— Зато вот про эльфийскую деву у вас замечательно получилось, — преувеличенно восхищенно произнес Юрай, одновременно бросая выразительный взгляд на Зборовского.

Барон недаром слыл искусным дипломатом: намек товарища он понял мгновенно, да и в искусстве провокации изрядно поднаторел.

— А что же, маэстро, фантазия у тебя поисчерпалась, что больше таких историй, как про Вайниэль, не сочиняется?

Глаза музыканта полыхнули огнем.

— А вот это вы, в\'ваш-милсть, понапрасну сказали! — медленно и с заиканием произнес он, явно удерживаясь изо всех сил, чтобы не вспылить и не наломать дров перед двумя господами.

Пелле отставил в сторону кружку и встал, крепко опираясь на столешницу обеими руками. Он распрямился, выставил вперед грудь и гордым зычным голосом провозгласил:

— Я, изволите ли видеть, скальд. Истинный скальд, господа хорошие, а не какой-нибудь там сочинитель! Ни один из скальдов, да будет вам известно, историй не сочиняет. Мы поем испокон веков только о том, что видели сами или от верных людей слышали, которые своими глазами видели.

— И что же, деву Вайниэль ты тоже сам видел? — В голосе Юрая звучали в равной степени заинтересованность и недоверие.

— Видел, ваш-п\'подобие, не сомневайтесь.

И на этих словах Пелле словно бы потух. Он скривился лицом и снова сел, скоренько опустошив свою кружку, а после этого выразительно посмотрев на Зборовского. Тот немедленно махнул трактирщику, требуя новый кувшин пива.

— Увидел вот, и сам теперь не знаю, радоваться мне или плакать, — уныло и почти растерянно добавил скальд и после этого надолго замолчал. Наконец, поднесли свежей выпивки, и музыкант, сделав новый глоток, приступил к неспешному рассказу.

— Шел я тогда, значит, от Двурога к Аптекарю. Ну, дорогу к Двурогу покажет вам каждый: любой из Фанхольма…

Пелле запнулся на мгновение, подыскивая рифму к неожиданно возникшей стихотворной строчке, а потом с радостной улыбкой докончил:

— Любой из Фанхольма там был хоть однажды! Хм, а неплохо получилось, да? Ну так вот, значит. Двурог — это высокая гора, которая царит над Фанхольмом и видна отовсюду. Направо от нее будет Сестра Яарви, она поменьше и с покатой вершиной, похоже на бабью голову в платке. Оттого так и называется, а еще там два уступа есть, будто бы сиськи у неё. Ну а следом идет уже и Аптекарь, вроде как человечек сгорбленный. Там диковинный мох на уступах растет, ну вот я и хотел его набрать, чтобы попробовать сварить Мёду Поэзии.

— А что, разве Мёд Поэзии — это не россказни и легенды? Вживе бывает? — в Юрае моментально проснулось любопытство прежнего знахаря и травоведа.

— Да я и сам теперь так думаю, что враки это всё, — разочарованно произнес Пелле. А раньше молодой был, глупый… Так вот, когда от Сестры Яарви к Аптекарю идешь, там по левой стороне как раз Эльбенборк и открывается. Высокая такая гора, красивая, и вся в снегу. И всяк про нее слышал, а есть и те, кто сами видели: мерещится там порой на полувысоте что-то неясное — то ли снежный карниз на ровном месте, то ли постройка какая… Но всегда едва различимо, словно сквозь туман. А тут дернул меня тролль голову налево повернуть! Смотрю — ну настоящий дворец, сияет, блестит, и никакого тебе тумана, чётко всё. Парадная дверь распахнута, а на пороге — Она!

Певец отчаянно помотал головой, словно стряхивая наваждение.

— Волосы серебрятся, глаза голубые сияют, и вроде как манит: \"Иди, мол, ко мне!\" Ну я и рванул, как очумелый. Не бегом, конечно, в горах не больно-то побегаешь, но так быстро, как только смог. Иду, иду, и остановиться не могу! А она ничуть не приближается, сколько не иди. Ну, а потом дорогу снегом стало засыпать на глазах. Дунуло раз, дунуло второй, и вот уже не видно ничего, только круговерть снежная. Тут я вроде как опомнился и стал назад выбираться. Пока до избушки на склоне Аптекаря добрался, где я как раз переночевать собирался, так закоченел весь.

Пелле снова вздохнул и передернул плечами, словно от холода.

— Вот и весь сказ, ваш-п\'подобие. Только нет мне теперь покоя; и днем, и ночью стоит она у меня перед глазами, эта Вайниэль. Потому и решил я в дальние края податься, подальше от Двурога. Может, и сотрется она из башки, если чего нового побольше насмотришься?

— Ну, спасибо, дружище, потешил ты нас своим рассказом! Так значит, от Фанхольма к Двурогу, там направо, и по левой стороне этот твой Эльбенборк?

Зборовский был явно доволен. А то, что за услуги информаторов следует платить не скупясь, он уяснил уже давно и накрепко. Опять же, отчего бы не сделать добро хорошему человеку, если тебе от этого не убудет? Да и мысли какие-то интересные на будущее уже прорисовываются… Поэтому сумма, котрую Влад вытащил из своего кошеля, превзошла все ожидания скальда-скитальца.

— Знаешь что я тебе скажу, Пелле? Хорошие у тебя песни, и у нас в Вильдоре многим понравиться могут. Ты чего в Алатырь-городе забыл, признайся: дырку от своих гусель? Вот тебе пяток золотых, на дорогу до Энграма хватит. А доберешься до Вильдора, спросишь маркизу Орсини. Она у нас сама музыкант и талант твой оценит по достоинству. Покажешь ей вот это…

Барон вытянул из потайного кармана медный пятиоскольник6, на котором были вычеканены его собственные герб и профиль.

— И скажешь у нее в приемной, что тебя рекомендовал барон Зборовский. Повезет, сумеешь понравиться — может статься, что и перед самой Великой Княгиней предстанешь. А коли напишешь про ее высочество Тациану балладу не хуже, чем про твою эльфийку, так тебя вообще золотом осыпать могут.

На этих словах Владисвет ехидно усмехнулся и добавил вполголоса:

— Вот и его преподобие тоже пару \"государей\" прибавит, от своих щедрот.

Недвусмысленный намек Влада на обстоятельства, непосредственно предшествовавшие их отъезду из Энграмской столицы, остался непонятным барду, но самого Юрая заставил дёрнуться и едва ли не покраснеть.

— Ну и последнее, дружок, — в голосе Зборовского продолжали звучать участливые нотки, но речь его стала заметно более решительной и настойчивой. — Ты ведь сюда в Белозерье через пограничную заставу ехал? Ну и как они там, много денег дерут?

— Ой, ваш-милсть, денег-то просят не особо много, но вот проверяют, так чисто лютуют. Меня едва не догола раздели, искали, нет ли каких меток каторжных. И чуть не полдня сидел, пока они все листы с описанием опасных преступников пересмотрят, не похожу ли я на кого. А притом и в обратную сторону, к нам в Свейн, так и ничуть не лучше. Так что запасите с собой в дорогу вина поболе да закуски какой, а то со скуки окочуритесь, пока эти поганцы-погранцы вас пропустить соизволят.

На сем приободрившийся скальд счёл свою часть сделки честно отработанной и, рассыпавшись в благодарностях благородным и щедрым иноземным господам, отправился обратно к своей приступке у стойки, откуда он и выступал. Но перед этим, впрочем, торопливо схавал остатки обильного угощения: негоже такой вкусноте пропадать-то!

….

Напротив, в захудалом гостином доме малоросского селения Новый Удел, что стоит на тракте, ведущем от Змийгорода в фейнские пределы, на особенные разносолы рассчитывать не приходилось. Так что Депп Абердин, молодой аспирант школы Сил и Потоков Хеертонского университета, уныло ковырялся сейчас в своей свекольной похлебке, выуживая из нее последние редкие кусочки мяса.

— Тоже мне, командировка называется! Совсем обнаглел Филофей, ну чисто офилофонил. Других вот, которые в любимчиках ходят, и в Эскуадор посылают, и в Шэньчжоу. А мне тут — сиди кукуй, в прошлогоднем снегу разбирайся.

Юноша в раздражении стукнул со всего маху кулаком по деревянной столешнице, заставив стоявшую на столе миску с недоуменно вздрогнуть.

— Нет, с теоретической точки зрения случай, конечно, интересный. Защита от разбойников, вспышка магии — и всё, прощай мама, телепорт в никуда. Остаточного следа — ни малейшего. Так ведь нам еще на третьем семестре доходчиво растолковали: если не согласовать при перемещении точку прибытия, телепорт может закончиться где угодно, хоть посреди океана, хоть на \"дальнем небесном уровне\", как это у церковников называется. Ну правильно, и сожрет тебя тамошний крылатый дракон, не сходя с места, и даже не поперхнется. Вот и растаял этот Юрай бесследно в небытии, словно призрак: поминай, как звали… Хотя диссертации на этом, увы, не сделаешь. Ну да ладно, напишу сейчас отчет и завтра обратно в Универитет.

Депп вздохнул, отставил подальше полупустую тарелку и встал из-за стола.

…

Ах, если бы наш молодой аспирант оказался чуть более талантливым и любознательным… Если бы он старательнее практиковался в дальновидении у себя на факультете… Но самое главное: если бы именно сейчас ему пришла в голову фантазия заново взглянуть на то самое место давнего происшествия с Юраем и грабителями — вот тогда он смог бы воочию убедиться, что призраки вовсе не обязательно тают без следа. А если даже и тают, то способны потом воплотиться заново. Ибо на месте былой разбойничьей засады в эту минуту суетился вот именно что призрак. Хотя, по правде сказать, призрак тот был весь из себя каким-то неправильным, ненастоящим — мелковатый и с фиолетовым оттенком… И что самое главное, вел он себя тоже совершенно неподобающим образом. Нормальные-то призраки, как всем известно, имеют обыкновение степенно шествовать неспешным шагом, гремя при этом цепями и издавая скрежещущие стоны. Этот же, фиолетовый, сейчас мельтешил, постоянно шастал туда-сюда и едва ли не пританцовывал кругами на дороге, невнятно бормоча при этом что-то себе под нос.

— Так-так, вот здесь наш друг произнес свое заклинание… Даже не произнес, судя по всему, а просто выплеснул поток неартикулированной силы. И ведь никаких следов перемещения! Ну, этого-то как раз и следовало ожидать: телепорт пошел одномоментно, без последующей магической поддержки по ходу продвижения, и борозды трансфера не наблюдается. Однако же… Все те лихие люди, которые на него нападали — они повалились тогда на юго-запад! А директриса телепорта, стало быть, должна была быть направлена в прямо противоположную сторону… Что ж, значит, попробуем поискать тогда на северо-востоке.

И донельзя довольный призрак, покинув тракт, торопливо заскользил дальше, в направлении Бела Озера.

23. Введение во храм

— Я возношу свои хвалы Тинктару, миледи, за то, что вы любезно приняли мое приглашение и соблаговолили посетить наш храм.

Монсиньор Вантезе слегка склонил голову, одновременно сцепляя в традиционном молитвенном жесте большие и указательные пальцы обеих рук. Этот знак \"переплетенных колец\" (притом, что оставшиеся пальцы обеих рук птичьими лапками направлены на приветствуемого) был отличительным знаком храмовых жрецов да и вообще всех, глубоко верующих в Армана и Тинктара. По-простому нацепить себе на шею цепочку с золотой армитинкой или, к примеру, вышить ее бисером у себя на рукаве — на это способен и любой модник. Но вот для того, чтобы сложить руки в \"благословении двух богов\", надо быть исполненным глубокой истинной веры…

… чего о леди д\'Эрве сказать было нельзя ни в коем случае. Отношения между жрецами и магами в Круге Земель оставались натянутыми и прохладными всегда и повсюду: и те, и другие почитали хранителями мирового равновесия исключительно себя, а к конкурентам из \"соседнего цеха\" относились настороженно и с ревностью. Хотя и не без известной доли смирения: ведь само это сосуществование, всё это извечное перетягивание каната между храмами и магическими центрами, между жрецами и волшебниками, между заклинанием и молитвой — оно тоже являлось одним из проявлений Великого Равновесия и поэтому принималось как данность обеими сторонами. Принималось — да, но без какого бы то ни было энтузиазма. Скорее уж с неизбежностью, и учиться складывать пальцы в молитвенном жесте не пришло бы в голову ни одному волшебнику. Энцилия не составляла здесь исключения, и всё, чем она смогла ответить на ритуальное приветствие — это сделать книксен, на мгновение почтительно опустить голову, а потом просто мило улыбнуться.

— Прошу вас, миледи, проходите! Ваш визит — весьма знаменательное событие как для вас, так и для нас: редкий из магов может похвастаться тем, что побывал в Храме, тем более по личному приглашению его настоятеля.

Взгляд и речь его преосвященства буквально сочились сейчас мёдом и патокой гостеприимства, но где-то в глубине угадывались острый интерес и настороженность. А впридачу — еще и готовность к мгновенному действию, словно у джербского факира, убаюкивающего своей дудочкой ядовитую змею. Впрочем, никакой немедленной угрозы лично для себя волшебница пока не прочувствовала, хотя… Нет, а что она могла сейчас вообще прочувствовать? Ведь колдовские способности любого чародея, вплоть до самых могущественных, низводились к нулю тем полем противодействия, которое создавали обильно намоленные образы, скульптуры и барельефы храма, но прежде всего — многочисленные образы символа веры, Арм-и-Тин, коими были буквально усыпаны его стены и своды. Вся эта масса культовых артефактов начисто блокировала любые заклинания, застилая непроглядной пеленой пространство магического взора и намертво перекрывая доступ к потокам сил. Хотя, с другой стороны, и молитвы служителей обоих богов равным образом не имели никакой силы в стенах магических институтов: высшее равновесие держалось незыблемо и не давало никаких поблажек \"в чужом курятнике\" ни адептам магии, ни служителям культа.

Тем временем верховный жрец резко повернулся и решительным шагом направился вглубь храмовых помещений, жестом пригласив Энси следовать за ним. Цоканье каблуков леди д\'Эрве приглушенным, но отчетливо различимым эхом отдавалось от толстых каменных стен храма, пока она торопливо поспешала вслед за монсиньором. Выбрать туфли на низком каблуке — это единственное, в чем волшебница пошла сегодня на уступки жреческим традициям. В остальном же она предпочла остаться сама собой, не провоцируя раздражение жрецов, но и не поступаясь ни своей натурой, ни собственным разумением — и ни в коем разе не уподобляясь служительницам Тинктара. Ведь если жрицы Армана, все как на подбор широкобедрые и русоволосые, на храмовых церемониях предстояли перед своим небесным владыкой в более чем откровенных одеяниях — глубоко распахнутых на груди, с обнаженными руками и плечами, — то ритуальные темно-красные плащи \"нареченных дев младшего Бога\" укрывали их с головы до пят, открывая для людского взора лишь лица и кисти рук.

Поэтому наряд, который выбрала Энцилия для сегодняшнего визита, являл собой классический пример Великого Равновесия, в данном случае между вкусами самой леди и уважения к обычаям храма. Скромное дневное платье вишневого цвета было не слишком светлым, но и не слишком тёмным; а его корокие рукава-фонарики имели место быть, оставляя плечи прикрытыми — но не доставали при этом волшебнице и до локтя. Также и декольте: если ровнять по меркам великокняжеского двора, то его, можно сказать, и не было вовсе — но ложбинка между полушариями бюста прорисовывалась при этом четко и недвусмысленно, притягивая взор с той же силой, как запах дикого зверя охотничью свору. Завершала же картину маленькая шляпка, с одной стороны — формально прикрывавшая голову согласно традициям храмов Тинктара, но с другой — до невозможности кокетливая и подчеркивающая изящество вполне себе светской прически леди д\'Эрве. Одним словом, идеальный баланс сил и интересов, недаром курс \"Равновесие в поведении и облачении\" был для Энси в студенческую пору одним из самых любимых \"светских\" предметов, уступая только избранным дисциплинам из числа профильных: трансформациям, стихиеведению и еще, пожалуй, эмоциональной эмпатии.

Тем сильнее было удивление Энцилии, когда она увидела, как одета аббатисса, прислуживавшая им в \"кафедральном зале\" — а именно туда, в небольшое уютное помещение для высшего клира, отделённое стеной от общей трапезной, привел сейчас монсиньор Вантезе свою гостью. Аккуратно усевшись за небольшой стол с причудливо изогнутыми ножками, волшебница принялась было оглядывать внутреннее убранство залы, но заметив вошедшую с подносом жрицу, уже не смогла более отвести от нее своего взгляда. Высокая, черноглазая и темноволосая, со впалыми щеками и выступающими скулами — служительница Тинктара выглядела властной и загадочной, несмотря на свое теперешнее, более чем прозаическое занятие. И тот ритуальный плащ с капюшоном, в который она была одета, вряд ли заслуживал своего наименования, хотя был темно-багровым по цвету и накрывал девушку от головы и до пят. Накрывал — да, возможно, но не прикрывал тот плащ абсолютно ничего, ибо пошит он был из кружевной ткани, сквозь которую недвусмысленно проглядывало стройное и ухоженное мускулистое тело жрицы. Такая женщина выглядела способной не только подносить пищу или служить молитвы, но и неутомимо и исступленно утолять плотское желание мужчины — или же, наоборот, хладнокровно нанести ему ножом смертельный удар в сердце. Всё с тем же прилежанием и с той же сноровкой.

— Вас удивляет одеяние сестры Тиорессы?

Прежде чем обратиться к Энцилии с этим вопросом, его преосвященство деликатно дал своей гостье время не только проводить пристальным взглядом служительницу, но и внимательно ознакомиться с богатым выбором принесенных ею пирожных и тортов: приор, со всей очевидностью, досконально изучил кулинарные пристрастия леди д\'Эрве. Столь тщательная подготовка еще раз укрепила волшебницу в мысли, что речь идет не о простом светском визите, но приглашение в храм преследует далеко идущие планы. И заставила её быть еще более осторожной и аккуратной в выборе выражений при ответе.

— Не постыжусь признаться, монсиньор: удивляет, — сказала она, слегка помедлив. — Это разительно отличается от того, что можно увидеть на жрицах вашего храма во время религиозных церемоний. Ну, по крайней мере тех немногих, на которых мне доводилось присутствовать.

— Что же, это дает мне прекрасную возможность перейти к тому разговору, ради которого я вас пригласил. Да вы угощайтесь, не стесняйтесь!

Жестом радушного хозяина Вантезе пододвинул блюдо со сладостями поближе к Энцилии.

— Чай, кофий, сбитень, вино?

— О да, благодарю — вина, если не вас не затруднит. Но вы, монсиньор, начали говорить о причинах вашего интереса к моей скромной персоне… Я преисполнена любопытства: неужели дело в нашей неожиданной встрече на вечеринке у Его Высочества? Полагаю, что вы не рассчитывали увидеть меня там в той же самой степени, как и я вас, но вряд ли это могло бы послужить поводом… Если же вы придаете какое-то значение тому вниманию, которое уделил мне тогда великий князь, то уверяю вас: его увлечения мимолетны и преходящи, и вряд ли он хоть в чем-нибудь станет прислушиваться к моему мнению.

— Зато, миледи, к вашему мнению склонен прислушаться я, причем по весьма широкому кругу вопросов. Но вернемся к сестре Тиорессе. Яркая личность, не правда ли? Одна из наиболее достойных жриц нашего храма. Являет собой прекрасный пример воплощенного равновесия — между мирским и сакральным, между верой и разумом… Да и между здоровой чувственностью, ведущей к зарождению новой жизни, с одной стороны — и готовностью как принять свою собственную смерть, так и даровать быструю смерть ближнему, со стороны другой.

Настоятель неторопливо подлил себе вина в серебряный, изукрашенный чернью кубок. Храмовое вино, которое Энцилия уже успела к этому времени распробовать, было столь же тёмно-красным, как ритуальные одеяния жриц Тинктара, и столь же сладким, как речи его преосвященства. И совершенно так же угадывались в этом вине подтекст и коварство. Именно поэтому Энси предпочла переключиться на кофий, тем более что пирожные \"от щедрот Тинктара\" служили к нему прекрасным дополнением.

— Но если уж мы заговорили о равновесии, — неторопливо продолжил Вантезе, — давайте прежде всего согласимся в том, что именно равновесию мы с вами, миледи, в равной степени и служим. В храме ли, в Обсерватории — в конечном счете не столь уж важно, особенно в годину, когда само это Великое Равновесие дает трещину или оказывается под угрозой. Что же касается Тиорессы и ее сестер по служению… Существует ведь и определенное равновесие между почитанием Армана и служением Тинктару. Если в храмах Старшего Бога…

При этих словах лицо монсиньора на мгновение исказила скептическая усмешка.

— Если в тех храмах все нараспашку, распахнуто всем и каждому, начиная от деталей храмовой церемонии и едва ли не до лона последней жрицы — то служение Тинктару зачастую следует тайными тропами, открытыми лишь для посвященных… И для избранных. Вы ведь и сами наверняка знаете, что Господь Арман традиционно почитается в образе Божественного Старшего Брата. И, как всякий старший брат, он наследует землю и приумножает добро. Отнюдь не случайно, что из прошедших служение Арману получаются рачительные хозяева пастбищ и садов, преуспевающие заводчики и прекрасные управляющие для господских поместий.

Энцилия воспользовалась небольшой паузой в речи Вантезе, чтобы сделать новый большой глоток кофия и положить себе еще одно маленькое пирожное. \"О боги, ну почему же маленьких пирожных в конечном итоге всегда съедаешь больше, чем больших?!\" Его преосвященство тем временем продолжил свое \"размышление вслух\", в немалой степени походившее теперь уже на проповедь.

— Господь же Тинктар, как Младший Божественный Брат, обречен на постоянный поиск неизвестного и неизведанного. Образно говоря, на то, что у нас, смертных, зовется \"отхожим промыслом\". На непрестанное взыскание нового — того нового, что разрушает старое и приходит ему на смену. Именно это и сближает сегодня меня, иерарха культа, с вами, миледи. С чародейкой, искушенной в магических искусствах и предельно далекой от служения богам, если даже не противопоставленной напрямую такому служению. Сближает с вами — и с вашими товарищами, согласно монаршей воле свершающими ныне свой путь в северных пределах Круга.

Энцилия приложила все усилия, чтобы сохранить безучастное выражение лица, но скрыть свое изумление осведомленностью монсиньора о путешествии Юрая и Зборовского ей, судя по всему, так и не удалось.

— Не переживайте, ваша милость: служителям богов открыты многие мирские тайны, но мы умеем оберегать их от непосвященных и профанов столь же крепко, как и наши собственные культовые таинства. Этого же, кстати, я ожидаю сегодня и от вас, многочтимая леди д\'Эрве.

На этих словах первосвященник пристально заглянул Энцилиии прямо в глаза, а голос его приобрел еще большую выразительность и твердость.

— То что вы сегодня увидели и, смею надеяться, еще увидите… Это дозволяется видеть и слышать лишь немногим избранным, а уж из числа мирян и тем более магов — так и вовсе считаным единицам. И по всему казалось бы, что вы, волшебница с университетским образованием, предельно далеки от культа Двух Богов, равно как и от служителей его. Однако же пути божественные неисповедимы, и нам не дано объяснить или, тем более, оспорить их выбор: мы можем лишь благоговейно принять его и следовать ему.

Последовавшая за этим небольшая пауза, судя по всему, была призвана придать еще бòльшую значимость следующим словам, произнесенным едва ли не торжественно:

— Знайте, миледи, что было приоткрыто мне в служении моем: никто иной, как вы — да, именно вы, леди д\'Эрве, — осенены благодатью Господа нашего Тинктара. И потому сегодня вы имеете честь быть почетной гостьей, допущенной к самым сокровенным таинствам культа, здесь, в моем храме…

… а не удостоились аудиенции у его святейшества Брегонцо, в храме напротив, — добавил его преосвященство, заметно умерив пыл.

После этого жрец прервался на долгую минуту, чтобы сделать еще один глоток вина из своего кубка и неторопливо просмаковать его вкус.

— Но всё же нам, смертным, — продолжал Вантезе, — не всегда дано правильно воспринять и истолковать божественные знамения. И, дабы не впасть по недомыслию в грех гордыни и не исказить своим убогим разумением промысел Господень, я имею честь пригласить вас сегодня в святая святых нашего храма, в Зал Сокровенного Постижения, на церемонию Подношения Даров. И обращаюсь при этом с нижайшей просьбой. Не могу не заметить еще раз по этому случаю, что присутствие посторонних, не прошедших Второго Посвящения, ритуалом вообще не предусмотрено, и ваш сегодняшний визит — редчайшее исключение, дозволенное и предписанное лишь моей личной властью как верховного жреца. Поэтому вы просто займете место рядом со мной и на протяжении всей службы останетесь лишь наблюдательницей, но… Видите ли, чин Подношения, после окончания молитвы, завершается угасанием жертвенных свеч — и сего угасания вся братия ожидает в сосредоточенном молчании и медитации. Вас же, ваша чародействующая милость…

До этого момента монсиньор Вантезе говорил в совершеннейшем самоуглублении, смотря невидящим взором прямо перед собой и, судя по всему, мысленно представляя себе ту самую церемонию, о которой говорил. Но сейчас он — за то мгновение, пока с нажимом произносил магический титул Энцилии, чего до сих пор не делал еще ни разу — вернулся в реальность и пристально посмотрел на волшебницу.

— Вас я прошу сегодня попробовать — только не удивляйтесь, милости Тинктаровой ради — попробовать погасить эти свечи силой своего магического умения. Ведь вне пределов храма, а тем более у себя в Обсерватории, это не составило бы вам труда, не правда ли?

— Ну, имея в виду, что вода всегда была моей первой стихей, — наполовину самодовольно и наполовину озадаченно согласилась Энцилия, — погасить огонь мне даже легче, чем разжечь его. Но скажите, Ваше преосвященство: не вызовет ли подобная попытка колдовства, — даже если мне вдруг удастся преодолеть поле противодействия вашего храма, в чем лично я очень сильно сомневаюсь, — не может ли она вызвать гнев Тинктара? Не накличет ли она землетрясение, обрушение стен храма или иную божественной кару?

— А вот это, миледи, как раз не должно вас беспокоить, — улыбнулся и едва ли даже не рассмеялся Вантезе. — Господь наш Тинктар тверд и исполнен решимости в силе своей, но он не мстителен. И если Всевышнему Вершителю будет неугодна ваша магия в стенах Его храма — Господь просто не даст ей свершиться. Но вот если он, как я надеюсь, окажется милостив к вашим усилиям… Вот тогда, дочь моя, мы вернемся к нашему разговору и продолжим его.

……..

Энцилия так и не смогла решить для себя, негодовать ей или же, наоборот, радоваться тому, что в своих последних словах монсиньор Вантезе обратился к ней так, словно бы она была жрицей его храма, а не практикующей волшебницей. С одной стороны, \"богово — жрецам, а чародейское — магам, и вместе им не сойтись!\" С другой же стороны, шальная и отчасти даже наглая идея попробовать колдовать в стенах храма возбудила и заинтересовала Энси до невозможности. Девушка и так была по природе своей любопытна, что твоя кошка. А уж когда дело касается основ магии и потенциального расширения сферы ее применения, да еще и не более, не менее как с разрешения верховного жреца… Да какое там \"с разрешения\"?! По прямому и недвусмысленному приглашению! Нет, воистину непостижимы для смертных пути богов и помыслы их…

Поглощенная этими раздумьями и сомнениями, леди д\'Эрве послушно спустилась вместе с первосвященником по винтовой лестнице куда-то вниз, в подвальные залы храма. О таких тайных ритуальных помещениях слышать ей еще не приходилось, но по здравому размышлению, удивляться здесь было совершенно нечему. Уж где таким сокровенным молельням Тинктара и располагаться — так именно в подвале, уровнем ниже главного храмового пространства, открытого для всех. А вот если подобные \"внутренние\" молитвенные залы, открытые лишь для посвященных, существуют в святилищах Армана — то тогда они, наоборот, должны находиться на самой высоте, под остроконечными крышами храмовых башен. Ибо служение Арману направлено ввысь, служение же Тинктару — вглубь, и чтобы понимать это, общего образования хватало даже у бесконечно далекой от служения богам волшебницы. Особенно у дипломированной волшебницы, к тому же окончившей университет с отличием.

Небольшое овальное помещение, в которое привел Энцилию его преосвященство, было уже заполнено жрецами и жрицами — судя по всему, они собрались сюда по сигналу колокола, звон которого волшебница отчетливо слышала, спускаясь по лестнице. В одной вершине Зала Сокровенного Постижения, как его только что назвал монсиньор, стояла ритуальная серебряная статуя Тинктара — как обычно, в образе коротко стриженого юноши, опирающегося на воткнутое в землю копье. Другое же \"заострение\" овала было заставлено хорами, на которые по знаку руки Вантезе служители Тинктара и поднялись. Сам же приор храма встал на кафедру — небольшое возвышение посередине одной из \"больших дуг\" зала, и жестом указал своей гостье на место слева от себя. Окон в сокровенном молельном зале, естественно, не было, но по всему его контуру на крохотных выступах серых, сложенных из едва обработанного грубого камня стен были расставлены небольшие горящие свечи, так что в помещении царил приятный полумрак. Пять же заметно бòльших по размеру жертвенных свеч ярко пылали у ног статуи божества.

Монсиньор взмахнул рукой, и откуда-то сверху полились звуки органа, возвещавшего начало церемонии.

— Сыновья и дочери мои, дети и служители Тинктара! — зычным голосом провозгласил верховный жрец. — Сегодня мы воздаем хвалу и подносим дары нашему Последнему Богу, Всевышнему Завершителю. Его лишь волей приходит к концу каждый день и каждый год нашей жизни, единственно лишь Он открывает дорогу наступлению нового дня и нового года. Все наши успехи и все неудачи, все победы и поражения, каждое обретение и каждая потеря — всё то без исключения, что свершается в нашей жизни и нашем мире, достигает своей цели и обретает завершенность лишь Его властью и Его промыслом. Вознесем же наши молитвы, возвысим наши голоса во славу Господа нашего Тинктара. Мы знаем, мы верим, мы молим: настанет назначенный день, придет урочный час, и обретет Он полную силу и полную мощь свою. И тогда огласим мы во всеуслышание то, что сохраняем до сей поры в сердцах своих и о чем не забываем в сокровенных молениях наших. И всякому человеку скажем, и всякому зверю, и всякой птице в небесах, и всякому гаду, по земле ползущему. И лесному гному возвестим, и пещерному троллю, и русалкам в глубинах вод провозгласим. И признают это многомудрые высокие эльфы в заокраинных чертогах своих, и всякая неназванная сущность в Круге Земель: равны меж собой два Бога, и нет среди них ни старшего, ни младшего. Прими же сегодня наше скромное подношение, о Вершитель судеб мирских, и пребудь с нами до завершения всего, чему суждено завершиться волею Твоей!

\"Вот это да, — изумленно подумала про себя Энцилия. — Интересненькие дела творятся в наших храмах! Похоже, что и в делах церковных до торжества Равновесия еще ой как далеко!\"

Монсиньор Вантезе тем временем спустился со своей кафедры и, подхватив обеими руками изрядных размеров плетеную корзину, наполненную всякой всячиной, торжественно донес ее до статуи Тинктара и поставил к ногам божественного образа. Энси удалось мельком разглядеть среди содержимого корзины хлеб и колбасы, цветы и мёд… Потом что-то, похожее на одежду, и какие-то кожаные ремни вдобавок — то ли лошадиную упряжь, то ли просто мужицкий поясной ремень с пряжкой. Последним, что она смогла различить, была пара блеснувших клинков. Большие ножи, наверное. Или миниатюрные мечи?

Неспешно возвратившись на свое возвышение, первосвященник снова взмахнул рукой, и зал снова заполнился звуками органа. Но сейчас к нему присоединились уже и голоса жрецов и жриц храма. Первыми вступили низкие женские — альты, среди которых мощным и глубоким тембром выделялась сестра Тиоресса: она стояла на хорах в первом ряду, и Энцилия ее сразу же приметила.

Мой Господь Тинктар,

Сокровенный Бог,

Я слагаю свой дар

У Твоих у ног.

И в этот момент хор расцвел красочной радугой голосов — мужскими и женскими, высокими и низкими, пронзительными и нежными, робкими и уверенными… Многоцветие слаженного звучания заполнило молитвенный зал целиком:

Невелик он пусть,

Но во славу Твою!

Я Тебе молюсь

И Тебе пою.

Теперь настал черед басов, и помещение буквально завибрировало, наполненное низкими гудящими звуками.

Господин в ночи,

Властелин во тьме!

Обо мне умолчи

И забудь обо мне

Но вот уже и высокие женские голоса — пронзительные сопрано участвующих в службе жриц — ворвались в звучание мессы, буквально ломая и сбивая с тона мужской хор:

В тот последний час,

В страшный день, когда

Ты обрушишь страны

И города,

Внезапно слаженность храмового хора сменилась яростным спором разных голосов, ведущих свои партии наперекор друг другу в такой сумятице, которая граничила уже с какофонией:

Все дворцы и башни

Ровняя с землей,

Усыпая пашни

Мёртвой золой



И сметая их

Полосой огня —

Ты на этот миг

Пощади меня!

И на этих последних словах прежняя мешанина звуков и разноголосица, словно по мановению руки всемогущего дирижера, снова свелась и слилась в идеальную гармонию, а прежние горестные стенания сменились уже торжествеными, радостными и светлыми тонами.

Дай мне путь земной

Завершить в свой срок

И пребудь со мной,

Мой Последний Бог.



Ниспошли мне дождь,

Ниспошли мне ночь,

Ниспошли мне мощь

Горе превозмочь,

Пока хор выпевал эти слова, две темные фигура в ритуальных плащах неспешно двинулась навстречу друг другу вдоль стен, одну за одной гася горевшие там маленькие свечи. И к тому моменту, когда хор завершал мессу, зал Сокровенного Постижения уже погрузился во мрак — за исключением статуи божества и корзины с дарами у ее ног: лишь они блестели в темноте, подсвеченные только пятью большими ритуальными свечами, обрамлявшими жертвенник.

Впоследствии, раз за разом возвращаясь памятью к своему посещению храма Тинктара и к этой службе, Энцилия постепенно осознала, что именно в этот момент, одновременно с угасанием свеч вдоль стен, она ощутила и угасание того давящего поля сопротивления, которое стесняло ее магические способности и которое с большим неудовольствием ощутила, едва лишь только переступив порог храма. Но тогда, слушая литургию, девушка была полностью поглощена звуками музыки, совершенно растворившись в мессе и забыв, казалось бы, обо всем на свете, включая и недавнюю просьбу монсиньора Вантезе. А служба тем временем близилась к окончанию:

Мой Господь Тинктар,

Завершитель дней,

Ты в моих трудах

Не препятствуй мне!



Да святится имя

Твое, мой Бог

И навек отныне

Восславься! Хокк!

И вот это магическое \"Хокк!\", которым всегда завершалось каждое хоть сколько-нибудь мощное чародейское заклинание, но которое казалось совершенно неуместным или, по крайней мере, предельно неожиданным в храмовой церемонии, — оно словно спустило тетиву раскрепощенной магической силы волшебницы. Соединенный поток стихий воды и воздуха выплеснулся именно туда, куда смотрела сейчас Энси вместе со всеми остальными участниками церемонии, на единственное световое пятно в зале: жертвенные свечи у ног статуи Тинктара.

И они погасли.

Казалось бы, зал должен был погрузиться в абсолютную темноту… Но какой-то новый, чуть розоватый свет неторопливо разгорался сейчас в помещении, выхватывая из темноты стены, фигуры жрецов, божественный образ — с каждым мгновением всё ярче и всё сильнее. Так, замечательно, но где же источник этого свечения, откуда оно берется? Ведь его преосвященство, коротко рассказывая о чине Подношения Даров, ни о чем таком не упоминал…

Энцилия обвела взглядом весь зал в безуспешном поиске светильника — и внезапно похолодела от ужаса: свет исходил из нее самой! А точнее — от подаренного Ренне чжэнгойского \"Талисмана сплетения сфер\", который на коротенькой цепочке висел сейчас у волшебницы на шее, почти под самым горлом. \"Как раз у четвертого шаккара\" — вспомнились ей давешние объяснения Юрая. — И что же мне теперь делать?\"

Зато перед жрецами, похоже, вопрос \"Что делать\" не вставал. От группы хористов медленно отделились и направились к замершей Энцилии две фигуры: сестра Тиоресса и молоденький паренек, едва ли не мальчишка, который во время мессы выделялся своим сильным, высоким и чистым голосом. \"Кажется, его зовут Берех, и он первый певчий храмовой капеллы, если я ничего не путаю…\" Наконец, дойдя до волшебницы, эти двое опустились перед ней на колени и припали губами к ее ногам в жесте предельного почитания и поклонения.

Занавес…

… опустился перед глазами Энси, и она на какое-то время отключилась.

24. Протоколы чжэнских мудрецов

Сегодняшняя ночь в Срединном Чжэне удалась на славу: она была по-своему теплой, нежной и даже, можно сказать, бархатистой. Конечно, большинство цветов уже успело отцвести, да и те немногие оставшиеся, которым еще доставало скупого тепла поздней осени, по ночному времени уже захлопнули поплотнее свои чашечки. Также и деревья — они стояли сейчас практически обнаженными, сбросив былую роскошную листву…

Но двух мужей, неспешно прогуливающихся по тропинкам просторного ухоженного сада, это нисколько не смущало. Им и так было чем сейчас полюбоваться — для этого стоило лишь поднять головы к небу.

— Поразительное зрелище, не правда ли, учитель? — сказал тот из мужчин, что был помоложе.

— Да, Нгуен, ты прав: картина поистине непревзойденная в своей красоте и достойная кисти великого живописца. Я ведь долгую жизнь прожил, не раскрою большого секрета твоему сиятельству! — На этих словах старик лукаво рассмеялся, но потом неторопливо продолжил свою мысль. — Многое на своем веку повидал. Поначалу постигал высшую мудрость магических искусств, ну а потом, после известных событий и возвращения в Чжэн-Го, оказался на какое-то приобщён и к сокровенным храмовым тайнам… Но есть все-таки некое непостижимое, высшее значение в этом нисходящем с небес огненном потоке, в том пиршестве звездопада, что приходит к нам с завидной регулярностью в конце всякой осени. Сокровенный знак мироздания, смысл которого так и не смогли доныне постичь ни высшие маги, ни жрецы обоих богов…

Пожилой собеседник Нгуена на какое-то время остановился, пережидая усталость и одышку: в своем нынешнем, весьма почтенном возрасте он был уже не настолько прыток, как в былые годы — лет эдак пятьдесят тому назад — чтобы резво скакать в темноте между камнями сада.

— А ты знаешь, малыш…

Посметь назвать \"малышом\" его сиятельство Нгуена Эффенди, несменяемого члена Конклава и верховного мага Государства Чжэн-го?! Со стороны любого другого смертного это было бы неслыханной наглостью. Но мастер Шуа-Фэнь мог себе такое позволить — не столько даже по праву старшего, скольку по праву учителя. Ибо когда-то, в давнем прошлом, именно он вкладывал азы волшебствования в не по годам светлую голову юного студента Нгуена.

— А ты знаешь, малыш, в Шахваре бытует изумительная в своем изяществе легенда о происхождении этого огненного дождя. Типично шахварская, кстати, по вычурности и пристрастию к деталям, и если бы я взялся сейчас пересказывать ее тебе полностью, то не закончил бы и к завтрашнему утру. А нас с тобой ожидает ведь еще и долгий серьезный разговор… Ради которого я, собственно, и попросил тебя навестить в Дьеме своего давешнего наставника. Весьма настоятельно попросил, не правда ли? Но — всему свое время, а пока вкратце позабавлю тебя старой сказкой на шахварский лад.

И старик снова неторопливо двинулся в ночь по садовой дорожке, почтительно сопровождаемый верховным магом.

— Я весь внимание, Учитель.

— Так вот, слушай. Правление падишаха Семпая Четвертого, если ты помнишь, было отмечено сильнейшей смутой и кровопролитной междоусобицей. И старшему сыну правителя так и не суждено было стать Семпаем Пятым — он пал на поле брани, усмиряя очередную мятежную провинцию… султанат Фах\'ваттих, если не ошибаюсь. А на престол взошел уже следующий по старшинству сын властителя — Сураджай.

Старик вздохнул, с печалью признавая, что век правителей и их наследников зачастую оказывается очень короток. Причем вовсе не в силу естественных причин, но исключительно посредством яда или клинка старательных \"доброжелателей\".

— Но это пока еще была только история. Легенда же начинается на небесах, а если точнее — на Высшем Небесном уровне, куда по знатности рода и по доблести ратных свершений был вознесен в посмертии последний Семпай. Тут я должен заметить, что еще при жизни он был помолвлен с одной из наших чжэнских принцесс, Тао Инь Сиа. Прискорбно, но о ней уже мало кто помнит у нас в Государстве, разве что пара книжных червей в императорской библиотеке да какой-нибудь особо прилежный архивариус при Министерстве Двора.

На этих словах Шуа-Фэнь снова печально вздохнул.

— Так вот, легенда гласит, что младший Семпай сумел уговорить одну из небесных дев — тех гурий, что скрашивают посмертие достойным героям и мудрым правителям… Он сумел упросить эту гурию ненадолго спуститься к нам в Срединный Круг Земель, чтобы передать от него посмертное пожелание счастья и процветания своей невесте и несостоявшейся супруге. А также и свои глубочайшие извинения за то, что нелепое недоразумение — смерть на поле брани при исполнении долга вассала перед своим отцом и сюзереном — помешало ему составить судьбу Ее Высочества.

— Принцесса же Сиа, если следовать нашему эстетическому канону, особенной красавицей никогда не считалась, но отличалась скорее внешностью незаурядной и необычной. Главными достоинствами ее были, насколько можно судить по нескольким сохранившимся портретам, вовсе не тонкая талия, не пышная грудь и даже не изящные миниатюрные ступни — но пронзительные черные глаза и высокий лоб, выдававшие недюжинный ум. Я абсолютно уверен: повернись судьба по-другому — и принцесса стала бы не очередной звездой падишахского гарема, но яркой и успешной соправительницей при своем венценосном супруге. Увы, волею богов этому не суждено было случиться, и летописи ничего не сообщают о ее дальнейшей судьбе.

— Согласно же шахварскому сказанию, эта небесная посланница, гурия, оказалась настолько очарована умом и обхождением ее высочества, что немедленно воспылала плотской страстью. А уж силу страсти и вожделения Высшей Сущности во всем их величии нам, смертным, постичь не дано. Равно как и не дано противостоять им, впрочем. Не решусь судить, к счастью не дано или же, напротив, к сожалению, но — не дано. И принцесса Инь Сиа была стремительно ввержена в пучину бурной связи с небожительницей.

При этих словах старик Шуа цинично и понимающе усмехнулся.

— Кстати, стоит только подмигнуть сегодня хозяину любой книжной лавки в Шахваре, и он, почтительно препроводив тебя в заднюю комнату, предложит на выбор целый ворох соромных листов. Среди которых непременно сыщется и подробный рассказ о тех непотребных утехах, коим предавались небесная дева со своей возлюбленной, чжэнской принцессой. А за отдельную плату — так еще и с цветными картинками, исполненными похотливым карандашом какого-нибудь местного художника.

— Но, если вернуться к преданию, страсть эта оказалась настолько разрушительной и безрассудной с обеих сторон, что вызвала нестроение и неудовольствие не только в нашем государстве, но и на небесах. И тогда волей Его Императорского Величества безумствующую от вожделения принцессу удалили от двора и сослали на один из маленьких островов архипелага Сючжеэнь, где она и коротала в безвестности и забвении все отпущенные ей богами последующие годы, до самой смерти. Мятежная же гурия, по повелению самого Армана, Всевышнего Творца и Создателя, была отозвана и низведена с верхнего небесного круга на нижний, где теперь забавляет и утешает в посмертии удостоившихся этого простолюдинов — крестьян, солдат и мелких торговцев.

Но забыть свою былую избранницу наша небесная дева, имя которой легенда оставляет неназванным, так и не смогла. И теперь она, бессмертная, снова и снова оплакивает принцессу Сиа, с которой ей не дано было соединить свои судьбы ни в Круге Земель, ни на небесах. Милостью же Армана и соизволением Тинктара, безутешным слезам небожительницы в назначенный срок доволяется пересечь границу миров и достигнуть наших земель с тем, чтобы долететь до островов Сючжеэнь, к месту успокоения ее смертной возлюбленной. Эти-то слёзы гурии мы и наблюдаем в обличье тех пылающих звезд, что осыпаются с небес сегодняшней ночью и всякий иной год, в такую же осеннюю пору.

Мастер Шуа надолго замолчал в сосредоточенном размышлении, которое его спутник не захотел и не посмел прерывать словами. Лишь в конце прогулки, когда бывший ректор Хеертонского магического университета и его гость уже подходили к дому, где их ждали ужин и серьезный разговор, старец решил добавить к своему рассказу последний штрих.

— Кстати, на островах архипелага бытует предание, что еще при жизни Тао Инь Сиа несколько горячих слезинок гурии сумели достичь земли неповреждёнными и упали на раскрытую ладонь принцессы, когда та стояла под открытым небом и, в свою очередь, точно так же предавалась печали по утерянной небесной подруге. По рассказам, эти слезинки затвердели тогда наподобие драгоценных камней и обладали чудотворной силой. Но что стало с ними потом — мнения разнятся. Кто-то полагает, что принцесса Сиа до самой смерти не расставалась с этими камнями и что они так и были погребены вместе с ней. Другие же утверждают, что по крайней мере один или два \"гурийских\" самоцвета сумел заполучить некий юный имперский ювелир, лицом схожий с покойным женихом принцессы и удостоившийся по сей причине ее благоволения.

— Зато нас, юный друг мой, ожидают сейчас драгоценности пусть и не столь экзотического происхождения — но, по крайней мере, гораздо более вкусные. А то я что-то проголодался. Так что, прошу к столу!

И с этими словами Шуа-Фэнь бодро и энергично распахнул дверь \"Приюта для покоя и размышлений\", как в высоком стиле именовалось его нынешнее жилище.

….

— Итак, застоявшийся скакун перемен сумел вырваться на волю из стойла повседневности, — задумчиво произнес мастер Шуа, смакуя первый глоток бамбуковой водки. За едой в Чжэн-го было принято пить лишь вино или ключевую воду, но проворные слуги, повинуясь жесту хозяина, уже унесли все остатки завершившейся трапезы, и теперь подошло время для неторопливой беседы. А какая же вдумчивая философская беседа без водки?!

— Да-да, друг мой… Пока еще только первый камешек сорвался с горы, и причем не без твоей помощи, заметь! Всего лишь один маленький камешек, но он уже катится вниз, набирая скорость и предвещая лавину камнепада.

— Вы полагаете, Учитель?

В голосе архимага звучала известная доля сомнения. Пожалуй даже, максимальная доля, допустимая при данных обстоятельствах. Ведь это там, снаружи, Нгуен Эффенди мог именоваться \"его сиятельством\", твердой рукой направлять многочисленное сообщество чародеев в одной из великих империй, вести поочередно с остальными четырьмя старейшинами заседания Магического Конклава и быть принятым едва ли не на равных монархами и владыками на всем необъятном пространстве Круга Земель, от Шэньчжоу до Хеертона. Но здесь, в пределах скромной усадьбы на окраине Дьема, за ее невысокой оградой, в этом насквозь пропитанном стариной и покоем доме… Здесь он ощущал себя всё тем же, кем и был несколько десятилетий тому назад: юным учеником перед лицом своего наставника. И сегодня этикет дозволял ему лишь обратиться к учителю со смиренной просьбой: пояснить и уточнить свою мысль, дабы суметь уяснить ее во всей глубине. Ибо впрямую оспорить мнение того, кто многие годы учил тебя мудрости и магическим искусствам, было столь же немыслимым, как усомниться, например, в том, что солнце встает по утрам и заходит по вечерам.

— Вы полагаете, Учитель? А мне сегодняшняя ситуация видится так, что наш жеребец споткнулся, не успев проскакать и первой версты. И покатившийся было камушек угодил в первую же встретившуюся на пути ямку, где благополучно и упокоился. Да, разумеется, великий князь Ренне безропотно проглотил нашу наживку: разыскал опального Юрая и отправил его на поиски легендарной шестой стихии. Но путь Охальника — или теперь уже Отшельника — безнадежно обрывается где-то на просторах Малой Роси. Уже долгое время о нем ничего не слышно, а посланнику Филофея не удалось обнаружить на месте катастрофы ничего, кроме следов панического и безадресного телепорта. В меру моего понимания, наш \"последний иодай\" уже безвозвратно канул в вечность. Хотя, впрочем, для тех планов, которые мы с вами обговаривали в прошлый раз, вполне достаточно и этого: нынешний ректор Университета всполошился и запаниковал. Уже сегодня он активно интригует против Мальгариона, заметно ослабляя тем самым позицию Вестенланда и западных держав в целом. Что и позволяет рассчитывать на восстановление равновесия магических сил по линии \"восток — запад\", которое за последние годы изрядно покосилось из-за вялости Всесвята и уклончивой, непроявленной позиции бен Эльма…

Верховный маг внимательно и почтительно заглянул в глаза своему собеседнику.

— Я чего-то не заметил, Учитель?

— Не заметил, малыш? Да, пожалуй, что и не заметил. Впрочем, заметить это было достаточно непросто…

На лице Шуа-Фэня промелькнула выразительная гримаса, в которой гордость удивительным образом смешалась с огорчением.

— Вот в этом-то, юный мой друг, и заключается преимущество старости, и одновременно — ее же слабость.

Еще один лицемерный вздох, скрывающий самодовольство под показным сожалением, и старик неторопливо продолжил свою мысль.

— Воистину, дальнозоркий взгляд умудренного летами порою не способен различить того, что лежит у него под самым носом, на расстоянии вытянутой руки. Но тот же самый взгляд отчетливо наблюдает течение событий на самом горизонте. Даже и за горизонтом, если достанет терпения и умения. Так что давай-ка мы с тобой посмотрим вместе! — И мастер Шуа начал неторопливо выстраивать свое волшебство.

Верховный маг государства Шахваристан тоже не вчера на свет появился, и поначалу он не заметил ничего необычного в той магии, которую задействовал сейчас его учитель. Заклинание дальновидения было достаточно стандартным и, с большим или меньшим успехом, доступным любому выпускнику Университета. А нацелить его точно на Юрая для профессионалов класса Нгуена или Шуа тоже не составляло особого труда: с одной стороны, тот снова был теперь волшебником, чей магический профиль Нгуен уже давно отыскал в архивах Университета. С другой же — Юрай все ещё оставался начинающим магом-дилетантом и маскировать свой чародейский след толком не умел. Хотя он этого даже и не пытался, впрочем. И все то, чем сейчас занимался Шуа-Фэнь, его способный и сделавший неплохую карьеру ученик уже давным-давно проделал самостоятельно. Так что теперь он спокойно и с легким оттенком скуки наблюдал, как на стене зала возникает серое туманое окно, в котором по мере наслоения заклинаний все четче и ярче проявлялась фигура энграмского алхимика.

Понятно, что путь Юрая проще всего было отследить с того момента, когда Кларисса надела ему на палец прежнее ученическое кольцо, \"помилованное\" Конклавом, и тем самым заново соприкоснула с магическим слоем реальности. Напротив, его прежнюю жизнь как отлученного от чародейства алхимика вытащить из прошлого было бы гораздо сложнее. Но ни одного из двух чжэнских магов это пока что и не интересовало. А все течение связанных с Юраем событий, которое отображалось сейчас на созданной учителем пространственно-временной проекции, было для Эффенди уже не в новость. Вот, пожалуйста, встреча Отшельника с великим князем Ренне и с верховной волшебницей, Клариссой. А вот и знакомство с помощниками по миссии (Один воин и одна магичка, как и следовало ожидать. О, да это же Энцилия, легка на помине! Очень неплохой выбор — сам же лично и выбирал, помнится. Точнее, подсказал князю Ренне эту кандидатуру).

Тем временем живые картинки, повинуясь жесту Шуа-Фэня, в быстром темпе сменяли одна другую… Но когда в магическом окне возник клубок обнаженных тел, сплетенных в разнузданном соитии, маг немедленно вскинул обе руки, словно стряхивая с них воду, и буквально выстрелил \"Финстере! Перманенте! Темпоро!\", после чего створ дальновидения заволокла сплошная темнота.

— Я полагаю, Нгуен, что без этих сцен мы вполне можем обойтись, равно как и без пьянок Юрая с былыми дружками… И без того, как наш герой посещает отхожие места — тоже. Лично я, слава богам, уже достиг того возраста, когда созерцание телесных развлечений подобного рода представляет лишь академический интерес. Ну а ты — позабавишься сам при случае, если придет охота, а подходящей девки под рукой не окажется. Хотя, помня твою жеребиную прыть, сильно сомневаюсь, чтобы такое могло случиться в ближайшие лет сорок-пятьдесят!

— Вот за это-то они нас и не любят, Учитель, — задумчиво произнес Нгуен, пока старик передвигал ленту событий вперед, сохраняя магическое окно густо затемнённым.

— За то, что мы в принципе способны проследить любые их поступки? Вздор, юноша! Во-первых, только в том случае, если объект наблюдения не способен поставить защиту — сам, купив подходящий амулет, или при помощи мага. Вот тебя же, например, никакому волшебнику Круга Земель не отследить: ни мне, ни Филофею, ни тому же Саонегру, не говоря уже о более слабых чародеях. Даже эту твою Энцилию я уже почти не вижу, да и самого Ренне с недавних пор — тоже: свежеиспеченная графиня Мейвенберг резво принялась за свою новую службу, и блокировка дальновидения в отношении великого князя теперь уже вовсе не такая дырявая, как было при этом зануде Сальве.

— Во-вторых же, мой друг, — назидательно произнес после небольшой паузы Шуа-Фэнь таким же тоном, каким он в былые годы распекал нерадивых студентов, — нас единицы, а простолюдинов и вообще натуралов — мириады. И если маг начнет заниматься тем, что подглядывать во все замочные скважины подряд, у него уже не останется времени ни на что другое, а всех скважин тех ему все равно не пересмотреть. Ну и, в-третьих, мы же не кричим на всех углах о том сокрытом, что смогли рассмотреть! Клятва Шалидора не позволяет, да и лорд Бýборек бдит в оба — сам ведь знаешь.

Его превосходительство лорд Буборек был главой дисциплинарной комиссии Конклава, и угодить под рассмотрение к его комиссарам не было ни малейшего желания ни у одного мага — себе дороже… Но к этому моменту экс-ректор уже подвел ленту событий в магическом окне к нужному моменту.

— Вот, посмотри!

В эту финальную сцену путешествия энграмцев по малоросскому тракту Нгуен вглядывался уже не раз и не два: нападение разбойников, ярчайшая вспышка в магическом диапазоне, и — пустота. Сплошная темнота без малейшего просвета: никаких следов присутствия Юрая, по крайней мере на земном уровне бытия.

— И что же мы видим? — назидательным \"профессорским\" тоном спросил донельзя довольный собой мастер Шуа. — Ничего. Ровным счетом ни-че-го, ни следов перехода на иной уровень, ни борозды телепорта, ни отпечатков телесной смерти… Абсолютный нуль: невеликие магические силы бедолаги исчерпаны до последней капли, и оставлять следы было попросту нечему.

— Собственно, именно об этом я и говорил, Учитель.

— А вот теперь мы попробуем посмотреть по-другому!

И старый волшебник, заговорчески подмигнув своему более молодому, но именитому собеседнику, одним резким движением стер всю прежнюю картинку и начал наносить в магическом окне новый грунтовой слой.

В магии \"прицельного дальновидения\" этот этап был, пожалуй, самым важным. Чем точнее совпадёт гамма стихий в подложке окна с собственной стихийной структурой отслеживаемого субъекта, а тем более — мага, тем сильнее будет пространственно-временной резонанс, тем четче и достовернее наблюдаемая картинка. И Нгуен с изумлением следил за тем новым \"фоном стихий\", который слой за слоем наносил сейчас его учитель: в нём не наблюдалось уже ничего похожего на профиль Юрая! Огонь — этот определяющий элемент бесследно сгинувшего посланника энграмского князя — был теперь едва различим, что позволило Фэню существенно усилить аспект тонкого эфира (две эти стихии, как доподлинно знает каждый маг, трудно совместимы друг с другом). И еще один новый, отчетливо проявившийся акцент — земля, с которой у энграмского героя были достаточно непростые отношения…. По мере того, как стихийная подложка окна становилась целостностнее и завершеннее, смутное подозрение Эффенди все более перерастало в уверенность.

— Учитель, теперь вы собираетесь искать самого себя?! Вы уже побывали там, на тракте?

— Был ли я там? Хороший вопрос, Нгуен. Очень хороший вопрос, просто-таки прекрасный: классических пример правильного вопроса, на который невозможно дать однозначный ответ. — Старый маг просто сочился гордостью и выражением довольства самим собой. — Да, разумеется, я там был, и в то же время меня там не было. Ну, скажем так: там был не я во плоти, но мой призрак.

— Ваш призрак? Позвольте, но ведь вы же еще живы!

— О да, друг мой, — расхохотался мастер Фэнь, одновременно заканчивая \"стихийную грунтовку\" окна дальновидения. — Пока что я еще жив и даже не сошел с ума, как бы об этом не мечталось многим и очень многим в нашем Круге Земель! Дело, видишь ли, в том, что это не спонтанный посмертный призрак, но — рукотворный. Моего собственного изготовления.

Шуа пристально посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Это была моя последняя разработка в Университете, прежде чем я ушёл оттуда. А поскольку я не сам ушёл, а скорее они меня \"ушли\", я счел себя вправе оставить эти мои маленькие хитрости при себе. И ни одна душа в магическом сообществе не только что не владеет этими заклинаниями, но и вообще не представляет себе такой возможности. Ни одна живая душа — за исключением тебя, с нынешнего момента.

— Спасибо за доверие, мастер. Может, и технологию заклинания заодно покажете?

— Может, и покажу. Но только не сегодня, не надейся: у нас еще много дел впереди. А если в двух словах, то именно в словах всё и заключено. При-зрак, как явствует из самого слова — это тот, кто при-сматривает и при-глядывает, отсюда заклинание и выстраиваешь. Но об этом в другой раз, а пока что — смотри!

И старый маг жестом показал на окончательно перенастроенное магическое окно. Теперь оно было уже не серым, а слегка фиолетовым, и показывало не человека и не какую-нибудь другую живую тварь, хоть разумную, хоть бессловесную… Нет, в створе дальновидения была видна только знакомая по прежней картинке проезжая дорога с подступающим по обеим обочинам лесом — пустая и безлюдная. Но на светло-фиолетовом фоне изображения отчетливо проступали теперь ярким зелёным светом следы былого магического удара и тени рухнувших на землю \"лесных братков\".

— А что же, мастер, Филофеев посланник этого не увидел? Этот, как его… Аберденн?

— Абердин, если уж на то пошло. Нет, он этих следов не увидел, а если бы даже и увидел — то вряд ли взял бы в толк. Аспирант, мальчишка, что с него взять?! Ведь даже и мне это было очень непросто. Но если присутствуешь там только своей ментальной сущностью, призраком, а не телесно, то можно гораздо меньше беспокоиться о наполнении собственной утробы и больше — о том, как изловчиться и проявить следы чужой магии. Вот я и дал себе труд внимательно вглядеться в отпечаток сил именно там, на месте. Издалека же этого не увидишь, в чем ты самолично и убедился. Ну, а что скажешь теперь?

— А скажу я, пожалуй, вот что: поскольку телепорт был интуитивным и неуправляемым, то по логике вещей он должен был пойти в направлении, прямо противоположном удару. То есть, имело бы смысл поискать на северо-востоке.

— Молодец, дружок. Возьми с полки пирожок! — Шуа-Фэнь просто-таки упивался возможностью \"походить ногами\" по Верховному Магу империи Чжэн-Го и не упускал ни малейшей возможности подколоть его сиятельство. Старческое усиление характера, как известно, ни волшебством, ни докторами не лечится. И почтенный возраст бывшего ректора Магического Университета, нисколько не умалив его чародейских способностей, изрядно прибавил мэтру желчности и ехидства… Но по существу дела старик-учитель всегда говорил мудро и чётко, так что Нгуену не оставалось ничего иного, как пропускать подколки старого мага мимо ушей и внимательно слушать всё остальное. Уже одна только методика создания собственных двойников-призраков, если удастся ее получить, сполна окупила бы и затраченное время, и зуд ото всех этих мелких укусов по самолюбию. Тем более, что у старика в рукаве, судя по всему, были припрятаны и другие тузы…

— Ну и как ты полагаешь, дружок, попробовал ли это твой учитель — поискать на северо-востоке?

— Полагаю, что мастер не только поискал, но и нашел. В противном случае вы и не стали бы поднимать этого вопроса.

— И тут мы с тобой, малыш, снова натыкаемся на ту же самую мотыгу. Что-то я определенно нашел, вне всякого сомнения. Но весь вопрос в том, что же именно я сумел найти. Вот оно, единственное подозрительное место, которое мне удалось отыскать в интересующей нас стороне. Прошу любить и жаловать: какая-то поляна в Бородаевой роще. И много ли здесь разберёшь?

Действительно, если весь остальной лес был окрашенного сейчас на проекции дальновидения в иссиня-фиолетовый оттенок, то эту поляну заливала слепящая белизна, свидетельствуя о магическом выплеске немыслимой силы. Но след неизвестной магии был при этом настолько ярок, что не позволял разглядеть никаких деталей.

— Боги мои, я и не представить себе не мог, что такое возможно, Фэнь!

Теперь, когда речь зашла уже не о далеко идущих планах на будущее, а о сегодняшнем состоянии магии в мире и рисках, связанных с появлением неопознанного источника Сил колоссальной мощности, весёлую игру в послушного и покорного ученика пришлось отбросить напрочь. Всё-таки Верховным Магом государства и несменяемым членом Конклава оставался пока что именно Нгуен Эффенди, и этой ответственности с него никто не снимал.

— У вас есть представление об источнике этой Силы, мастер? Я полагаю, что даже собравшись все впятером, мы не смогли бы явить миру ничего подобного.

— Все впятером? Боюсь, что всем впятером вам в нынешнем раскладе уже и не собраться! Поскольку похоже, что по крайней мере один из пяти старейшин уже стал на сторону этого нового игрока — или, по крайней мере, близко с ним познакомился. Только лишь из-за немыслимой магической мощи источника нашей неведомой Силы мне удалось разглядеть еще один её след. И где бы вы подумали, Ваше Сиятельство? В резиденции Всесвята. Да, она предельна закрыта от внешнего магического проникновения — так же как, к примеру, и твоя, Нгуен. Но всплеск Силы в его тереме оказался настолько мощным, что пробил эту защиту и стал заметным снаружи, открывшись для моей проекции… Ну, в смысле — оказался виден призраку, — уточнил Шуа-Фэнь, заметив легкое недоумение в глазах своего бывшего ученика.

— То есть, Всесвят к этому каким-то образом причастен?

— Вне всякого сомнения. Хотя Сила эта, если внимательно присмотреться, на удивление непроявленная и чисто белая: она не несет на себе ни одного из базисных цветов, тогда как все мы прекрасно знаем, что пять сил Круга Земель отмечены каждая своим цветом, сообразно порождающим их стихиям.

— Внешняя сила? — Вопрос Нгуена прозвучал резко и отрывисто, напоминая скорее приговор.

— Единственный вариант, который видится мне возможным. Либо с верхних уровней мироздания, либо с нижних. Но рискнул бы предположить, что все-таки с верхних.

— И что из этого следует, мастер?

— А вот это уж тебе решать, дорогой мой, это ты у нас начальник. А я — ну, если и не дурак, то уж точно на заслуженном отдыхе. Но по моему мнению, если тебе интересно его выслушать…

— Я весь внимание, Учитель. — Нгуен изящно и непринужденно лавировал между ролями властного архимага и почтительного ученика, в каждый момент выбирая такой тон, который был ему сейчас удобен.

— Так вот, возвращаясь к Юраю-Отшельнику. Каким-то боком он оказывается приобщен и к Силе верхних уровней, и к Всесвяту… И я опасаюсь, как бы наш блеф не оказался в конечном итоге вовсе даже не блефом, а реальностью. Во всяком случае, готовиться надо и к такому варианту тоже. Первым делом получить профиль этого его сопровождающего…

Верховный маг на мгновение задумался, но последовавшая за этим характеристика оказалась предельно краткой и исчерпывающей

— Барон Зборовский. Днем краснобай и рубака, а по ночам — герой-любовник и, кажется, еще и вампир впридачу

— Н-да? — задумчиво хмыкнул Шуа. — Так вот, я думаю, что прежде всего можно постараться проследить путь этого Зборовского. Он, конечно, не маг, и чтобы его запеленговать, придется изрядно потрудиться. Но именно поскольку он не маг, то от Юраева блиц-волшебства на малоросском тракте мог и не пострадать: удар же был направлен не на него, а к сопутствующему хлопку магического возмущения натуралы не восприимчивы.

Шуа-Фэнь сделал короткую паузу, чтобы убедиться в том, что верховный маг готов слушать его и дальше, после чего продолжил.

— Это первое. Второе — присмотреться повнимательнее к нашей душке Энцилии. На прямой контакт, может быть, пока и не выходить, но присмотреться всенепременнейше, и повнимательнее. И третье, если выяснится, что Юрай всё-таки жив и продолжает свой путь… Нам нужен будет свой человек в его окружении — призраками-наблюдателями здесь уже не обойтись. Маг или не маг, решать тебе, но найти подходящего парнишку и подвести его к Юраю необходимо в любом случае. Станем ли мы помогать \"последнему иодаю\" или же, наоборот, решим его тормозить — наш человек в его команде будет нужен во что бы то ни стало… Эй, Ваше Сиятельство, ты еще здесь?!

Действительно, Нгуен Эффенди автоматически продолжал еще слушать и запоминать на будущее этот своеобразный \"Меморандум Фэня\", но мыслями был уже где-то далеко. И причем не только мыслями, но и чем-то гораздо более телесным тоже. Была у верховного мага одна особенность, своеобразная и незатейливая: в минуты крайнего напряжения мысли, в острые моменты принятия важных решений, ему начинало отчаянно хотеться женщину. Просто и банально — бабу. И хотелось при этом настолько, что ни о чем другом он уже был не в состоянии и помышлять. Но зато поутру, начисто опустошив семенники и до предела исчерпав свою мужскую силу, маг снова возвращался к проблеме вчерашнего вечера — и правильное решение находилось само собой, едва ли не мгновенно.

В такой \"особенности\", стало быть, можно было отыскать и положительные моменты. Если не для волшебника, то по крайней мере для политика — а уж быть политиком Верховному Магу любой державы полагалось просто по должности. И после недолгих размышлений Эффенди раз и навсегда принял для себя решение даже и не пытаться бороться с этой своей \"причудой\", а наоборот — использовать в своих целях.

— Что, командир, прилечь на кого-нибудь захотелось?

Метод, при помощи которого Его Сиятельство Нгуен изволили решать важнейшие дела, давно уже вошел в легенду. И у тех, кто был заинтересован в его помощи, всегда находились поэтому подходящие служанки, или подруги с легким нравом, или подчиненные — как это случилось, например, в последний раз в Вильдоре, когда у супруги Великого Князя немедленно обнаружилась пара пригодных к делу фрейлин. Но сейчас, в одиноком жилище престарелого Шуа…

— Понимаю, друг мой, понимаю и принимаю. Я бы порекомендовал \"Цветок сливы и золотую вазу\". Это — лучшее заведение в городе, а тамошняя \"первая леди\", Минь Гао, не только искусна в музыке, танцах и любовных утехах, но еще и существенно умнее, чем притворяется. Так что удовлетворит самый изысканный вкус. Уж не знаю, насколько соответствуют истине россказни о том, что в ней обрела перерождение которая-то из блистательных наложниц одного из прежних императоров, или даже одна из младших принцесс… Но сам по себе факт, что такие слухи ходят, говорит о многом. Так что — счастливо отдохнуть, Твое Сиятельство!

И старик не удержался-таки от маленького саркастического укола на прощанье:

— Может, и заодно шестой элемент ненароком отыщется… У эдакой-то красотки да между ног, чтобы да не отыскать?!

25. Триумф подкрался незаметно

— Бац! Хряп!! Вщи-и-ить!!!

Ослепительно блещущие шары с треском врезались в стволы вековых дубов, в мгновение ока переламывая напополам молоденькие берёзки и серебристыми всполохами осыпаясь по зеленеющей даже в эту осеннюю пору хвое елок и сосен.

— Какого лешего!

Леший, выглянувший было из-под коряги — поглядеть, что же это за раззор творится в подведомственном лесу, а может, и навести порядок при случае, — ловко увернулся от летевшего прямо на него сгустка холодного огня и с воплем \"Матушки, ну чисто ведь смертоубийство!\" забился обратно к себе в нору.

— Не-е, щас я вам всё тут переломаю к ядрене фене! И егерей ваших с лесничими в гробу видала: до конца недели я все еще считаюсь фавориткой Великого Князя, и пусть хоть один из этих сукиных сынов посмеет мне хоть слово сказать!

Гнев леди д\'Эрве был страшен и неистов. Конечно, какой-нибудь мизантроп и женоненавистник назвал бы это скорее бабской истерикой, но произнести такое вслух рискнул бы только издали и шёпотом: если жечь княжеский лес Энцилия все-таки воздержалась, пожалев его красоту и ограничившись холодным огнем, прозводившим сравнительно мелкие разрушения, то по какому-нибудь злопыхателю из числа двуногих она вполне могла бы сейчас шандарахнуть и самым что ни на есть горячим файерболом. Чтобы служба мёдом не казалась, типа.

— Уй-юий!

\"Прекрасно, вот и одной просекой больше в лесу стало! Сейчас я вам всем покажу, что такое настоящая высокая магия и на что она способна. А в храме вы меня в следующий раз увидите, когда отпевать будете — и не раньше!\"

…..

Когда Энцилия ощутила внезапное прикосновение мужских рук, властных и одновременно предельно деликатных….

Да, именно оно — это прикосновение десяти унизанных перстнями тонких пальцев к ее обнаженным предплечьям — смогло совершить то, чего так и не добился перед этим зычный, твердый и повелевающий голос, уже некоторое время зудевший в ушах волшебницы: Энси пришла в себя и снова обрела равновесие. Нет, не пресловутое Великое Равновесие мироздания, с двух боков подпираемое жрецами и магами, но всего лишь свое собственное, маленькое и простенькое равновесие существа, предпочитающего стоять на двух ногах, сохраняя руки свободными для более возвышенных дел — вместо того, чтобы, подобно бессловесным и четырехлапым братьям нашим меньшим, цепляться ими за землю, дабы не упасть.

Однако же, пусть и прийдя в себя, но еще какое-то время Энси предпочла глаз не открывать, продолжая оставаться для окружающих всё ещё впавшей в обморок… Или зачарованной? Да хотя бы и оглашенной — не в терминах дело. Главное — в том, что она выторговала у ситуации несколько лишних минут на то, чтобы собраться с мыслями и попытаться понять, что же именно произошло только что в ритуальном храмовом зале. Призошло причем на ее глазах и даже более того, при ее непосредственном участии. А для начала — хотя бы внимательно вслушаться в ту речь, которую толкал сейчас монсиньор Винтезе: вне всякого сомнения, первосвященник должен был и сам что-нибудь объяснить. Пусть даже не ей, но хотя бы своей пастве. \"Покамест мы внимательно послушаем, а разбираться уже потом будем\".



— Возлюбленные братья и сестры мои, служители и служительницы Господина нашего Тинктара! — вещал тем временем жрец слегка дрожащим от возбуждения голосом. — Возрадуемся превелико, ибо близятся сроки свершений. Сегодня…

Монсиньор сделал многозначительную паузу.

— Сегодня всемогущий Вершитель Судеб воспослал нам великое знамение. Знамение, смысл которого — во всей полноте его — нам еще предстоит осознавать и прояснять. Но главное ясно уже и сейчас: ныне мы удостоились лицезреть воочию то, о чем говорится в Багровой Книге Пророчеств. То откровение, которое мы годами пытались постигнуть разумом и молитвой; та мудрость, кою тщились мы понять как иносказание — сегодня она наполнилось реальностью и свершилось въяви. Ибо сказано: Настанет час, и тьма обратится светом. Приидет миг, когда в торжестве мрака возродится свет новый, и негасимым пребудет пламя его.

С этими словами жрец легонько нажал ладонями на плечи Энцилии, аккуратно разворачивая ее лицом к пастве, и волшебница сочла за лучшее открыть глаза.

— Нам не дано прозреть божественный замысел во всей его полноте, — продолжал жрец. — Но свершилось то, чему предначертано было свершиться. И если Господь наш Тинктар, Творец Совершенного, избрал провозвестницей воли своей не одну из преуспевших во служении жриц — нашего ли храма, любого ли другого, воздвигнутого во славу Его… Если он нарёк возлюбленной невестой своей именно ее чародействующую милость, леди д\'Эрве — дипломированную волшебницу, казалось бы, бесконечно далёкую от служения культу… Если таков выбор Его — значит, в этом сокрыт высший смысл, пред которым мы можем лишь благоговейно склониться в смиренном поклоне. Так почтим же, возлюбленные чада мои, сию избранницу Вершителя нашего и провозвестницу грядущих Свершений.

Мдя-а-а… Не сказать, чтобы всё происходящее Энси хоть сколько-нибудь нравилась. Если говорить по правде, то она была просто ошеломлена. Оторопела. Уж чего-чего, а подобного развития событий ей и в страшном сне не приснилось бы. Единственное, что ей в её теперешнем состоянии оставалось — так это постараться не принимать происходящее близко к сердцу. И она принялась напропалую и цинично богохульствовать, благо среди студентов-чародеев занятие сие издревле было одним из наилюбимейших: \"Ну что, радость моя, Великого Князя тебе мало показалось?! С самими богами теперь трахаться будем? Не, а чё, прихватим Армана заодно и устроим групповушку, чего ж мелочиться-то? Ну просто-таки божественную групповушку забацаем, в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова…\"

К счастью для волшебницы, даже столь охальные размышления в святая святых храма сошли ей с рук — ни тебе столпа подземного пламени, ни разверзшегося пола, ни обвала с землетрясением… Более того, в голове у Энцилии наконец-то начало слегка проясняться. А осознав, что ее магические способности остаются свободными и никакое поле сопротивления им все еще не препятствует, девушка прежде всего быстренько поставила простейшее заклинание \"прозрачной стены\". Благо, такое заклинание можно было произвести одной лишь силой мысли, не махая при этом руками и не совершая вообще никаких телодвижений: поклонение поклонением, а дразнить храмовых гусей демонстративным колдовством на глазах у всей жреческой толпы ей пока что совершенно не улыбалось Но теперь девушка уже могла совершенно отстраненно и едва ли не равнодушно наблюдать за тем, как жрецы и жрицы один за другим склоняются к ее ногам в низком поклоне, прежде чем выйти наружу из ритуального зала. А затем — всё так же отстраненно и бесстрастно позволила монсиньору Вантезе отвести себя наверх, в его пастырскую келью. Не делать никаких резких движений было сейчас, пожалуй, самой мудрой и правильной тактикой, а лишняя чашечка кофия ей бы сейчас не помешала в любом случае. Тем более что никаких похотливых притязаний со стороны приора храма ожидать не приходилось: он, как всем было доподлинно известно, предпочитал мальчиков.

— Ну что же, леди Энцилия, мои видения и озарения последних недель оказались боговдохновенной истиной, — проникновенно и с чувством, но при этом еще и с изрядной долей озадаченности произнес верховный жрец после того, как Энси сделала первый глоток обжигающе горячего и бодрящего напитка, заботливо принесенного всё той же сестрой Тиорессой. Окончательно приходя в себя и собравшись с силами для концептуального разговора с главным жрецом. Впрочем, разговора как такового все равно не получилось, ибо монсиньор решил ограничиться монологом.

— Да, моя прекрасная леди, вы воистину избраны Тинктаром. Пусть следуя иным путём, пусть направляясь совсем в другую сторону — но волею божественной вы оказались на моей тропе и, более того, далеко впереди меня. О многом хотел я поговорить с вами сегодня, о многом расспросить… Но пред столь явно выраженной волей Господа нашего Тинктара я просто склоняю голову. Не учить вас следует мне отныне, однако же учиться у вас. И посему позвольте лишь донести до ваших ушей единодушный вердикт жреческого сословия.

Здесь голос верховного жреца ощутимо прибавил торжественности и официальности.

— Конгрегация служителей Тинктара полагает сложившуюся практику почитания Создателя как высшего и старшего из двух богов противной духу и букве Веры, а также нарушением основополагающего принципа Высшего Равновесия. Не впадая в ересь единобожия и отвергая ложное учение Мах\'атона и махатонианцев об Армане и Тинктаре как о двух ликах одного якобы божества, мы не можем тем не менее согласиться и с противопоставлением Двух Богов как старшего и младшего, почитая их скорее как божественных близнецов.

Его Преосвященство отхлебнул глоток из своего стакана и продолжил, теперь уже более тихим и вкрадчивым голосом:

— Почитая пока что, разумеется, в своих внутренних службах, открытых лишь посвященным. Ибо ни власть предержащие, ни простолюдины воспринять эту мудрость сегодня, увы, еще не готовы.

Монсиньор Вантезе внимательно заглянул в глаза Энцилии и уточнил: \"Пока не готовы\", старательно выделив интонацией слово \"пока\".

— Конгрегация полагает также, что пять основополагающих элементов мироздания невозможно разделить между сферами ответственности Двух Богов, не нарушая при этом равновесия. Именно поэтому миссия господина Юрая и барона Зборовского находит у служителей Тинктара определенное понимание и, возможно, даже одобрение. А посему вы, миледи, и ваши товарищи в случае необходимости можете рассчитывать на помощь и сотрудничество храмов Тинктара и жрецов его. Как здесь в Энграме, так и повсеместно в Круге Земель.

Заметив удивление в глазах своей собеседницы, жрец откровенно и широко улыбнулся.

— Смею уверить, миледи: хотя мы — в отличие от вас и ваших волшебствующих коллег, — и не владеем магической техникой передачи мыслей на расстоянии, но у служителей храма есть свои способы доносить наши суждения, чаяния и упования из одного храма в другой. Если и не столь быстрые, но не менее надёжные, ваша чародействующая милость. Равно как и проникать в помыслы властителей и в их повеления подданным — в чем вы, надеюсь, сегодня имели явственную возможность убедиться.

Последние слова Вантезе прозвучали ударом молота, заколачивающего последний гвоздь в крышку гроба Мироздания. С другой стороны, а чего иного следовало бы ожидать от верховного жреца Последнего Бога, Бога-Завершителя?!