морды.

Поэтому теперь, думал Дойль, он взял мое тело и волен идти повидаться с Дерроу и заключить сделку, не вмешивая во все это Беннера или меня.

Наседкина, защитника Революции, поэта, уральца,

Дойль приподнялся, позволив себе вслух застонать. Его рот, нос и горло сильно болели, во рту ощущался вкус ржавчины от высохшей крови, и он понял с унылым изумлением, что славный старина Джо Обезьяний Человек изжевал свой собственный язык как раз перед тем, как освободить тело, чтобы быть уверенным, что новый постоялец не сможет за то короткое время, пока яд не доконает его, сказать что-либо, что весьма всех удивит.

Корнилова, классического поэта, волгаря,

Он встал – с легким головокружением от своего нового роста – и огляделся по сторонам. Он не удивился, обнаружив ножницы, щетку, бритву и брусок серого мыла на полке у кровати: Джо – Песья Морда, вероятно, покупал новую бритву каждую неделю. Нашел он и зеркало и с замиранием сердца посмотрелся в него.

О мой Бог, подумал, одновременно трепеща и ужасаясь, я выгляжу, как волкодлак или как тот парень во французском мультике «Красавица и Чудовище»... или нет, скорее как... да, да! – я понял, как Трусливый Лев из страны Оз.

Мандельштама, поэта вузов, москвича, певца Революции

Густая золотистая шерсть волнами спадала с подбородка и струилась по щекам, чтобы стать гротескными бачками, и змеилась вверх по носу, чтобы соединиться с ниспадающим каскадом пышной золотистой шерсти, которая начиналась от гребня бровей и переходила в буйную гриву, свисающую на его могучие плечи. Шерсть росла даже на шее и под челюстью.

Ладно, подумал он, поднимая ножницы и отхватывая прядь волос на лбу, нет смысла откладывать это дело. Чик... Ну вот, на одну прядь меньше. Надеюсь, я еще не забыл, как пользоваться опасной бритвой.

Князева, Господи, да назвать ли всех казнённых?!

Через час он уже постриг и побрил нос, щеки и лоб, внимательно следя, как бы не сбрить ненароком брови, и решил, до того как приступить к мудреной задаче бритья собственных рук, посмотреть, как он выглядит. Он прислонил зеркало к стене под другим углом, отступил назад и с вызовом глянул на то, что получилось.

Он внезапно почувствовал пустоту в груди, и участившиеся удары сердца в этой пустоте бухали, как тяжелые удары в барабан. После первоначального потрясения он начал наконец разбираться, что же, собственно, произошло, и ему стало смешно при мысли, как мастерски все проделано. «Конечно же, я действительно приходил в кофейню “Джамайка” во вторник в одиннадцать, – изумился он, – и фактически я все-таки там написал – или по крайней мере скопировал по памяти – “Двенадцать Часов Тьмы”. И я таки останавливался в Хоспитабл-сквайрс на Пэнкрас-лейн. И это тело действительно застрелило одну из танцующих обезьян у “Джонатана” в субботу. И это вовсе не похищение и не альтернативный 1810 год».

И неужели Вера Инбер нам дороже Ивана Бунина, а Михаил Швыдкой нам ближе Александра Куприна? И чей же тут фашизм: русский или еврейский?..

Потому что Дойль узнал лицо в зеркале. Оно было Беннера, конечно, но с буйной гривой волос и бородой ветхозаветного пророка, с новыми линиями измученности на щеках и на лбу, и каким-то странным, новым выражением глаз, это было также, вне всякого сомнения, лицо Вильяма Эшблеса.

КНИГА ВТОРАЯ

Второй Ленин — в бурьянах погребённые мои нищие деды и прадеды, их уничтоженные хутора и деревни. Второй Ленин — могилы, могилы, могилы, обелиски, обелиски, обелиски — от Дальнего Востока и до, через Корею и Конго, Соловки и Берлин, аж до Кабула!

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТЬМЫ

Вперёд!

Вперёд!

Рабочий народ!

Но куда подевали рабочий народ: отравили в борьбе с алкоголизмом — водкой-рыковкой, или — водкой-андроповкой, или — излечат водкой-путинкой народ русский? Карл Маркс и Ленин не при чём за растерзанных крестьян, но Сталину от Ильича досталась страна-огрызок, и ему, собирая СССР, потребовалось миллионы уложить под обелиски. Ленин прав: религия — хуже афганской марихуаны, марксизм я имею в виду, опиум.

СССР — бескрайняя страна, а крестьянину — подконтрольный огородик налоги на курицу, петуха, овцу, барана, бычка и коровку. Рабочему — три, пять соток на пнях и кочках, да — многогодовая очередь на каждый жилой метр в городах, хотя и за это спасибо, поскольку теперь — дуля от приватизации и грандиозного строительства цивилизованной России!..

На тяжких северных — мы все северяне — посевных полях, на подмосковных, на уральских, на сибирских, рязанских, калужских, саратовских, смоленских — сверкают цинком башни вилл и дворцов, вознесённых за наши уворованные рубли олигархами, бандитами и христопродавцами России, бессмертными чикатилами, япончиками, на удивление приспособленцами от комсомола и от КПСС, торгашами и грабителями, холуями и бандитами, выпестованными самой правильной наукой марксизма и ленинизма.

Что за предательская отрава? Почему революционный дух в ленинских кадровых массах обернулся духом измены и негодяйства, почему? Какая тут болезнь? Я смотрел на бегущих из ЦК КПСС инструкторов, завов и разных членов, семенящих, озирающихся на кабинеты секретарей и политбюровцев, смотрел — и плакал. Я до сих пор утираю слёзы перед знаменем красным СССР. Но я ведь — простой рабочий, мартеновец, но ведь они, инструкторы и вожди, учили меня не предавать, а сражаться?

Виноват ли я за Ленина?

Виноват ли я за Сталина?

Виноват ли я за лысую дурь Хрущёва?

Виноват ли я за тазиковый звон медалей Брежнева?

Виноват ли я за русофобию Андропова?

Виноват ли я за истощённую грудь Черненко?

Виноват ли я за предательскую эпидемию Горбачёва?

Виноват ли я за кровавое обжорство Ельцина?

Виноват я. И народ виноват. И поэты виноваты. Не виновата одна Юлия Аренкова: у неё есть интернационализм и обиженные ставропольцами армяне, которым южане не отдают собственные огороды и пашни с избами. А, спрошу я, Аренкову: зачем лбами сталкиваете армян и русских? У армян и у русских — за спиною родные государства и правительства, лучше подарите уйгурам свою подмосковную дачу, если имеете, а нет — подарите в Москве квартиру, вы же не сионистка, не намереваетесь убежать в Израиль, как, например, прозаик, Лауреат премии Ленинского комсомола Анатолий Алексин, или — часто живущий в Израиле Лауреат премии Ленинского комсомола Дементьев Андрей? Сии дворяне заменили нам наследственных дворян.

Не все евреи — жиды. И не все русские — не жиды. Не торопитесь на истинно русского поэта вешать бирку антисемита и фашиста, еще не раз пригодятся глубоко русские душе и сердцу еврея. Не спешите. И объявлять Пушкина семитом не торопитесь. Пушкинский род несколько раз “переехал” через ганнибалов род, но и не в том суть: Шарон — семит и Насер — семит Сталин — семит и Шеварднадзе — семит, разве между ними нет разницы?!..

Монгольский вождь Цеденбал женился на русской Анастасии, а русский ордынец Ельцин — на библейской Наине: Юлия, не напяливайте на себя одежды Авдотьи-рязаночки, марксистско-сионисткая закваска омрачит затею и опорочит. Лучше пособите мне решить:

Куда Политбюро дело Грузию?

Куда Политбюро дело Прибалтику?

Куда Политбюро дело Украину?

Куда Политбюро дело Белоруссию, Молдавию?

Куда Политбюро дело республики Средней Азии?

Почему остатки жалкие от ЦК КПСС, КПРФ, вдруг заявила о готовности бороться за русский народ? Кто мешал КПСС и КПРФ озаботиться бесправием русских десять и сорок лет назад, кто? Некоторые кремлёвские уроды и сейчас обзывают русский народ великодержавным шовинистом, народ, полоуробленный вождями и мародёрами, народ, потерявший за семьдесят лет царствования марксистско-ленинских идолов землю и волю, народ, над судьбой которого не задумывается и не горюет только лишь плут и мерзавец, грабитель и палач. Не все семиты — убийцы. И не все убийцы — семиты.

Не надо меня запугивать выпрыгом или вышвыриванием из окна. Палачи маршала Ахромеева повесили напротив кабинета Горбачёва. И мы не забыли.



Ярлычники



Наши оголтелые славянофилы, русофилы, ошпаренные кипятком обожания и верности западным цивилизациям, шовинисты наши надоевшие, отменно русские фашисты, казачьи конники-националисты, косопузые русопяты

Швыдкой, многопудовый танцор и тенор ТВ,

Сванидзе, надоевший краснобай экрана,

Жванецкий, манекен израильского дед-Мороза у нас,

Петросян, хватающийся за живот весельчак,

Якубович, вручающий самовары и “мерсы” близким,

Познер, полысевший в сражениях за русский народ,

Хазанов, двоюродный дядя столичных фазанов, гений,

Ширвиндт, русский князь, и борцы за права человека

Шустер и Войнович, — Боже мой, устал произносить!..

Ай, чего они вытворяют: говорят — только о русских, водку прихлёбывают — только русскую, пельмени едят — только русские, выпускают на сцену — только русских поэтов и прозаиков, пляшут — только русские “цыганочки” и “полечки”, а поют, чёртовы националисты русские,— только про “Выряга”, про “Славное море Байкал”, про “Коробейников” и “Скакал казак через долину”, ну и ну!.. Лишь в редкий день головушки их, русские да буйные, закружатся, слышишь, начали:

“Русские заражены монгольским алкогольным геном!”

“Русские должны перестать много родить!”

“Русская школа — отсталая школа!”

“Русская кухня — кухня дикарей!”

“Россия — первобытная страна!”

А жрут наши пельмени? А запивают нашей водкой? А лезут в нашу Россию как мухи в тарелку с мёдом!.. Зачем такие вибрирующие сыны России, зачем такое русофилъско-сионистское телевидение нам? Раздевают, насилуют, клевещут, убивают, травят пивом и кока-колой, сигаретами и анашой, сея голобрючный женский разврат и абортированную мужскую импотенцию?!

Им всё дозволено, изо дня в день на экранах талдычить о вражде ислама к Израилю, родине самых честнейших, самых порядочных, самых нежных и самых безденежных граждан мира: Гусинском, Алекперове, Березовском, Абрамовиче, Ходорковском, Мамуте, талдычить, вилять весёлыми задницами на сцене, хихикать, гоготать и попугайничать:

“Рязань!”

“Казань!”

“Юрюзань!”

“Обрезань!”.

Но стоило поэту русскому и публицисту Владимиру Фомичеву начать деловой разговор о судьбах людей русских в газете “Пульс Тушино” — сразу же обрушились на голову ему склоки, доносы, кляузы, угрозы и суды. Грозили не зря: более года его таскали по инстанциям, комитетам, прокуратурам, следствиям и обвинениям — прокатились, никакого криминала, никакой неприязни к народам СССР и РСФСР! Заткнулись. Но оскорбление, но выматывание нервов, попытка опозорить и растереть в порошок?

Я защищал ясную позицию друга вместе с другими храбрыми русскими людьми, защищал, от души презирая трусов, лгунов, хитрецов русских, тех, кто на русском горе нашем оберегает свой подлый нейтралитет писателя, не писателя, а холуя! Спасибо им, предателям русского одиночества, русской беды, спасибо им, сиониствующим неугомонцам, карающим нас на каждом шагу за любовь к России: из Владимира Фомичева они сделали, выгранили борца неколебимого за судьбу и землю русскую! Его “Встать, суд идёт!”, двухтомник, оповещает родной народ наш о чёрных инквизиторах. Чёрные инквизиторы казнили Павла Васильева, Пимена Карпова, Василия Наседкина и молоденького сынишку Сергея Александровича Есенина, состряпав на них “Дело” о готовящемся покушении на Иосифа Виссарионовича Сталина...

Возле Иосифа Сталина крутились эти кровавые еноты, как они крутились и возле Ильича, и возле Хрущёва, и возле Брежнева, и возле Андропова, и возле Черненко, а Горбачёв и Ельцин — кровно склеены ими. Ложь и жестокость — фундамент преступников и казнителей!

Кристальная коммунистка, интернационалистка, не шовинистка, не националистка, не сионистка, а публицистка, Юлия Аренкова, угрюмится, мол, Сорокин нападает на христианина-монархиста Владимира Бондаренко. Как, несгибаемая Юлия Аренкова, опора советской власти, а фыркает громко, заметив ущипнутого Сорокиным царского прислужника Бондаренко?

Кто же дороже Юлии Аренковой: Владимир Ильич, вождь пролетарской Революции, или Николай II, Царь всея Руси? И чего Юлия Аренкова шибче обожат: корону Царя или кепку Ильича, а? Хотя Аренкова права: суть жизни в короне, ни в кепке, а в укоренённой твоей наследственности, в незыблемой твоей русскости, готовой взлететь в звёздную высь, дабы обрушит крылья на ворью стаю торгашей и грабителей Родины! Не трогает же, не шевелит соловьиные сердца олигархов, прячущихся от правосудия России в тихом, оглушающем Палестину пушками и бомбами, в милом Израиле, не докучает же интеллигентная Юля: зачем соплеменников по Марксу отвлекать?

Я-то, я советский до мозга костей! Больно, что ещё в мартене — знал о грядущем предательстве политбюровцев, ленинцев, при жизни увенчанных бронзовыми бюстами юбилейными... Семидесяти лет им оказалось лишнего для полного уничтожения Великой Российской Империи. Первоклассные мастера по борьбе с русским и другими народами. Выполнена главная программа вождя Революции — русский народ-шовинист разбросан по СНГ, а малые народы — свободны и счастливы, особенно в Чечне...

Советская власть держалась на крестьянской земле и на мартеновском железе, но крестьян и сталеваров отодвинула марксистско-ленинская орда под марксистскую чертополошную догматическую бородищу, и результат — СНГ и у ворот НАТО. А сражающиеся за Советскую власть, за СССР писатели

Бондарев, Председатель СП РСФСР,

Проскурин, секретарь СП СССР,

Можаев, прозаик, очеркист, защитник села,

Росляков, секретарь СП Москвы,

Шундик, секретарь СП РСФСР,

Чивилихин, прозаик, публицист,

Проханов, прозаик, гл. редактор газеты “Завтра?

Ларионов, секретарь СП РСФСР,

Алексеев, секретарь СП РСФСР,

Машковцев, поэт, прозаик, публицист,

Сорокин, секретарь СП РСФСР,

Шевцов, прозаик, публицист,

Пикуль, прозаик, публицист,

Абрамов, прозаик, секретарь СП СССР,

Гусев, Председатель СП Москвы,

Даже Астафьев, порою спотыкаясь,

но возвращаясь к истине, не раз были приторочены к списку русских фашистов!.. И, слава Богу,— утыкаясь в сионистскую ложь, русский народ и коренные народы России быстрее прозрели: поняли — щустеры и резники, познеры и сванидзе, абрамовичи и жванецкие, якубовичи и мамуты — сколько их? — славянофилы и националисты-расисты, а пикули и Сорокины действуют среди авторитетных людей, патриотов Отечества. Коренные народы на заезжих подлостях авантюристов не только прозревают, но набираются мужества. С мига рождения советской власти ползёт змеёю за ней антисоветчина, накопавшая себе норы на радио и на телестудиях, в газетах и в министерствах.